Жанр: Драма
Рассказы
...щим
нянькам и подобают.
- Вот смотри, началось! - сказал Мур. - Видишь, дым пошел?.. Вон,
сквозь крышу.
- Сквозь крышу? - пробормотал Ричард. Он прищурился и вдруг крикнул,
сам не свой от удивления: - И правда, дым над крышей!
- Это не из трубы, - с уверенностью проговорил Мур.
- Да, он голубой!
- Правильно, голубой... и сейчас все взлетит... взорвется... Крыша
взлетит! - Мур подпрыгнул от восторга. - Говорил я тебе, взлетит! Это все
химия. Там ключом кипело.
- А дома есть кто-нибудь? - спросил Ричард.
- Мур! Мур! Иди сюда! Сию минуту иди!
- Ричард! Мастер Ричард!.. Ну подождите, влетит вам от меня!
- Все дома, кроме папы.
- Вот их всех и убьет, - сказал Ричард, широко открыв глаза.
- Они не в детской. Они в нижнем этаже.
Ричард на минуту задумался. Потом сказал: - Все равно их убьет.
- Да они внизу! - во весь голос крикнул Мур.
- Это все равно, - нетерпеливо ответил Ричард. Начался спор. - Ты
понимаешь? Когда что-нибудь летит вверх, оно потом падает вниз.
Сердито нахмуренные брови у него разгладились, нижняя челюсть отвисла.
Он сам не понял, каким образом слово "вниз" сорвалось у него с языка
следом за словом "вверх".
- Нет, не все равно! - яростно крикнул Мур. Он даже не заметил, что его
приятель перестал спорить. Но Ричард продолжал молчать, и тогда до Мура
дошла его последняя реплика, и он пробормотал тихо и неуверенно: - Мама в
гостиной.
Ричард просиял. Он вдруг крикнул: - Понимаешь, Мур, когда что-нибудь
летит вверх, оно потом падает вниз!
- И дом тоже? - Мур удивленно поднял брови и посмотрел на дым.
- Конечно, глупая твоя голова! - Ричард затянул нараспев вновь открытую
истину, полную таинственной противоречивости: - Сначала вверх, а потом
вниз! Это каждому ясно.
- Дом у нас крепкий, - сказал Мур. - Его в хорошие времена построили.
- И все равно упадет вниз. Понимаешь? Обязательно упадет и убьет всех
до единого. И твою маму, и всех-всех!
Мур не сводил глаз с дома, и ему вдруг стало страшно. Нижняя губа у
него отвисла. Он чуть было не вскрикнул. В восторге от своего открытия,
Ричард забыл обо всем на свете. Он торжествующе взглянул на Мура и сказал:
- Сначала вверх, а потом вниз. А как же иначе?
Мур покраснел и хмуро уставился на дом. Потом сказал: - Он не взлетит.
- Да ты только что сам так говорил!
- А вот не взлетит, - решительно отрезал Мур. Он сжал кулаки и
насупился. - Не взлетит...
- А дым?
- Ну и что? Это... это из трубы.
- Ричард, ты идешь сюда или нет?
- Мур, тебе что сказано?
Мальчиков рванули в разные стороны и оттащили друг от друга. В воздухе
наперебой звучали сердитые женские голоса. Ричард, которого поволокли за
руку по траве, крикнул Муру: - Сначала вверх, а потом вниз!
Мура вывели на аллею, встряхнув так, что у него голова пошла кругом. -
Хватит с меня этого неслуха, - говорила нянька. Она кипела от злости. -
Вот придем домой, сразу тебя к папаше отправлю. Говорят, ты маленький, не
научился себя вести, так вот" если ты еще не подрос, тебе порка хорошо
поможет.
Весь красный, с виноватым видом, Мур плелся за нянькой, бормоча себе
под нос: - Не взлетит он вверх, не взлетит. - Мур заговаривал дом, чтобы
он не взорвался.
Спустя минуту, поспевая за нянькиной юбкой, он оглянулся через плечо на
дом. Дом стоял на месте. Мур подскочил с серьезным, сосредоточенным видом,
потом побежал вперед, горделиво поднимая колени и выпятив живот. Он был в
восторге от самого себя. Он спас своей матери жизнь.
Джойс Кэри.
В ногу с временем
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - Е.Суриц.
В кн.: "Джойс Кэри. Радость и страх. Рассказы". М., "Прогресс", 1980.
OCR & spellcheck by HarryFan, 5 November 2001
-----------------------------------------------------------------------
Тьютин, отец троих детей, после шестнадцати лет брака сошелся со своей
секретаршей, восемнадцатилетней Филлис, и попросил развода. Жена, Клэр,
женщина разумная, сразу покорилась судьбе.
- Если ты считаешь, что нам надо расстаться, - сказала она печально, но
без всякой горечи, - тут уж ничего не поделаешь. Глупо удерживать тебя
силой. Ты бы только возненавидел меня, и никому бы лучше не стало.
Но когда известие о предполагаемом мероприятии дошло до тещи в далеком
Йоркшире, та тут же разразилась письмом, что-де это ужасно и гнусно и
она-де этого не потерпит. Старая миссис Бир была вдова священника,
низенькая, крепкая, с тяжелой челюстью и красным лицом - очень склочным и
сердитым лицом. Правда, было в ней, конечно, и что-то жалкое. Блеклые
глазки сразу выдавали, что старуха давно догадалась, что по-настоящему она
никому не нужна.
Похожие лица встречаешь на боксе кой у кого из секундантов и среди
публики, такие всю жизнь провели на ринге, ничего не достигли, кроме
сплошных нокаутов, но не отстают от игры - заключают пари, нашептывают
советы либо подставляются в спарринге под кулаки восходящей звезде.
Зять относился к ней с юмором, если только она не доводила его бог
знает до какого состояния своими внезапными налетами и нелепыми
указаниями. Всякий раз, например, когда рождался ребенок, она застревала в
доме и влезала буквально во все - распоряжалась, не желала никого слушать
и со всеми спорила, начиная с врача и кончая временной нянькой.
Ну а с этим разводом она просто превзошла себя. Уж кажется, Клэр ей все
объяснила в письме, но нет, примчалась без всякого предупреждения,
ворвалась к Тьютину на службу и - прямиком к столу с зонтиком наперевес:
- Что это еще за глупости насчет развода?
И притом в присутствии секретарши - та как раз писала под диктовку, -
не Филлис, конечно, Филлис уже не была секретаршей. Положение будущей
миссис Тьютин ее обязывало. Она поселилась в милой квартирке в новом доме
в Мейфэре и занялась покупками. Новая секретарша выдвинулась из простых
машинисток, она была пятидесятилетняя вдова - миссис Бейтмен, - у нее были
черные усы, и она основательно косила. Филлис считала, что на нее вполне
можно положиться.
Но все равно Тьютину не хотелось обсуждать при ней такие деликатные
вещи. Он открыл уже рот, чтобы попросить ее выйти, но не тут-то было,
миссис Бир ткнула зонтиком в стол и раскричалась:
- Разводу не бывать!
- Мамочка, успокойтесь, мы все обсудили с Клэр и пришли к общему
выводу, что так продолжаться не может"
- Очень даже может! Придется - и прекрасно будете продолжать!
Миссис Бейтмен все еще держала блокнот; тут она выронила ручку. Тьютин,
человек добродушный, терпеть не мог ни с кем ссориться, он взял себя в
руки и сказал:
- Конечно, все не так-то просто.
Фрэнк Тьютин был человек добрый, гуманный человек. Его ужасно
нервировали семейные неприятности. Он сознавал, как мучается жена,
сознавал, что все может еще отразиться на детях. Он просто дрожал, он
говорил, как бы распад семьи им не повредил. Он очень ответственно
относился к разводу.
Он часами советовался с Клэр, взвешивал все "за" и "против" - чувства
Клэр, свои чувства, чувства детей, чувства Филлис и право каждого на
бережный подход. Сначала он иной раз просто терялся, сомневался, что
развод может что-то решить. Но потом успокоился; второстепенные мелочи
отступили перед основополагающими принципами - выяснилось, во-первых, что,
если родители не ладят, но остаются вместе, как объяснил Фрэнку психиатр,
с которым он консультировался лично, - это хуже для детей, чем жизнь с тем
или иным родителем, всецело посвятившим себя их воспитанию после развода;
во-вторых, что обстановка дома делается для Тьютина с каждым днем все
более трудной, ненормальной, невыносимой; далее, что нельзя обижать
единственное безвинное существо - бедную крошку Филлис; и наконец, у
Фрэнка с Клэр позади были долгие годы счастья, и не могло же так
продолжаться вечно.
Клэр в эти трудные дни оправдала все ожидания Фрэнка. Будучи женщиной
умной и тонкой, она глубоко его понимала.
И вот, когда с разводом все так культурно утряслось, когда Клэр
согласилась позвать Филлис в дом и подробно с ней переговорить (Клэр
изумительно приняла Филлис, такую юную, озабоченную, растерянную,
влюбленную до безумия, Филлис в ней уже просто души не чаяла), когда она
согласилась на скромную денежную поддержку и разрешила Тьютину в любое
время видеться с детьми, вламывается эта миссис Бир, как допотопное
какое-то чудище, удивительно толстокожая, резкая, нечуткая. Вламывается и
обзывает его эгоистом.
Собственно, к несчастной старухе и претензий быть не могло. Она выросла
в ту суровую, грубую эпоху, когда о психологии и не слыхивали, когда
нравственные критерии буквально отбрасывали, как мякину, когда людей
делили только на хороших и плохих и знали один-единственный вид брака -
без всяких осложнений, разве что характер кухарки, испорченная канализация
и в крайнем случае месячные счета.
Он решил было не обращать внимания на миссис Вир, но тут он
почувствовал какие-то неполадки с желудком. Что такое? Опять расстройство.
В самом начале этого кошмарного периода у него уже было расстройство
желудка. Клэр за него очень беспокоилась, вызывала врача, врач сказал, что
ему совершенно нельзя волноваться. Но как тут не волноваться? Он же не
каменный. Опять неприятности, сплошные неприятности. Старуха, наверно, уже
виделась с Клэр. И мало ли чего она ей наговорила! Клэр, конечно, не
принимает ее всерьез, но она привязана к матери. А миссис Бир никогда еще
не вела себя так невозможно. У него совсем схватило живот; он вдруг
вскочил и бросился домой. Он ужасно гнал машину, два раза вырвался на
красный свет. Ему почему-то взбрело в голову, что Клэр забрала детей и
ушла. Он влетел в дом, как из пушки.
Ох, слава богу!.. Клэр, как всегда, сидела в углу гостиной за счетами.
Она подняла на него кроткий, слегка озадаченный взгляд, покраснела,
спросила:
- Что случилось? Я тебе зачем-то нужна?
- Нет, милая. - Тьютин перевел дух и взял себя в руки. - Нет, ничего.
Между прочим, твоя мама в городе. Она недавно заскакивала ко мне на
службу.
- Да, она и тут была.
- О, представляю, она, конечно, тебе расписывала, какой я гнусный
эгоист.
Клэр молчала. Тьютина наконец взорвало:
- Эгоист, ничтожество, маменькин сынок!
- Ну, мама вообще-то довольно...
- Значит, ты считаешь меня гнусным эгоистом?
- Конечно, нет, Фрэнк, ты же знаешь. Ты с самого начала проявлял
чуткость. Ты старался никого не обидеть.
- Да, но особенно себя, маменькиного сынка.
- Причем тут это? Я ничего такого...
- И все же ты не стала с ней спорить.
- Мама в ужасном состоянии.
Но Фрэнк знал свою Клэр. Он замечал, когда ей хоть чуть-чуть бывало не
по себе, и он угадал по ней, что она не совсем готова признать полное
отсутствие эгоизма в его побуждениях.
Собственно, он и не отрицал, что исходил отчасти из личных своих
интересов. Но ведь и Клэр соблюдала свои. Кто-кто, а он не собирался ее
осуждать. А как же иначе? Это уж был бы вызов современным моральным
требованиям; теперь просто не принято пренебрегать душевным здоровьем,
психически распускаться, это как элементарная гигиена. Тот, кто поступает
наперекор общим устоям, кто не заботится о своем нравственном состоянии,
как о состоянии физическом, - по существу, дурак и вдобавок еще эгоист.
Человек обязан беречь себя не только ради себя, но и ради близких, а ведь
никто, как он сам, не знает его внутренних насущных запросов.
Они с Клэр уже давно договорились, что ничего бы не было, если б не
Филлис. А тут уж дело решенное, он не в силах ее потерять, это немыслимо.
Она его обожает. Бедная девочка на него не надышится. На шестом, слава
богу, десятке его посетило новое, трепетное чувство и озарило всю его
жизнь.
Он даже забыл, что такое любовь, пока не явилась Филлис. И вот он обрел
вторую молодость, еще лучше, прекраснее первой, ибо теперь он научился
ценить свое счастье.
И он заявил Клэр резким, можно сказать, угрожающим тоном:
- Ну, я вижу, она тебя обработала, но мне совершенно безразлично, что
ты обо мне думаешь. Учти, если ты не дашь развода, я просто уйду - Филлис,
бедняжечка, на все готова.
- Что ты, я тебе дам развод. Это мама не понимает насчет... ну,
современных взглядов.
Тьютин ее даже не поблагодарил. Он совершенно разочаровался в Клэр.
Конечно, она во многом разделяла тещино мнение. Шестнадцать лет
счастливого брака показались ему годами сплошного обмана. Он ужасно
расстроился. Мысль, что Клэр все время смотрела на него критически, была
непереносима. Он больше не мог оставаться в этом доме.
Он выскочил на улицу и бросился к Филлис. Он вдруг испугался, как бы
несносная теща уже не побывала у нее, и сейчас ему во что бы то ни стало
нужно было устранить малейшую возможность размолвки с Филлис из-за
пустячного расхождения в вопросе о покупке норкового манто. Филлис
считала, что будущей миссис Тьютин норковое манто совершенно необходимо.
Тьютин был в этом не вполне убежден.
Он столкнулся с миссис Бир в дверях. Филлис же была в ужасном
состоянии. Красная, заплаканная, возбужденная и даже, надо признать,
несправедливая. Она, например, на него набросилась. Зачем он напустил на
нее эту старую стерву? Полчаса тут сшивалась, торчала бы еще, если бы он
не прискакал, орала на нее буквально как на уличную девку. Этот номер не
пройдет!
- Минуточку, Фил, я даже не знал, что она собирается в Лондон.
- Так откуда ж она адрес взяла?
- На службе, наверное.
- Ну да, ты всегда ни причем... Ну чего уставился? Сделай что-нибудь.
Меня шлюхой обзывают! Она сказала, я тебя только на том словила, что ты
слаб на передок!!
- Не обращай внимания, она просто старая ду...
- Да, не обращай! - завизжала Филлис. Она надвигалась на него, скрючив
пальцы. - У-у, старый, жирный идиот...
Была ужасно неприятная секунда, когда он подумал, что она начнет его
царапать. Но она не стала, наверное ноготь побоялась сломать; только еще
раз взвизгнула и забилась в истерике.
Потом даже норковое манто не показалось ей достаточным возмещением
ущерба, нанесенного тещей Тьютина.
Филлис очень тонко чувствовала свои права. Она не раз спрашивала у
Тьютина, согласен ли он, что они живут в свободной стране, и он горячо
соглашался. Он не забыл этих ужасных слов - "старый, жирный идиот". Он
боялся снова обидеть Филлис. В душу его вообще даже закралась тень
сомнения в их будущем блаженстве с этим очаровательным ребенком.
Правда, планов своих он не менял. Чувство собственного достоинства не
позволяло ему примириться с коварной Клэр.
А Клэр оказалась человеком слова. На развод они подали, и миссис Бир,
опять несолоно хлебавши, пришлось убраться восвояси, в берлогу в северных
лесах. Через три недели, еще до рассмотрения дела в суде, Филлис
познакомилась с одним молодым помощником режиссера, который взялся сделать
ее кинозвездой. На мебель Тьютина они уехали в Италию и сняли домик прямо
рядом с любимой киностудией помощника режиссера на норковое манто.
Тьютин не вернулся к Клэр; взаимопонимание было подорвано. Уже не было
прочной основы для душевной близости, а без взаимного доверия отношения
становятся вымученными, натянутыми; брак превращается в фарс. Клэр сама
пришла к нему с повинной. В конце концов ей удалось его убедить, что
необходимо за ним присмотреть после этой ужасной катастрофы.
Он был совершенно сломлен. Он людям в глаза боялся смотреть, ни с кем
не виделся. Он пренебрегал моционом и слишком много ел. Он весь поседел,
сразу обрюзг, испортил фигуру, стал выглядеть пожилым каким-то пентюхом.
Но благодаря заботам Клэр сон и пищеварение у него постепенно наладились.
Все это было семь лет назад. На днях один гость, новый знакомый,
проведя у них уик-энд, поздравлял Тьютина с тем, что у него такая
счастливая семья, очаровательная жена, милые детки. И в пьяно-восторженном
письме благодарил за неизгладимое впечатление.
Юнец, видно, метил в фирму к Тьютину и хотел к нему подольститься.
Тьютина только насмешили его комплименты. Но вдруг он сообразил, что в них
есть известная доля правды.
В конце концов, счастье его в основном заключалось в домашней жизни, а
счастье у него было, бесспорно, было. Как и когда все начало
восстанавливаться, он не мог бы сказать. Он этого не заметил. Он вообще
ничего не заметил. Романтики тут не было никакой - никакой трепетности.
Ничего похожего на мечты жениха и невесты, на вечный медовый месяц с
роскошными вечерами для разнообразия и на зависть друзьям; в общем-то,
даже наоборот - все было принятое, привычное, простое, обыкновенное, когда
привязанность сама собой разумеется, а страстные порывы излишни и даже
никому не нужны. Ну а вечера-то, они, может, и нужны, но какая же это
скучища, потеря времени, в общем-то, в ущерб семейному равновесию, покою и
счастью.
Пожалуй, Тьютин успешно справился с важнейшей задачей - построением
семьи. Как тонко он наладил отношения с Клэр, чтобы их совместная жизнь
могла продолжаться.
Ну а Филлис он однажды видел в кино, на выходной роли. Дело происходит
в ночном клубе, она хозяйка - он замирает, сердце ускоренно бьется, он
думает: "Я бы мог сейчас быть ее мужем и жил бы, как все эти пьяницы". Его
пробирает дрожь с головы до пят, и душу охватывает безграничное чувство
облегчения. Он благодарит свою счастливую звезду, что так удачно
отделался.
Миссис Бир стукнуло семьдесят восемь лет, она сгорбилась, стала щуплой
старушонкой, и личико у нее теперь маленькое, как у младенчика. Щеки уже
не горят сердито, а отдают румянцем загорелого сельского ребенка, не
трясутся, как у побитого, но задиристого мопса, а отражают какое-то
кроткое недоумение. Поднятые бровки, наморщенный лоб и поджатые губы будто
спрашивают: "И отчего молодежь так слепа и глупа, все с ума посходили, что
дальше-то будет?"
В Лондон она наведывается редко, да и то никому не мешает. Тьютины
пригревают ее, ни в чем ей не отказывают; она все больше раскладывает
пасьянс. Один только раз как-то, поцеловав на ночь детей и, видимо,
чересчур веселая, потому что пасьянс у нее получился подряд два раза, она
что-то такое бормочет Фрэнку, что вот, мол, как все опять хорошо после
того, как он отказался от своей затеи с разводом. Фрэнк даже вздрагивает -
он совсем забыл ее тогдашние штучки. Но она уже снова раскладывает карты,
и по выражению лица и даже по жестам ее он замечает, что она собою очень
довольна. Будто наслаждается победой.
Фрэнку это странно и обидно, он просто поражен. Неужели же несчастная
старушенция в самом деле вбила себе в голову, будто ее идеи хоть какое-то
отношение имели к "сохранению семьи" - ведь она, безусловно, так это
называет? Неужели она всерьез воображает, будто люди не изменились за
последние пятьдесят лет, и не может взять в толк, что представления ее
сверстников конца века, когда психологии еще и в помине не было, теперь по
меньшей мере несколько устарели? Да имеет ли она хоть малейшее понятие о
комплексах, в каких пришлось им с Клэр разбираться, о чисто индивидуальных
мотивах, вообще о задачах, для решения которых ее допотопная моральная
элементарщина пригодна, как гаечный ключ для часовщика?
Старуха все раскладывает карты, и Фрэнка даже подмывает ей сказать, что
в вопросе о разводе он с ней совершенно не согласен, но тут же он думает:
"Пускай себе тешится иллюзиями, бедняжка".
Миссис Бир кладет красную десятку на черного валета, открывает туза,
поднимает взгляд и ловит взгляд Фрэнка. Она улыбается и кивает с
откровенным торжеством.
Фрэнк улыбается ей, как ребенку, живущему в мире фантазий.
Джойс Кэри.
Слава луны
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - Н.Волжина.
В кн.: "Джойс Кэри. Радость и страх. Рассказы". М., "Прогресс", 1980.
OCR & spellcheck by HarryFan, 5 November 2001
-----------------------------------------------------------------------
Дети играли в похороны. Маленький темноволосый мальчик лет шести лежал
в ящике из-под апельсинов на краю ямы, полной сухой листвы. Глаза у него
были закрыты, скрещенные руки покоились на груди. Ящик был ему не по
росту, пришлось согнуть ноги в коленях и вывернуть их набок, чтобы
казаться совсем плоским и как можно больше походить на мертвеца.
Коренастая девочка не старше десяти лет, круглолицая, смуглая, держала
конец скакалки, пропущенной под ящиком. Другой ее конец был в руках
священника - одного роста с девочкой худенького светловолосого мальчугана
с узким, необыкновенно длинным носом и с большими серыми глазами,
вытаращенными от нетерпения. Кухонный фартук, пришпиленный к плечам его
свитера, должен был изображать стихарь. Он держал в руках сложенный
пополам газетный лист и, будто бы читая по нему, произносил удивительные
фразы, подхваченные в церкви или по радио. Выговаривал он их напевно,
каким-то особым, напряженно дрожащим голосом - так, как они звучат на
службе в англиканской церкви, и упивался величием этих слов и собственным
успехом в роли священника.
- Мы подобны траве. Утром она зеленеет, а вечером подсекается и
засыхает, и поест нас червь.
У мальчика в ящике дрогнули длинные ресницы, он моргнул. Совсем
маленькая беленькая девочка, стоявшая у ящика в качестве плакальщицы, не
смотрела на него, она не сводила своих круглых зачарованных глаз с
говорившего. Губы у нее то и дело шевелились, когда она старалась
повторять за ним его слова.
Священник приостановился, вспоминая, как там дальше, и вдруг возгласил
- громко и так же драматически: - Последний наш враг - смерть, ибо она все
покорила под ноги свои... Ну давай, Мэг!
Последнее относилось к смуглой девочке, которая внимала ему, тревожно
сведя брови, и не отрывала глаз от мальчика в гробу.
- Ну, Мэг! - резко повторил священник, дернув скакалку за свой конец. -
Проснись!
Девочка встрепенулась и потянула скакалку. Они приподняли ящик чуть
выше в головах, вдвоем двинули его вниз по откосу, и он стал там среди
сваленных в яму сухих листьев, жухлой скошенной травы, вялых цветов и
папоротника.
Смуглая девочка спросила покойника: - Ну, как ты, Дэвид, ничего? - И
священник накинулся на нее с сердитым окриком: - Молчи, Мэг!
- Да я только...
- Он мертвый... сказано тебе, мертвый, не может покойник разговаривать!
Оставь его, не приставай. Лежит, и пусть себе лежит, ничего ему не
сделается.
Услышав это, Дэвид сжал губы еще плотнее. Священник громко
провозгласил: - Посреди суеты мирской подстерегает нас смерть.
И вдруг покойник вылез из ящика. Священник отшвырнул от себя газету и с
отвращением крикнул: - Ну вот, вот! Так я и знал.
Выпятив нижнюю губу, мальчуган карабкался вверх по откосу и бросал на
старших искоса такие взгляды, которые означают у ребят: "Хоть убейте, а я
больше не играю".
- Он испугался, - сказала Мэг. - Ведь говорила я, что он испугается.
- Тогда хватит. Все. Точка! Я думал, ты взаправду хочешь все сделать
как полагается. А будешь трястись над этой мелюзгой, тогда...
- Ни над кем я не трясусь. Говорю только, что Дэвид...
- Ладно! Я сказал, хватит! Все!
И он яростно, точно актер, у которого сорвали монолог, швырнул газету
на землю. Мэг, негодуя, повернулась к малышке. - Вот Кэт не побоится,
правда, Кэт? - Кэт ответила мечтательным тоненьким голоском, будто ее
мысли были где-то очень далеко отсюда: - Нет, я не боюсь.
- Да ладно! Ничего у нас не получится!
- От тебя только это и слышишь, - все еще негодующе сказала Мэг. - Ты
не хочешь, так я сама ее похороню. Залезай, Кэт." - Малышка тут же легла в
ящик, который был ей как раз по росту, скрестила руки на груди и закрыла
глаза. Мэг нагнулась за газетой, но священник опередил ее: - Ладно, Кэт...
только не забывай, что ты мертвая. Совсем мертвая.
Губы у девочки шевельнулись. Она принимала это условие, но шепотом, как
и подобало существу потустороннему.
Заупокойная служба пошла своим чередом. - Человек, рожденный женою,
краткодневен; как цветок, он выходит... и опадает... убегает, как тень.
Кэт неслышно повторяла про себя эти слова, и щеки у нее начали медленно
розоветь.
Священник подобрал с земли горсть листьев и осыпал ими девочку. Сухой
осиновый лист с длинным черенком упал ей на шею, но она лежала точно
каменная. - Земля - земле, праху - прах. - Он помолчал, разглядывая
великолепную покойницу, потом, победоносно осуществляя свой замысел и все
больше и больше упиваясь звуком собственного голоса, затянул нараспев: -
Иная слава солнца, иная слава звезд, иная слава луны.
Губы девочки снова шевельнулись, повторяя эти слова. И вдруг лицо у нее
сморщилось, подбородок пополз кверху. Она всхлипнула: Между зажмуренными
веками блеснула мокрая полоска.
Священник осекся и яростно крикнул: - Тьфу ты пропасть! Теперь-то что?
- Ничего.
- А ну тебя! Вставай сейчас же! Говорил я, что с этой ребятней ничего
не получится.
- Я не хочу вставать. Мне нравится.
- Тогда чего же ты ревешь?
Девочка растерянно посмотрела на него из ящика. Она силилась сдержать
рыдания, и сухие листья колыхнулись у нее на груди.
- Я сама не знаю.
Джойс Кэри.
Загадочная история
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - Л.Беспалова.
В кн.: "Джойс Кэри. Радость и страх. Рассказы". М., "Прогресс", 1980.
OCR & spellcheck by HarryFan, 5 November 2001
------
...Закладка в соц.сетях
