Жанр: Драма
Повести
Эммануил Казакевич
Повести:
Звезда.
Двое в степи.
Эммануил Казакевич.
Звезда
Государственное изд-во художественной литературы, Москва, 1963.
Сочинения в 2-х томах, том 1
OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com)
Повесть
Дивизия, наступая, углубилась в бескрайние леса, и они поглотили ее.
То, что не удалось ни немецким танкам, ни немецкой авиации, ни
свирепствующим здесь бандитским шайкам, сумели сделать эти обширные лесные
пространства с дорогами, разбитыми войной и размытыми весенней распутицей.
На дальних лесных опушках застряли грузовики с боеприпасами и
продовольствием. В затерянных среди лесов хуторах завязли санитарные
автобусы. На берегах безымянных рек, оставшись без горючего, разбросал свои
пушки артиллерийский полк. Все это с каждым часом катастрофически отдалялось
от пехоты. А пехота, одна-одинешенька, все-таки продолжала двигаться вперед,
урезав рацион и дрожа над каждым патроном. Потом и она начала сдавать. Напор
ее становился все слабее, все неуверенней, и, воспользовавшись этим, немцы
вышли из-под удара и поспешно убрались на запад.
Противник исчез.
Пехотинцы, даже оставшись без противника, продолжают делать то дело,
ради которого существуют: они занимают территорию, отвоеванную у врага. Но
нет ничего безотраднее зрелища оторванных от противника разведчиков. Словно
потеряв смысл существования, они шагают по обочинам дороги, как тела,
лишенные души.
Одну такую группу догнал на своем "виллисе" командир дивизии полковник
Сербиченко. Он медленно вылез из машины и остановился посреди грязной,
разбитой дороги, уперев руки в бока и насмешливо улыбаясь.
Разведчики, увидев комдива, остановились.
- Ну что,- спросил он,- потеряли противника, орлы? Где противник, что
он делает?
Он узнал в идущем впереди разведчике лейтенанта Травкина (комдив помнил
в лицо всех своих офицеров) и укоризненно замотал головой:
- И ты, Травкин? - И едко продолжал: - Веселая война, нечего сказать,-
по деревням молоко пить да по бабам шататься... Так до Германии дойдешь и
противника не увидишь с вами. А хорошо бы, а? - спросил он неожиданно
весело.
Сидевший в машине начальник штаба дивизии подполковник Галиев устало
улыбался, удивляясь неожиданной перемене в настроении полковника. За минуту
до этого полковник беспощадно распекал его за нераспорядительность, и Галиев
молчал с убитым видом.
Настроение комдива изменилось при виде разведчиков. Полковник
Сербиченко начал свою службу в 1915 году пешим разведчиком. В разведчиках
получил он боевое крещение и заслужил георгиевский крест. Разведчики
остались его слабостью навсегда. Его сердце играло при виде их зеленых
маскхалатов, загорелых лиц и бесшумного шага. Неотступно друг за дружкой
идут они по обочине дороги, готовые в любое мгновение исчезнуть,
раствориться в безмолвии лесов, в неровностях почвы, в мерцающих тенях
сумерек.
Впрочем, упреки комдива были серьезными упреками. Дать противнику уйти,
или - как это говорится на торжественном языке воинских уставов - дать ему
оторваться,- это для разведчиков крупная неприятность, почти позор.
В словах полковника чувствовалась гнетущая его тревога за судьбу
дивизии. Он боялся встречи с противником потому, что дивизия была
обескровлена, а тылы отстали. И в то же время он хотел встретиться наконец с
этим исчезнувшим противником, сцепиться с ним, узнать, чего он хочет, на что
способен. Да и кроме того, просто пора было остановиться, привести людей и
хозяйство в порядок. Конечно, не хотелось даже себе самому сознаваться, что
его желание противоречит страстному порыву всей страны, но он мечтал, чтобы
наступление приостановилось. Таковы тайны ремесла.
А разведчики стояли молча, переминаясь с ноги на ногу. Вид у них был
довольно жалкий.
- Вот они, твои глаза и уши,- пренебрежительно сказал комдив начальнику
штаба и сел в машину. "Виллис" тронулся.
Разведчики постояли еще минуту, затем Травкин медленно пошел дальше, а
за ним двинулись и остальные.
По привычке прислушиваясь к каждому шороху, Травкин думал о своем
взводе.
Как и комдив, лейтенант и желал и боялся встречи с противником. Желал
потому, что так ему повелевал долг, и потому еще, что дни вынужденного
бездействия пагубно отражаются на разведчиках, опутывая их опасной паутиной
лени и беспечности. Боялся же потому, что из восемнадцати человек, имевшихся
у него в начале наступления, осталось всего двенадцать. Правда, среди них -
известный всей дивизии Аниканов, бесстрашный Марченко, лихой Мамочкин и
испытанные старые разведчики - Бражников и Быков. Однако остальные были в
большинстве вчерашние стрелки, набранные из частей в ходе наступления. Этим
людям пока очень нравится ходить в разведчиках, шагать друг за дружкой
маленькими группами, пользуясь свободой, немыслимой в пехотной части. Их
окружают почет и уважение. Это, разумеется, не может не льстить им, и они
глядят орлами, но каковы они будут в деле - неизвестно.
Теперь Травкин понял, что именно эти причины и заставляли его не
торопиться. Его огорчили упреки комдива, тем более что он знал слабость
Сербиченко к разведчикам. Зеленые глаза полковника глядели на него
хитроватым взглядом старого, опытного разведчика прошлой войны,
унтер-офицера Сербиченко, который из разделяющей их дали лет и судеб как бы
говорил испытующе: "Ну, посмотрим, каков ты, молодой, против меня, старого".
Между тем взвод вступил в селение. Это была обычная западноукраинская
деревня, разбросанная по-хуторскому. С огромного, в три человеческих роста,
креста смотрел на солдат распятый Иисус. Улицы были пустынны, и только лай
собак по дворам и едва приметное движение домотканых холщовых занавесок на
окнах показывали, что люди, запуганные бандитскими шайками, внимательно
присматриваются к проходящим по деревне солдатам.
Травкин повел свой отряд к одинокому дому на пригорке. Дверь открыла
старая бабка. Она отогнала большого пса и неторопливо оглядела солдат
глубоко сидящими глазами из-под густых седоватых бровей.
- Здравствуйте,- сказал Травкин,- мы к вам отдохнуть на часок.
Разведчики вошли вслед за ней в чистую комнату с крашеным полом и
множеством икон. Иконы, как солдаты замечали уже не раз в этих краях, были
не такие, как в России,- без риз, с конфетно-красивыми личиками святых. Что
касается бабки, то она в точности походила на украинских старух из-под Киева
или Чернигова, в бесчисленных холщовых юбках, с сухонькими, жилистыми
ручками, и отличалась от них только недобрым светом колючих глаз.
Однако, несмотря на ее угрюмую, почти враждебную молчаливость, она
подала захожим солдатам свежего хлеба, молока, густого как сливки, соленых
огурцов и полный чугун картошки. Но все это - с таким недружелюбием, что
кусок не лез в горло.
- Вот бандитская мамка! - проворчал один из разведчиков.
Он угадал наполовину. Младший сын старухи действительно пошел по
бандитской лесной тропе. Старший же подался в красные партизаны. И в то
время как мать бандита враждебно молчала, мать партизана гостеприимно
открыла бойцам дверь своей хаты. Подав разведчикам на закуску жареного
свиного сала и квасу в глиняном кувшине, мать партизана уступила место
матери бандита, которая с мрачным видом засела за ткацкий станок, занимавший
полкомнаты.
Сержант Иван Аниканов, спокойный человек с широким простоватым лицом и
маленькими, великой проницательности глазками, сказал ей:
- Что же ты молчишь, как немая, бабуся? Села бы с нами, что ли, да
рассказала чего-нибудь.
Сержант Мамочкин, сутулый, худой, нервный, насмешливо пробормотал:
- Ну и кавалер же этот Аниканов! Охота ему поболтать со старушкой!..
Травкин, занятый своими мыслями, вышел из дому и остановился возле
крыльца. Деревня дремала. По косогору ходили стреноженные крестьянские кони.
Было совершенно тихо, как может быть тихо только в деревне после
стремительного прохода двух враждующих армий.
- Задумался наш лейтенант,- заговорил Аниканов, когда Травкин вышел.-
Как сказывал комдив? Веселая война? Молоко пить да по бабам шататься...
Мамочкин вскипел:
- Что там комдив говорил, это его дело. А ты чего лезешь? Не хочешь
молока - не пей, вон вода в кадке. Это не твое дело, а лейтенанта. Он
отвечает перед высшим начальством. Ты нянькой хочешь быть при лейтенанте. А
кто ты такой? Деревенщина. Попался бы ты мне в Керчи, я бы тебя за пять
минут раздел, разул и рыбкам на обед продал.
Аниканов беззлобно рассмеялся:
- Это верно. Раздеть, разуть - это по твоей части. Ну и насчет обедов
ты мастер. Про это и говорил комдив.
- Ну и что? - наскакивал Мамочкин, как всегда уязвленный спокойствием
Аниканова.- И пообедать можно. Разведчик с головой обедает получше генерала.
Обед смелости и смекалки прибавляет. Понятно?
Розовощекий, с льняными волосами Бражников, круглолицый, веснушчатый
Быков, семнадцатилетний мальчик Юра Голубовский, которого все звали
"Голубь", высокий красавец Феоктистов и остальные, улыбаясь, слушали горячий
южный говорок Мамочкина и спокойную, плавную речь Аниканова. Только Марченко
- широкоплечий, белозубый, смуглый - все время стоял возле старухи у
ткацкого станка и с наивным удивлением городского человека повторял, глядя
на ее маленькие сухонькие ручки:
- Это же целая фабрика!
В спорах Мамочкина с Аникановым - то веселых, то яростных спорах по
любому поводу: о преимуществах керченской селедки перед иркутским омулем, о
сравнительных качествах немецкого и советского автоматов, о том, сумасшедший
ли Гитлер или просто сволочь, и о сроках открытия второго фронта - Мамочкин
был нападающей стороной, а Аниканов, хитро щуря умнейшие маленькие глазки,
добродушно, но едко оборонялся, повергая Мамочкина в ярость своим
спокойствием.
Мамочкина, с его несдержанностью бузотера и неврастеника, раздражали
аникановская деревенская солидность и добродушие. К раздражению
примешивалось чувство тайной зависти. У Аниканова был орден, а у него только
медаль; к Аниканову командир относился почти как к равному, а к нему почти
как ко всем остальным. Все это уязвляло Мамочкина. Он утешал себя тем, что
Аниканов - партиец и поэтому, дескать, пользуется особым доверием, но в душе
он сам восхищался хладнокровным мужеством Аниканова. Смелость же Мамочкина
была зачастую позерством, нуждалась в беспрестанном подстегивании самолюбия,
и он понимал это. Самолюбия у Мамочкина было хоть отбавляй, за ним
утвердилась слава хорошего разведчика, и он действительно участвовал во
многих славных делах, где первую роль играл все-таки Аниканов.
Зато в перерывах между боевыми заданиями Мамочкин умел показать товар
лицом. Молодые разведчики, еще не бывшие в деле, восхищались им. Он щеголял
в широченных шароварах и хромовых желтых сапожках, ворот его гимнастерки был
всегда расстегнут, а черный чуб своевольно выбивался из-под кубанки с
ярко-зеленым верхом. Куда было до него массивному, широколицему и
простоватому Аниканову!
Происхождение и довоенное бытие каждого из них - колхозная хватка
сибиряка Аниканова, сметливость и точный расчет металлиста Марченко,
портовая бесшабашность Мамочкина - все это наложило свой отпечаток на их
поведение и нрав, но прошлое уже казалось чрезвычайно далеким. Не зная,
сколько еще продлится война, они ушли в нее с головой. Война стала для них
бытом и этот взвод - единственной семьей.
Семья! Это была странная семья, члены которой не слишком долго
наслаждались совместной жизнью. Одни отправлялись в госпиталь, другие - еще
дальше, туда, откуда никто не возвращается. Была у нее своя небольшая, но
яркая история, передаваемая из "поколения" в "поколение". Кое-кто помнил,
как во взводе впервые появился Аниканов. Долгое время он не участвовал в
деле - никто из старших не решался брать его с собой. Правда, огромная
физическая сила сибиряка была большим достоинством,- он свободно мог сгрести
в охапку и придушить, если понадобится, даже двоих. Однако Аниканов был так
огромен и тяжел, что разведчики боялись: а что если его убьют или ранят?
Попробуй вытащи такого из огня. Напрасно он упрашивал и клялся, что, если
его ранят, он сам доползет, а убьют: "Черт с вами, бросайте меня, что мне
немец, мертвому-то, сделает!" И только сравнительно недавно, когда пришел к
ним новый командир, лейтенант Травкин, сменивший раненого лейтенанта
Скворцова, положение изменилось.
Травкин в первый же поиск взял с собой Аниканова. И "эта громадина"
сгреб здоровенного немца так ловко, что остальные разведчики и охнуть не
успели. Он действовал быстро и бесшумно, как огромная кошка. Даже Травкин с
трудом поверил, что в плащ-палатке Аниканова бьется полузадушенный немец,
"язык",- мечта дивизии на протяжении целого месяца.
В другой раз Аниканов вместе с сержантом Марченко захватил немецкого
капитана, при этом Марченко был ранен в ногу, и Аниканову пришлось тащить
немца и Марченко вместе, нежно прижимая товарища и врага друг к другу и
боясь повредить обоих в равной степени.
Рассказы о подвигах многоопытных разведчиков были главной темой долгих
ночных разговоров, они будоражили воображение новичков, питали в них
горделивое чувство исключительности их ремесла. Теперь, в период долгого
бездействия, вдали от противника, люди пообленились.
Плотно поев и сладко затянувшись махоркой, Мамочкин выразил желание
остановиться в деревне на ночь и раздобыть самогону. Марченко неопределенно
сказал:
- Да, спешить тут нечего... Все равно не догоним. Здорово утекает
немец.
В это время дверь отворилась, вошел Травкин и, показывая пальцем в окно
на стреноженных лошадей, спросил хозяйку:
- Бабушка, чьи это кони?
Одна из лошадей, большая гнедая кобыла с белым пятном на лбу,
принадлежала старухе, остальные - соседям. Минут через двадцать эти соседи
были созваны в старухину избу, и Травкин, торопливо нацарапав расписку,
сказал:
- Если хотите, пошлите с нами кого-нибудь из ваших ребят, он приведет
лошадей обратно.
Это предложение понравилось крестьянам. Каждый из них отлично знал, что
только благодаря быстрому продвижению советских войск немец не успел угнать
всю скотину и сжечь деревню. Они не стали чинить препятствий Травкину и тут
же выделили подпаска, который должен был отправиться с отрядом.
Шестнадцатилетний паренек в овчинном тулупчике был и горд и напуган
возложенным на него ответственным поручением. Распутав лошадей и взнуздав
их, а затем напоив из колодца, он вскоре сообщил, что можно трогаться.
Через несколько минут отряд конников пустился крупной рысью на запад.
Аниканов подъехал к Травкину и, косясь на скачущего рядом паренька, тихо
спросил:
- А не нагорит вам, товарищ лейтенант, за такую реквизицию?
- Да,- ответил Травкин, подумав,- может и нагореть. А немца мы все-таки
догоним.
Они понимающе улыбнулись друг другу.
Погоняя лошадь, всматривался Травкин в безмолвную даль древних лесов.
Ветер свирепо дул ему в лицо, а кони казались птицами. Запад озарился
кровавым закатом, и, как бы догоняя этот закат, неслись на запад всадники.
Штаб дивизии расположился на ночлег в обширном лесу, в центре
забывшихся неспокойным сном полков. Костры не зажигались: над лесами на
большой высоте назойливо гудели немецкие самолеты, нащупывая проходящие
войска. Высланные вперед саперы поработали здесь полдня и построили красивый
зеленый шалашный городок с прямыми аллейками, четкими стрелками указок и
опрятными, покрытыми хвоей шалашами. Сколько таких недолговечных "потешных"
городков построено было за годы войны саперами дивизии!
Командир саперной роты лейтенант Бугорков дожидался приема у начальника
штаба. Подполковник не отрывал глаз от карты. Зеленые пространства ее с
нанесенным на них положением частей дивизии выглядели очень странно. Обычных
линий, проведенных синим карандашом и обозначающих противника, не было
вовсе. Тылы находились черт знает где. Полки казались угрожающе одинокими в
нескончаемой зелени лесов.
Лес, в котором дивизия остановилась на ночлег, имел форму
вопросительного знака. Этот зеленый вопросительный знак словно дразнил
подполковника Галиева издевательским голосом командарма: "Ну как? Это вам не
Северо-Западный фронт, где вы полвойны сиднем просидели и немецкая
артиллерия стреляла по часам! Маневренная война-с!"
Галиев, не спавший уже которую ночь, кутался в бурку. Подняв наконец
глаза от карты, он заметил Бугоркова.
- Тебе чего?
Лейтенант Бугорков не без удовольствия оглядывал построенный им
превосходный шалаш.
- Я пришел узнать, где разместится завтра штаб, товарищ подполковник,-
ответил он.- На рассвете я вышлю туда взвод.
Ему очень хотелось, чтобы дивизия задержалась в этом лесу хотя бы еще
на сутки. Веселый шалашный городок был бы хоть немного обжит и хоть
кто-нибудь да похвалил бы Бугоркова за это чудо шалашного строительства. А
то и оглянуться не успеешь, как новенькие шалаши будут покинуты и в них
начнет хозяйничать весенний ветер. Бугорков был сыном и внуком прославленных
плотников и каменщиков, неудовлетворенная гордость строителя говорила в нем.
Подполковник кратко сказал:
- Дай свою карту.
И начертил на карте Бугоркова флажок - на опушке какого-то другого
леса, километрах в сорока от нынешней стоянки. Бугорков подавил вздох и
направился к выходу, но в эту минуту плащ-палатка, занавешивающая вход,
раздвинулась, и в шалаш вошел начальник разведки капитан Барашкин.
Подполковник Галиев встретил его очень неприветливо:
- Командир дивизии недоволен разведкой. Сегодня мы встретили лейтенанта
Травкина с его людьми. Что за вид! Незаправленные, обросшие. О чем вы
думаете?
Подполковник помолчал и вдруг выкрикнул отчаянным голосом:
- И будьте любезны, капитан, скажите мне наконец, где противник?
Лейтенант Бугорков выскользнул из шалаша и пошел готовить взвод саперов
к предстоящему выступлению. Он решил по дороге отыскать Травкина, чтобы
предупредить его о слышанном. "Пусть срочно пострижет и побреет
разведчиков,- благожелательно думал Бугорков,- не то ему будет здоровая
нахлобучка".
Бугорков любил Травкина, своего земляка-волжанина. Прославленный
разведчик, Травкин оставался тем же тихим и скромным юношей, каким был при
их первой встрече. Встречались они, правда, довольно редко - у каждого
хватало собственных служебных забот,- но приятно было иногда вспомнить, что
здесь, где-то недалеко, ходит приятель и земляк Володя Травкин - скромный,
серьезный, верный человек. Ходит вечно на виду у смерти, ближе всех к ней...
Травкина Бугоркову найти не удалось. Сунулся он в шалаш Барашкина, но
тот был еще не в себе после полученного нагоняя и на вопрос Бугоркова
ответил градом ругательств:
- Черт его знает, где он! Охота мне получать за него замечания...
Капитан Барашкин славился в дивизии как сквернослов и лентяй. Зная, что
начальство относится к нему плохо, и каждый день ожидая, что его отстранят
от работы, он и вовсе перестал что-либо делать. Где его разведчики и чем они
занимаются, он так толком и не знал в течение всего наступления. Сам он ехал
в штабном грузовике и "крутил роман" с только что прибывшей новой радисткой
Катей, светловолосой задумчивой девицей-солдатиком с красивыми глазами.
Бугорков вышел от Барашкина и очутился в самом центре построенного им
недолговечного человеческого гнезда. Слоняясь по прямым аллейкам, он думал о
том, что хорошо бы покончить наконец с этой войной, поехать в свой родной
город и там снова делать свое дело: строить новые дома, вдыхать сладкий
запах строганых досок и, взбираясь по лесам, обсуждать с бородатыми
мастеровыми замысловатые чертежи на помятой синьке.
С рассветом Бугорков, уложив на повозку лопаты, кирки и прочий
инструмент, отправился в путь во главе своих саперов.
Болтовня первых птиц разносилась по лесу, смыкавшему над узкой дорогой
кроны старых деревьев. По обочинам дороги ходили в накинутых поверх шинелей
плащ-палатках продрогшие за ночь часовые. У дороги и вокруг стоянки были
вырыты окопы, и в них дежурили у своих пулеметов сонные пулеметчики. Солдаты
спали на земле на елочном лапнике, тесно прижавшись друг к другу. Утренний
холод будил людей, и они бросались собирать шишки и ветки для костров.
"Вот она, война,- думал Бугорков, поеживаясь,- великая бездомность
сотен и тысяч людей".
Пройдя километров десять, саперы увидели быстро приближающиеся с запада
фигуры трех всадников. Бугорков встревожился: он знал, что впереди нет ни
одного красноармейца. Всадники неслись галопом, и вскоре Бугорков с
облегчением узнал в одном из них Травкина.
Не сходя с лошади, Травкин сказал:
- Немцы недалеко, с артиллерией и самоходками.
Он на карте Бугоркова показал расположение немецкой обороны,
проходившей как раз по опушке того леса, где Бугорков собирался строить
очередной шалашный городок.
- А два немецких броневика и самоходка стоят вот здесь, наверное, в
засаде...- Напоследок Травкин сказал: - Вот видишь... Аниканов... ранен в
стычке с немцами.
Аниканов неловко сидел на лошади, виновато улыбаясь, словно он по
неосторожности причинил всем большую неприятность.
Бугорков спросил растерянно:
- А мне что делать?
Условились, что саперы подождут здесь, Травкин доложит начальнику
штаба, а потом передаст Бугоркову распоряжение Галиева. Травкин стегнул
большую гнедую лошадь с белым пятном на лбу и снова пустился вскачь.
Посреди шалашного городка, возле своего "виллиса", стоял полковник
Сербиченко, вокруг собрались командиры полков, подполковники и майоры, а
немного поодаль - адъютанты и ординарцы. Травкин круто остановил лошадь,
слез с нее и, прихрамывая после непривычно долгой верховой езды, доложил:
- Товарищ комдив, немцы недалеко.
Его обступили, и он кратко рассказал, что на ближней речке расположены
немецкие позиции в виде сплошной траншеи. Он видел там же артиллерийские
позиции и шесть самоходок. Траншеи заняты немецкой пехотой. Километрах в
двадцати отсюда два броневика и самоходка стоят в засаде.
Комдив отметил на карте данные Травкина; началась легкая суматоха;
командиры полков и штабные тоже вынули карты, подполковник Галиев скинул с
плеч на землю свою бурку, вдруг перестав зябнуть, а начальник политотдела
пошел собирать политработников.
- Значит, ты думаешь, что оборона серьезная? - спросил наконец комдив,
проведя последнюю черту синим карандашом на карте, развернутой по капоту
"виллиса".
- Так точно.
- И самоходки ты сам видел?
- Так точно.
- А ты не сочиняешь трошки? - неожиданно заключил свои вопросы
полковник, вскидывая на Травкина зеленовато-серые прищуренные глаза.
- Нет, не сочиняю,- ответил Травкин.
- Ты не обижайся,- примирительным тоном сказал комдив,- это я для
верности спрашиваю, ибо знаю, козаче, что разведчики приврать любят.
- Я не вру,- повторил Травкин.
Где-то уже давали команду "в ружье", лес глухо зашумел. Это подымались
подразделения.
Комдив, глядя на карту, приказывал:
- Полки идут походным порядком, как раньше. Авангардный полк высылает
вперед усиленный батальон в качестве передового отряда. Полковая артиллерия
следует с пехотой. На фланги выбрасываются разведчики и автоматчики.
Достигнув высоты 108,1, передовой полк развертывается в боевой порядок. Его
командный пункт - высота 108,1. Я - на западной опушке этого леса, возле
дома лесника. Галиев, готовь боевое распоряжение. Доложи в корпус.- И вдруг
сказал негромко: - Смотрите, товарищи начальники! Артполк отстал. Снарядов и
патронов мало. Мы в невыгодном положении. Будем честно выполнять свой долг.
Офицеры быстро разошлись по своим делам, и у машины остались только
комдив, Галиев и Травкин. Полковник Сербиченко оглядел Травкина и его
взмыленную лошадь и, усмехнувшись, произнес:
- Добрый козак.
- У меня Аниканов ранен,- смутившись, поведал ни с того ни с сего
полковнику Травкин.
Комдив ничего не ответил, отдал последние распоряжения Галиеву и уехал
к полкам.
Вокруг Галиева забегали штабные офицеры. Он был неузнаваем.
Повеселевший, шумливый, он вдруг стал похож на проказливого бакинского
мальчишку, каким был лет тридцать назад. "Галиев немца чует",- говорили про
него в такие минуты.
- Поезжай к своим людям! Следи за немцем и присылай нарочных! - крикнул
он Травкину.
- Есть! - крикнул в ответ Травкин и снова вскочил на лошадь.
Сопровождавший его разведчик между тем сдал Аниканова санинструктору и,
ведя в поводу лошадь без седока, присоединился к лейтенанту.
Травкин застал Бугоркова на прежнем месте в тревожном ожидании. Он
спешился, рассеянно выпил предложенную Бугорковым водку и показал ему на
карте месторасположение штаба дивизии.
- Значит, снова война начинается,- сказал Бугорков и посмотрел в
серьезные глаза Травкина.
Разведчики пришпорили лошадей и пустились вскачь навстречу
неизвестному.
А саперы тронулись в путь, тихо рассуждая о том, что вот снова начнутся
бои и конца этим боям не видать. Не видать конца этим боям. Бугорков сказал:
- Ну, ребята, теперь вместо шалашстроя будет нам блиндажстрой.
Травкин вскоре присоединился к своим людям, ожидавшим его на лесистом
холме, неподалеку от безымянной речки, за которой окопались немцы.
Марченко, наблюдавший немцев с верхушки дерева, слез и доложил
лейтенанту:
- Эти немцы в броневиках и самоходка покрутились здесь полчаса, потом
повернули и переехали речку,- к своим, значит, убрались. Речка мелкая, я
видел. Вода доходила броневикам до середины.
Разведчики поползли к речке и залегли в кустах. Паренька с лошадьми
Травкин отправил домой.
- Езжай все прямо по этой дороге. Лошадей возьмешь не всех, две
останутся у меня еще на день, пришлю их завтра, а то донесения не на чем
посылать.
Затем Травкин подполз к своим людям и стал наблюдать немецкую оборону.
Траншея была вырыта недавно и еще не закончена. Перебегающим по ней немцам
она едва доходила до плеч. Впереди траншеи - проволочное заграждение в два
кола. Разведчиков отделяла от немцев неширокая речка, поросшая камышом. На
бруствере траншеи во весь рост стоял человек и смотрел на восточный берег в
бинокль.
- Сейчас отправлю его к гитлеровой маме,- шепнул Мамочкин.
- Не дури,- сказал Травкин.
Он смотрел на немецкую оборону, оценивая ее. Да, вот та неявственно
различимая серая полоска земли - вторая траншея. Место для обороны немцы
выбрали хорошее - западный берег гораздо выше восточного и густо порос
лесом. Высота возле разбросанных домиков хутора - командная, на карте она
обозначена цифрой 161,3. Немцев в траншее много. На восточной окраине хутора
стоит самоходная пушка.
Травкин вдруг вспомнил об Аниканове, но вспомнил как-то вскользь,
неопределенно. Так вспоминают сошедшего ночью с поезда пассажира, недолго
побывшего среди остальных и сгинувшего неизвестно куда.
Мамочкин прошептал:
- Глядите, товарищ лейтенант. Фрицы выходят на экскурсию.
Человек тридцать немцев вышли из леса и двинулись к реке. Здесь они
рассредоточились и, с опаской вглядываясь в противоположный берег, вошли в
мутную воду.
Травкин сказал лучшему стрелку взвода - Марченко:
- Пугни-ка их.
Последовала длинная очередь из автомата, фонтанчики подскакивали от
пулевых ударов. Немцы выскочили из реки обратно на свой берег и, суетливо
оглядываясь и гогоча, как гуси, залегли. В траншее заволновались, забегали,
раздалась гортанная команда, засвистели пули. Самоходная пушка, стоявшая на
окраине хутора, вдруг затряслась, заверещала и выпустила один за другим три
снаряда. Через секунду ударили немецкие орудия. Их было не меньше десятка, и
они в течение трех-четырех минут били по бугру. Снаряды яростно взрывали
землю, оглушая странным воплем молчаливые леса.
Гул артиллерийского налета услышал передовой отряд дивизии - усиленный
батальон. Люди остановились. Командир батальона капитан Муштаков и командир
батареи капитан Гуревич замерли на своих лошадях. Муштаков сказал:
- Вот что значит отвык... Больше месяца не слышал этой музыки.
Взрывы следовали равномерно, один за другим.
Постояв с минуту, усиленный батальон двинулся дальше. На повороте
солдаты увидели паренька в овчинном тулупчике, с лошадьми. Он сидел,
сгорбившись, верхом на лошади и, вытянув шею, прислушивался к мощному гулу
орудий.
Командир батальона, поравнявшись с ним, спросил:
- Ты что тут делаешь?
-- Поспишайте,- испуганным шепотом сказал паренек.- Там на ричци немцив
багато-багато, а разведчикив двенадцать чоловик...
То, что на военном языке называется переходом к обороне, происходит
так.
Части развертываются и пытаются с ходу прорвать фронт противника. Но
люди измотаны непрерывным наступлением, артиллерии и боеприпасов мало.
Попытка атаковать не имеет успеха. Пехота остается лежать на мокрой земле
под неприятельским огнем и весенним дождем вперемежку со снегом. Телефонисты
слушают яростные приказания и ругань старших командиров: "Прорвать! Поднять
пехоту и опрокинуть фрицев!" После второй неудачной атаки поступает приказ:
"Окопаться".
Война превращается в огромную землеройку. Земляные работы ведутся по
ночам, освещаемые разноцветными немецкими ракетами и пожаром зажженных
немецкой артиллерией ближних деревень. В земле растет запутанный лабиринт
звериных нор и норок. Вскоре вся местность преображается. Это уже не
лесистый берег небольшой реки, заросшей камышом и водорослями, а
изъязвленный осколками и разрывами "передний край", разделенный на пояса,
как Дантов ад, лысый, перекопанный, обезличенный и обвеваемый нездешним
ветром.
Разведчики, сидя по ночам на бывшем берегу реки (теперь это зовется
нейтральной полосой), слушают стук немецких топоров и голоса немецких
саперов, тоже укрепляющих свой передний край.
Между тем нет худа без добра. Понемногу подтягиваются тылы, на
скрипучих повозках подвозятся снаряды, патроны, хлеб, сено, консервы.
Подъехали наконец и остановились где-то поблизости, маскируясь в ближних
лесах, медсанбат, полевая почта, обменный пункт, ветеринарный лазарет.
Прибывает и артполк, встречаемый всеми с великой радостью. Орудия
вкапываются в землю и ведут правильную пристрелку по целям, производя, к
полному удовольствию наших солдат, буйные налеты на немецкие траншеи и
блиндажи.
Начинается сравнительно тихая жизнь, мокрая жизнь, жизнь липкая,
дрянная, земляная, но все-таки жизнь. А когда подходит ближе полевая почта и
накопившиеся за месяц наступления письма целыми пачками доходят до
продрогших солдатских рук,- это уже почти счастливая жизнь.
Сидя в окопчике на самом берегу реки, среди камыша и гниловатых
водорослей, прочитал свои письма и Травкин. Писала мать, учительница из
небольшого волжского городка, и сестра из Москвы. Все письма матери, в
сущности, были невысказанной горячей и жалкой просьбой: не погибнуть.
Сестра Лена, студентка Московской консерватории по классу скрипки,
писала о своих успехах. Она писала о Бахе и Чайковском с юношеской
фамильярностью: дескать, старик Чайковский оказался не так уж труден, как я
думала раньше... этот старый немец Бах... и так дальше. Лепет юности, ровный
свет электрических плафонов, тусклый блеск скрипок - как все было далеко!
Травкин даже, по правде сказать, обиделся, что люди ходят в театр, слушают
музыку, влюбляются, учатся, в то время как он, Травкин, и другие сидят здесь
под страхом смерти и - что еще хуже - под проливным дождем.
- Что вам пишут, товарищ лейтенант? - спросил сидящий рядом с биноклем
в руках Марченко.
Травкин ответил:
- Живут помаленьку и на нас посматривают - скоро ли мы кончим.
Марченко, улыбнувшись, кивнул головой; при этом он, не отрываясь,
глядел в бинокль на вражеские позиции и заметил:
- Немцы что-то шевелятся.
Травкин взял бинокль. Немцы выкатывали из лесу орудие. И он засмеялся,
вспомнив слова сестры, которые звучали так: этот старый немец Б-бах! Ба-бах!
Травкин сообщил по телефону Гуревичу:
- Смотрите, Гуревич, они орудие выкатили на прямую наводку - два пальца
правей разрушенного дома. Видите?
- Спасибо, Травкин,- глухо прозвучал в телефонную трубку голос вечно
бодрствующего артиллериста,- сейчас накрою.
Просунув голову сквозь влажный камыш, появился Мамочкин.
- Кушать будете, товарищ лейтенант?
Он принес Травкину полгуся на завернутой в газету фарфоровой тарелке.
Травкин, поделив гуся с Марченко, вдруг подумал о том, что Мамочкин
последнее время частенько приносит различные лакомства "невоенного образца",
вроде яиц, гусей, кур и сметаны. Он хотел спросить Мамочкина, откуда вся эта
снедь, но тут же забыл, отвлеченный новым замечанием Марченко насчет
поведения немцев.
Мамочкин действительно разбогател. Никто не знал, откуда он добывает
всю эту пропасть яиц, масла, птицы, соленых огурцов и квашеной капусты. На
вопросы разведчиков Мамочкин, ухмыляясь, отвечал:
- Что ж, сумей.
А дело было простое и очень даже некрасивое. Получив приказание
Травкина отвести оставшихся двух лошадей в деревню, Мамочкин не доставил их
по назначению, а отдал "на время" старику вдовцу в ближайший хутор, не взяв
платы, но выговорив право получать у старика различные продукты. Время было
горячее, надо пахать и сеять, и старик не скупился.
Молодые разведчики смотрели на Мамочкина с восторгом, удивляясь его
хитроумию и удачливости. В лице красавца Феоктистова он имел верного
адъютанта, старавшегося походить на Мамочкина во всем и даже отпустившего
усики по примеру своего кумира. По вечерам Мамочкин рассказывал новичкам
устную летопись взвода, особо выделяя, конечно, свои собственные заслуги.
Правда, и Аниканова он снисходительно похваливал: Аниканов уже стал историей
и не мог повредить славе Мамочкина.
Разведчики, слушая Мамочкина, часто ловили его на несуразностях и
противоречиях. Он мало смущался этим. Только в присутствии Травкина
красноречие Мамочкина сразу же тускнело: Травкин ненавидел неправду. Иногда
в свободные вечера он сам начинал рассказывать эпизоды боевой жизни, и такие
вечера были для новичков настоящим праздником.
При этом их поражала его скромность. Он рассказывал об Аниканове, о
погибшем старшине Белове, о Марченко и о Мамочкине, а себя как-то обходил,
выставляя неким очевидцем.
- Надо учиться действовать так, как Аниканов,- нередко заканчивал он
свой рассказ, и Мамочкин ревниво ерзал в своем углу.
Молоденький Юра Голубь в эти вечера усаживался у ног лейтенанта и
глядел на него влюбленными глазами. Он мог сколько угодно восторгаться
преувеличенной лихостью Мамочкина, но образцом для него был только этот
замкнутый, юный и немножко непонятный лейтенант.
Впрочем, Мамочкин тоже любил эти вечера. Лейтенант, обычно молчаливый,
в эти редкие минуты как-то раскрывался, он знал много разных историй и
иногда рассказывал о жизни ученых и полководцев, а Мамочкин был
любознателен.
Травкину он носил яства из своего никому не ведомого источника не
потому, что хотел задобрить командира. Разбираясь в людях, Мамочкин понимал,
что добиться таким путем от лейтенанта каких-то там льгот или поблажек
невозможно: Травкин ел гусей, даже не замечая толком, что он ест. Мамочкин
"покровительствовал" Травкину потому, что любил его. Любил именно за те
качества, каких не хватало ему самому: за самозабвенное отношение к делу и
за абсолютное бескорыстие. Он с удивлением наблюдал, с какой точностью
Травкин делит получаемую водку, себе наливая меньше, чем всем остальным.
Отдыхал он тоже меньше всех. Мамочкин не мог этого понять. Он чувствовал,
что лейтенант правильно и хорошо поступает, но прекрасно знал, что на месте
командира действовал бы далеко не так.
Отнеся лейтенанту очередную порцию "конины", как он про себя называл
гусей, кур и прочую снедь, получаемую за "прокат" коней, Мамочкин отправился
к овину, где обосновались на жительство разведчики. И тут он чуть не
наткнулся на командира дивизии, полковника Сербиченко, встречи с которым
всячески избегал из-за своей зеленой кубанки и желтых сапожек: комдив не
терпел отклонений от установленной формы одежды.
Рядом с полковником стояла беленькая девушка со стриженными по-мужски
волосами, одетая в обычный солдатский костюм с нашивками младшего сержанта
на погонах. Мамочкин не знал ее, а он знал здесь всех женщин наперечет.
Комдив разговаривал с девушкой, ласково улыбаясь.
Полковник Сербиченко относился к женщинам с покровительственной
нежностью. В глубине души он считал, что женщинам не место на войне, но он
не испытывал к ним поэтому пренебрежения, как многие другие, а жалел их
жалостью старого солдата, хорошо знающего тяготы войны.
-- Ну как? Нравится тебе у нас? - спрашивал полковник.
Девушка застенчиво отвечала:
- Ничего... как всюду.
- Разве как всюду? У меня не так, как всюду. У меня, милая моя, дивизия
прославленная, краснознаменная! Никто тебя не обижает?
- Нет, товарищ полковник.
- Гляди. Будут обижать, приставать - приходи и жалуйся смело. Девушек у
нас мало, и я их в обиду не даю. А ты не крутишь с парнями?
- Зачем они мне? - засмеялась девушка.
- Эге, не обманывай... все знаю. Тебя с капитаном Барашкиным не раз
видели. Смотри, держись хорошо,- сказал он вдруг серьезно,- мужчины - народ
хитрый и не говорят того, что думают.
Он попрощался с ней и пошел по направлению к своей избе, а девушка
осталась стоять под деревом.
Тут перед ней и предстал Мамочкин:
- Мое почтение, барышня!
Она удивленно оглядела его с ног до головы.
- Разведчик сержант Мамочкин! - лихо пристукнул он каблуками.
Девушка улыбнулась.
- Я вас раньше, так сказать, не встречал,- увязался он за ней.- Вы из
другой части или с неба упали?
Она рассмеялась и пояснила, что ее перевели сюда из другой дивизии.
- А с разведкой вы там дружили?
- Я в штабе тыла работала.
Они шли рядом. Она беззаботно похохатывала, а он, блистая портовым
остроумием, прикидывал, куда бы ее повести.
- Советую вам, Катюша,- он уже узнал ее имя,- в дальнейшей жизни
дружить с разведкой. Кто лучший кавалер? Ясно, разведчик. У кого всегда
выпивка плюс закуска и часы? Обратно у разведчика. Кто самый самостоятельный
и отчаянный? Безусловно, разведчик! Понятно? И неужели вы никого из
разведчиков не знаете? - продолжал он, игриво ухмыляясь.- А небезызвестный
нам капитан Барашкин как? А?
- Вы откуда знаете? - удивилась она.
- Разведчики все знают!
Идти гулять с ним в лес она отказалась, но обещала зайти как-нибудь в
гости. Мамочкин обиделся было, но потом снова развеселился, и они расстались
друзьями.
Придя в овин, Мамочкин застал там негромкую, но напряженную возню, как
всегда перед выходом на задание, и вспомнил, что Марченко сегодня
отправляется на поиск во глава группы в четыре человека.
Марченко только что пришел с переднего края и, сидя в углу, у старой
ржавой молотилки, писал письмо. Люди, отправлявшиеся с ним, надевали
маскхалаты, привешивали гранаты, как-то сосредоточенно суетились и
ежеминутно взглядывали на Марченко: не пора ли идти?
Марченко писал жене и своим старикам в город Харьков. Он сообщал им,
что жив и здоров, что напрасно жена заподозрила его в том, что у него тут
"завелась краля", ничего подобного, он писал часто, но почта отстала из-за
наступления. Хотя все это были обычные вещи, но писал он на этот раз
по-особому, за каждой строкой подразумевая другую, более проникновенную.
Когда он кончил писать, он был взволнован. Письмо отдал дневальному, а сам
негромко сказал:
- Ну, ребята, пошли, значит. Все готово? Он выстроил свою четверку,
испытующе осмотрел ее, затем спросил:
- А саперов-то нет?
Из дальнего угла, из глубин наваленной соломы, послышался спокойный,
веселый голос:
- Как так нет? Саперы на месте.
Облепленные соломинками, поднялись два сапера, присланные Бугорковым
для сопровождения группы Марченко.
- Я старший,- произнес ранее говоривший голос, принадлежавший
невысокому, коренастому солдату лет двадцати.
- Тебя как звать? - осведомился Марченко, одобрительно оглядев сапера.
- Максименком звать, земляк твий,- ответствовал "старший" под общий
смех.
- Откуда? - засмеялся, блеснув жемчужными зубами, Марченко.
- З Кременчуга.
- Да, почти земляк... Задачу свою знаешь?
- Знаю,- так же бойко отвечал Максименко,- розминирувать нимецьки мины,
розризать нимецьку проволоку, пропустыть вас у цей розриз и идты до дому на
Комсомольске собрание, бо у нас завтра вранку собрание, а я комсорг. Такая
наша задача.
- Молодец, хлопец,- еще раз засмеялся Марченко.- Мы, значит, дважды
земляки, я тоже у нас тут комсоргом. Пошли.
И группа гуськом по обочине дороги двинулась к переднему краю, где ее
ожидал Травкин.
На пятый день после ухода Марченко Мамочкин снова встретил Катю и
пригласил ее к разведчикам в овин. Там у него была припрятана бутыль
самогону.
Он расстелил в углу сарая белую скатерть, разложил аппетитную закуску
и, пригласив Феоктистова и еще нескольких друзей, уселся рядом с Катей на
солому.
В разгар пира в овин зашел Травкин, которого никто не ждал.
Приход лейтенанта вызвал некоторое замешательство, во время которого
Мамочкину удалось спрятать бутыль и кружку. По правде сказать, Мамочкину не
очень-то приятно было обнаруживать при девушке свою робость перед
командиром, но было еще менее приятно получить от лейтенанта суровое
замечание.
Травкин покосился на сидящих в углу разведчиков и незнакомую девушку.
Разведчики встали, но он тихо сказал "вольно" и лег на свою постель, в
дальнем углу. Он не спал третьи сутки. Позапрошлой ночью должен был
вернуться Марченко, но Травкин напрасно ждал его в траншее, борясь с тяжелой
полудремотой. Странно и тревожно было, что не вернулись и два сапера,
которым надлежало вернуться немедленно после прохода разведчиками минного
поля. Вся группа, бесшумно скрывшаяся в непроглядной темени, пропала,
исчезла, и следы ее замыл дождь.
Травкин улегся на байковое одеяло и заснул беспокойным сном.
Притихшие разведчики снова выпили по чарке, а Катя негромко спросила:
-- Это ваш командир? Тихий такой и молодой.
Травкин метался во сне и вдруг заговорил:
- Ты чего не приходил так долго? Странный ты человек. И саперы не
приходили. А мы Чайковского слушали. Чудак. А ты все не приходил. Ч-чудак.
Речь его не была похожа на речь говорящего во сне. Он произносил слова
обыденным, нормальным голосом бодрствующего человека. Разведчикам стало не
по себе. Они поодиночке разбрелись по овину, оставив Мамочкина одного перед
белой скатертью.
Катя неслышными шагами подошла к Травкину и остановилась над ним. Его
глаза были полуоткрыты, как у спящего ребенка, выцветшая гимнастерка
расстегнута, а на лице застыло выражение горькой обиды. Она тихо сказала:
- Какой он у вас хорошенький.
- Не буди его! - грубо отозвался Мамочкин, но она не обиделась, почуяв
в его словах такую же нежность к спящему, какая охватила и ее.- Беспокоится
наш лейтенант, - пояснил Мамочкин угрюмо.
Да, вечеринка была вконец испорчена,- это почувствовали все.
И только Катя вышла из овина в каком-то приподнятом,
печально-торжественном настроении. Идя по зеленеющему лесу, она с
беспокойством и даже с некоторым удивлением ощущала это свое настроение. Что
могло ее так задеть, разнежить, наполнить такой радостной грустью? Перед
глазами ее стояло почти детское лицо лейтенанта. Может быть, она увидела в
нем свое собственное отражение, что-то похожее на боль, глубоко затаившуюся
в ее душе, еще не утихшую боль девушки из маленького города, встретившейся
на войне с тяжестью жизни в самом ее жестоком проявлении.
Катя все чаще и чаще стала забегать в овин разведчиков. Мамочкин, да и
все остальные прекрасно разобрались в душевном состоянии девушки. Мамочкин
даже обрадовался. Считая себя покровителем лейтенанта в житейских делах, он
решил, что небольшой роман с Катей отвлечет лейтенанта от тяжких дум. А
Травкин заметно затосковал после очевидной гибели Марченко и его группы.
Разведчики наперебой приглашали Катю в гости, рассказывали ей все
новости о лейтенанте, бегали в роту связи сообщить: "Наш-то с передовой
пришел",- одним словом, всячески старались сблизить Катю с Травкиным.
Единственный, кто не замечал всей этой кутерьмы, был сам Травкин.
Однажды он, придя в овин, увидел, что угол его отгорожен плащ-палатками
и вместо одеяла, разостланного на сене, там стоит настоящая кровать и
столик, а на столике - вазочка со свежими подснежниками. Он спросил:
- Это что такое?
- А что? - с невинным видом ответил Бражников.- Это Катя, связистка,
для вас старается, товарищ лейтенант. Травкин густо покраснел и спросил:
- Почему вы впускаете в расположение взвода посторонних людей?
Бражников виновато промолчал, а Мамочкин, узнав об этом разговоре,
развел руками.
- Что за человек! Все о немцах думает - и больше ни о чем! Все схемы
немецкой обороны рисует, над картой сидит и по переднему краю целыми днями
рыщет...
Что касается Кати, то она вначале была обескуражена замкнутостью и
юношеской застенчивостью Травкина. Нет, к такому отношению к себе она не
привыкла. Она привыкла быть всегда желанной, хотя и знала, что причиной
этого легкого успеха были вовсе не ее достоинства, а скорее то, что мужчин
здесь много, а женщины считанные.
Потом она вдруг почувствовала себя вдвойне счастливой: ее любимый был
не обычный человек, нет, он суровый, гордый и чистый. Таким он и должен
быть. Она непривычно робела в его присутствии, сама удивляясь своей робости.
Она ли это, считавшая себя опытной маленькой грешницей? Поцелуй и объятие,
полученные и возвращенные вскользь, в суматохе походного быта, из-за
мимолетной симпатии или просто от скуки - и это она называла жизнью!
Она вспоминала об этом как о чем-то некрасивом, но уже давно прошедшем.
Каждый день приходила она в овин с цветами и веточками пушистой вербы.
Но не в цветах было дело: она приносила с собой благоухание милой
женственности, по которой тосковали одинокие сердца бойцов. Разведчики даже
порицали своего командира за равнодушие к девушке, хотя одновременно и
гордились его неприступностью.
Приехавший в дивизию начальник разведотдела армии полковник Семеркин
застал Катю в момент, когда она ставила свежие цветы в синюю вазочку.
Полковник зашел в овин посмотреть, как живут разведчики, но там никого не
оказалось, кроме повара, дневального и этой девушки.
- Вы кто такая? - спросил полковник.
- Радист младший сержант Симакова,- отрапортовала она.
- А я думал, что вы тут цветами торгуете,- пробормотал желчный
полковник и вышел.
Затем он долго беседовал с командиром дивизии. Они вежливо, но
основательно поспорили.
- Вы ничего не знаете о противостоящем противнике, упрекал командира
дивизии полковник Семеркин.- Разве у вас есть ясное представление о его
группировке и замыслах?
Полковник Сербиченко, стараясь сдерживать себя, отшучивался:
- А откуда я могу знать? Командир дивизии иногда не знает, что у него
самого в войсках творится. Откуда же ему знать, что делает противник? Вот
послал я разведчиков в поиск, а они не вернулись. Для вас семь человек - это
так, мелочь. Вы - армия. А я человек маленький, для меня гибель семи -
большая, очень большая потеря. Разведчиков у меня повыбило в боях.
- Это верно,- возражал полковник Семеркин.- А вы посмотрите, что у вас
в разведке делается. Прихожу к ним в овин - никого нет. Дневальный и не
знает, где они. Правда, девица там с цветами ходит. Какая идиллия! А
следователь вашей прокуратуры только что мне сказал, что к нему поступила
серьезная жалоба на ваших разведчиков. Да, товарищ полковник, вы не знаете,
а я узнал. Жалоба какого-то села. Вот вам и причина плохой работы разведки.
Полковник Сербиченко велел вызвать следователя.
Незаметный, спокойный, чуть рябой, с большим выпуклым лысым черепом,
вскоре явился следователь прокуратуры капитан Еськин.
Следователь подробно рассказал о жалобе жителей недальнего села на то,
что разведчики забрали у них - самовольно! - тринадцать лошадей, из которых
вернули только одиннадцать. К заявлению приложена расписка с неразборчивой
подписью.
- А почему вы думаете, что это сделали именно наши разведчики?
Следователь, не робея под грозным взглядом комдива, ответил:
- Это еще точно не установлено.
-- Так установите точно, потом доложите. Можете идти.
Следователь вышел, а комдив устало сказал полковнику Семеркину:
- Что ж, группу в тыл мы пошлем. А вы постарайтесь пополнить нас
разведчиками.
Когда все разошлись, полковник Сербиченко тоже вышел из избы, на ходу
бросив вскочившему в прихожей ординарцу:
- Скоро приду.
Полковник пошел по направлению к лениво вертящейся мельнице и, подойдя
к одному из разбросанных здесь овинов, спросил у дневального возле входа:
- Разведчики?
- Так точно, товарищ полковник,- ответил дневальный и громко крикнул в
полутемный овин: - Встать! Смирно!
Овин зашевелился и замер. Комдив пытливо осмотрелся. В сумерках овина
стояло человек восемь разведчиков руки по швам. Один из углов был отгорожен
плащ-палатками. Комдив молча подошел к этому углу, приподнял плащ-палатку и
увидел там Катю, тоже стоявшую "смирно". На столике лежали книжки и
тетрадки, в синей вазочке стояли цветы.
Сердитый взгляд комдива чуть смягчился. Он внимательно посмотрел на
Катю и спросил:
- Ты что тут делаешь? - Затем, обращаясь к подбежавшему с рапортом
дежурному сержанту, осведомился: - Где ваш командир?
- Лейтенант на передовой.
- Когда придет, пришли его ко мне.
Он направился к выходу, потом оглянулся:
- Побудешь здесь, Катя, или со мной пойдешь?
-- Я пойду,- сказала Катя.
Они вышли вдвоем.
-- Ты чего застеснялась? - спросил комдив.- Ничего плохого тут нет.
Травкин - парень хороший, разведчик смелый.
Она промолчала.
- Что? Влюбилась? Хорошо! А капитан Барашкин как? В отставку?
- То - ничего,- сказала она,- то было просто так, глупость...
Полковник заворчал, потом, внимательно поглядев на опущенные ресницы
девушки, вдруг спросил:
- А он, Травкин, что? Рад? Девка хоть куда, да еще цветы приносит!
Она ничего не ответила, и он понял.
- Что? Не любит?
Его умилила старинная трагедия неразделенной любви в образе этой
пичужки с погонами младшего сержанта. Здесь, в самом пекле войны,
затрепетала молодая любовь, как птичка над крокодильей пастью. Полковник
усмехнулся.
Они встретили военфельдшера Улыбышеву, и комдив пригласил ее с Катей к
себе пить чай.
Придя в избу полковника, Улыбышева с Катей принялись хозяйничать при
помощи ординарца - вскипятили самовар и сели за стол, весело болтая о всякой
всячине.
Через некоторое время пришел Травкин.
- Садись,- сказал комдив.
Катя заволновалась, боясь, что полковник станет подшучивать над ее
чувствами к Травкину, но он не проронил об этом ни слова. Разговор шел о
каких-то лошадях, а Катя робко смотрела на лейтенанта, на его молодое
серьезное лицо, слушала его ясные, четкие ответы комдиву, хотя и не вникала
в их смысл. И ей стало нестерпимо горько.
"Ну какая я ему пара? - думала она.- Он такой умный, серьезный, сестра
у него скрипачка, и сам он будет ученым. А я? Девчонка, такая же, как тысячи
других".
Травкин ни в малейшей степени не догадывался об истинных чувствах этой
девушки. Она вызывала в нем досаду и недоумение. Ее неожиданные появления в
овине, непрошеные заботы о его удобствах - все это казалось ему чем-то
неприличным, навязчивым и глупым. Он стыдился своих разведчиков, которые при
ее появлении многозначительно переглядывались, неуклюже стараясь оставлять
его с ней наедине.
Теперь он крайне удивился, увидя ее в комнате командира дивизии, да еще
за самоваром. И когда комдив заговорил об истории с лошадьми, Травкин
сначала подумал, что это Катя, узнав о лошадях из разговоров разведчиков,
насплетничала комдиву.
Он вкратце объяснил полковнику, как было дело, и перед комдивом вдруг
воскресли дни наступления, беспрестанные марши, короткие схватки и тот
мартовский полдень, когда он, полковник, стоя посреди разбитой дороги, так
насмешливо упрекал разведчиков. Из зеленовато-серых глаз комдива на Травкина
глянул одобряющий прищуренный взгляд разведчика прошлой войны унтер-офицера
Сербиченко.
-- Молодец, Травкин.
Полковник спросил:
-- А точно ты вернул всех лошадей крестьянам?
Травкин утвердительно ответил:
- Точно.
В дверь постучали, и на пороге показался капитан Барашкин.
- Тебе чего? - недовольно спросил Сербиченко.
- Вы меня не вызывали, товарищ полковник?
- Вызывал часа три назад. Говорил с тобой Семеркин?
- Говорил, товарищ полковник.
- Ну и что?
- Пошлем группу в тыл противника.
- Кто пойдет старшим?
- Да вот он, Травкин,- со скрытым злорадством ответил Барашкин.
Но он ошибся в расчете. Травкин и глазом не моргнул, Улыбышева спокойно
разливала чай, не зная, в чем дело, а Катя совершенно не поняла, что
произнесенные слова находились в прямой связи с судьбой ее любви.
Единственный, кто понял выражение глаз Барашкина, был командир дивизии,
но он не имел оснований не соглашаться с Барашкиным. Действительно, лучшей
кандидатурой для руководства этой необычайно трудной операцией был Травкин.
-- Хорошо,- сказал комдив и отпустил Барашкина.
Поднялся вскоре и Травкин.
- Ну что ж, иди,- напутствовал его полковник.- Готовься смотри, дело
серьезное.
-- Есть,- сказал Травкин и вышел из избы.
Прислушиваясь к удаляющимся шагам разведчика, полковник невесело
сказал:
- Хорош парень.
После ухода Травкина Кате не сиделось. Вскоре она попрощалась и вышла.
Была теплая лунная ночь, и тишина, глубокая, полная, лесная, лишь изредка
прерывалась дальними разрывами или тарахтаньем одинокого грузовика.
Она была счастлива. Ей казалось, что Травкин смотрел на нее сегодня
ласковей, чем всегда. И ей думалось, что всесильный командир дивизии,
который относится к ней так доброжелательно, конечно, сможет убедить
Травкина в том, что она, Катя, не такая уж плохая девушка и что у нее есть
достоинства, которые можно ценить. И она в этой лунной ночи всюду искала
своего любимого и шептала старые слова, почти такие же, как в Песни Песней,
хотя она никогда не читала и не слышала их.
"Здравствуйте, товарищ лейтенант, пишу вам я, Иван Васильевич Аниканов,
ваш разведчик, сержант и командир первого отделения. Могу вам сообщить, что
живу хорошо, чего и вам желаю от всей души. В госпитале мне вырезали пулю,
каковая находилась в мягких тканях ноги. И из госпиталя попал я в запасный
полк. Тут сперва плоховато было, потому что кормят похуже, чем на фронте, а
я покушать люблю и к фронтовому пайку слишком привык. И приходилось целый
день изучать военное дело и устав, все сначала, а также бегать, кричать
"ура", немцев же, конечно, нет, а стрелять - патронов не дают. И вот еще
беда. Отобрали у меня мой пистолет "вальтер", что я отобрал, если помните, у
того немецкого капитана с черной повязкой на глазу. Ходил я жаловаться к
здешнему комбату, но тот сказал, что сержанту пистолет не положен. А что я
не просто сержант, а разведчик, и таких пистолетов у меня перебывало, может,
две сотни,- он об этом и знать не хочет. Потом перевели меня в подсобное
хозяйство, и вот тут мне живется, как зажиточному колхознику. У меня все
есть - и сметана, и масло, и овощи всякие. Тем более я тут заместо главного,
как бывший председатель колхоза. Значит, мы все пашем и сеем. И по вечерам,
покушав и запивши молочком, лежу я на перине, а хозяйкин муж, между прочим,
пропал еще по первому году, она так и ходит вокруг. И думаю я про вас,
товарищ лейтенант Травкин, и про товарищей моих в моем взводе, вспоминаю
наши боевые дела, а главное - мучения ваши и как вы бьетесь за нашу великую
родину, и сердце обливается кровью. И прошу вас, товарищ лейтенант,
поговорить с тов. Сербиченко, может, он пошлет на меня требование, чтоб
отпустили меня к вам. Не могу я здесь без вас, потому, товарищ Травкин,
совестно, что не довел до конца эту войну вместе с вами, а живу, как
зажиточный колхозник, и вроде вы меня защищаете от немца. С приветом к вам и
ко всему нашему славному взводу.
Иван Васильевич Аниканов".
В который раз перечитав это письмо, Травкин растроганно улыбнулся и
снова вспомнил, каков был Аниканов и как хорошо было бы иметь его сейчас
здесь, у себя. Чуть ли не с пренебрежением всматривался он в лица спящих
разведчиков, сравнивая их с отсутствующим Аникановым.
"Нет,- думал Травкин,- эти все не такие, как он. Нет в них той
спокойной отваги, неторопливости и ясного ума. В Аниканове я был всегда
уверен. Он не знал, что такое паника. Мамочкин смел, но безрассуден и
корыстен. Быков рассудителен, но слишком. Бывают острые моменты, когда
рассудительность не лучше трусости. Бражников недостаточно самостоятелен,
хотя есть в нем и хорошие задатки. Голубь, Семенов и другие - еще не
разведчики пока. Марченко - тот был человек, золотой человек, но он,
очевидно, погиб и не вернется больше".
Одолеваемый этими горькими мыслями, не совсем, впрочем, справедливыми и
навеянными взволновавшим его письмом Аниканова, Травкин вышел из овина в
холодный рассвет. Он побрел к тому яру, который был им облюбован для
тактических занятий с разведчиками.
Это место довольно точно воспроизводило подлинный передний край. Яр
пересекался широким ручьем, над которым свесились уже зеленевшие плакучие
ивы. Неглубокая траншея, вырытая разведчиками специально для занятий, и два
ряда колючей проволоки обозначали передний край "противника".
На этом "театре" Травкин теперь еженощно проводил занятия. Со
свойственным ему упорством он гонял разведчиков через студеный ручей вброд,
заставлял их резать проволоку, щупать длинными саперными щупами
невсамделишные минные поля и прыгать через траншею. Вчера он придумал новую
игру. Посадив нескольких разведчиков в траншею, он заставлял остальных
подползать к ним как можно тише, чтобы приучить людей к бесшумному движению.
Сам он тоже сел в траншею и прислушивался к ночным звукам, но мысли его были
не здесь, а на подлинном переднем крае, где немцы успели возвести мощную
систему инженерных заграждений, которые ему придется вскоре преодолевать.
К тому же взвод получил пополнение - десять новых разведчиков,- так что
Травкину приходилось, кроме специальных занятий с отобранными им для
операции людьми, заниматься и с остальными, да еще ежедневно наблюдать за
противником на переднем крае, изучая его режим и поведение.
В результате этого беспрерывного тяжелого труда он стал очень
раздражителен. Ранее склонный прощать разведчикам мелкие грешки, он теперь
наказывал их за малейшую провинность. В первую голову досталось Мамочкину.
Травкин строго спросил его, где он добывает всякую снедь. Мамочкин что-то
пробормотал про добровольные даяния крестьян, и Травкин посадил его под
арест на трое суток, сказав:
- Пусть местное крестьянство отдохнет от тебя хоть три дня.
Катю он вежливо, но твердо попросил пока,- он так и сказал: пока,-
посещения овина прекратить. Правда, он испытал некоторую неловкость, когда
встретил ее испуганный взгляд, хотел было вернуть ее, но сдержался.
Но больней всего другого его уязвил небывалый случай с новичком
Феоктистовым, высоким красивым парнем откуда-то из-под Казани.
В то утро шел дождь, и Травкин решил дать отдых развeдчикам. Он вышел
из овина и направился к блиндажу Барашкина, где переводчик Левин давал ему
уроки немецкого языка. В кустарнике возле мельницы он увидел Феоктистова.
Высокий, ладно скроенный Феоктистов лежал на траве, голый по пояс, под
проливньм дождем. Травкин удивленно спросил, что это значит. Феоктистов,
вскочив, смущенно ответил:
- Принимаю, товарищ лейтенант, холодные ванны... Так я и дома делал.
Но этой же ночью, во время занятий по бесшумному ползанью, Феоктистов
сильно закашлялся. Сначала Травкин не обратил внимания на это, но затем,
когда Феоктистов раскашлялся снова, лейтенант все понял. Феоктистов нарочно
старался простудиться. Из рассказов старых разведчиков он, конечно, знал,
что человека, страдающего кашлем, на задание не возьмут, так как кашель
может выдать всю группу немцам.
Травкин никогда в своей короткой жизни не испытывал такого страшного
приступа ярости. Ему стоило большого усилия воли не пристрелить этого
высокого, красивого, испуганного мерзавца тут же при лунном свете, на глазах
у недоумевающих разведчиков.
- Так вот что за холодные ванны, подлый трус! На следующий день
Феоктистова отчислили. Вспомнив этот случай, Травкин и теперь не мог
избавиться от чувства гадливости.
Всходило солнце, и надо было идти на передний край. Взяв двух
разведчиков, он отправился в обычный путь, к реке.
Чем ближе к переднему краю, тем напряженнее и сдавленнее воздух, словно
это атмосфера не Земли, а какой-то неизмеримо большей неведомой планеты.
Мощные всплески пулеметного огня, оглушительное кряхтенье минометных
разрывов, а затем недобрая тишина, чреватая новыми возможностями внезапной
смерти. Гуськом, в зеленых халатах, мимо разбитых снарядами деревьев, мимо
позиций артиллерии, разведчики подходили все ближе и ближе к войне.
В траншеях второго батальона Травкина встретил Мамочкин. После
гауптвахты Травкин прислал его сюда для постоянного пребывания старшим на
наблюдательном пункте - "поближе к немцам, подальше от кур". Лихо пристукнув
каблуками, Мамочкин передал ему схему наблюдения и записи о поведении
противника за прошедшие сутки.
Из пулеметного дзота Травкин наблюдал в стереотрубу немецкий передний
край. В его дзот обычно заходили командир батальона капитан Муштаков и
артиллерист капитан Гуревич. Они знали о предстоящей задаче Травкина, и он
не без досады читал в их глазах какое-то извиняющееся выражение: тебе, мол,
идти туда, а мы вот спокойно сидим в защищенных накатами блиндажах.
Даже их предупредительность, постоянная готовность помочь ему
раздражали его. Он внутренне протестовал против их мыслей, похожих на
смертный приговор ему. Он усмехался, глядя в стереотрубу, и думал:
"Подождите, друзья, еще вас переживу".
Не то чтобы он желал им зла, наоборот, оба они были ему глубоко
симпатичны. Муштаков был лучшим комбатом в дивизии - молодой, красивый.
Особенно нравился Травкину всегда вежливый и опрятный при всех
обстоятельствах артиллерист с его выдающимися математическими способностями.
Его батарея стреляла исключительно метко и наводила страх на немцев. Гуревич
целыми днями слонялся по траншее, неотступно, с постоянством ненависти,
наблюдая за немцами, и всегда снабжал Травкина ценнейшими данными. В
Гуревиче он угадывал свойственный и ему, Травкину, фанатизм при исполнении
долга. Не думать о своей выгоде, а только о своем деле,- так был воспитан
Травкин, и так же был воспитан Гуревич. Они и называли друг друга
"земляками", ибо они были из одной страны,- страны верящих в свое дело и
готовых отдать за него жизнь.
Травкин пристально смотрел на немецкие траншеи и проволочные
заграждения, мысленно фиксируя малейшие неровности почвы, направление огня
немецких пулеметов, редкое движение немцев по ходам сообщения.
С чувством, похожим на подлинную зависть, смотрел он на черных грачей,
безнаказанно перелетавших с нашего переднего края на немецкий и обратно. Для
них эти грозные препятствия не существовали. Вот кто мог рассказать обо
всем, что творится на немецкой стороне! Он мечтал о говорящем граче,
граче-разведчике, и, если бы сам мог превратиться в такого, с радостью
простился бы со своим человеческим обличьем.
Насмотревшись до одури и сделав необходимые заметки, Травкин оставил
для наблюдения разведчиков, а сам ушел в блиндаж Муштакова.
Здесь собрались молодые командиры взводов, только что окончившие где-то
в тылу военные училища и прибывшие на фронт. Это были младшие лейтенанты,
одетые во все новое, обутые в кирзовые сапоги с широченными голенищами.
Они встретили его уважительным молчанием, прервав шумный разговор. Сев
за столик, Травкин чувствовал на себе любопытные взгляды молодых офицеров и
думал о них.
Жизненная задача этих молодых людей часто оказывается необычайно
краткой. Они растут, учатся, надеются, испытывают обычные горести и радости,
порой для того, чтобы в одно туманное утро, успев только поднять своих людей
в атаку, пасть на влажную землю и не встать более. Иногда бойцы даже не
могут помянуть их добрым словом: знакомство было слишком кратковременным и
черты характера остались неизвестными. Какое под этой гимнастеркой билось
сердце? Что творилось за этим юным лбом?
Травкин, будучи примерно одних лет с ними, чувствовал себя гораздо
старше. Ему приятно было сознавать, что он немало уже сделал. Погибни он,
бойцы будут горевать, его помянет даже командир дивизии. "И эта девушка,-
подумал он вдруг,- эта Катя".
Так он,- сам, быть может, накануне собственной гибели,- с чувством
превосходства и снисходительной жалости наблюдал за молодыми лейтенантами.
Один из них, юноша с большими голубыми глазами, восторженно глядевшими
на Травкина, особенно понравился ему. Встретив взгляд Травкина, он робко
сказал:
- Возьмите меня с собой. Я с удовольствием пойду в разведку.
Так он и сказал: "с удовольствием". Травкин улыбнулся.
- Ладно, я попрошу начальника штаба дивизии, чтобы вас пустили со мной.
У меня людей маловато.
Придя в штаб дивизии, он действительно обратился к подполковнику
Галиеву с этой просьбой. Галиев согласился и велел позвонить об этом в полк.
Так в овине поселился младший лейтенант Мещерский - стройный
голубоглазый двадцатилетний мальчик в широченных кирзовых сапогах. В его
чемоданчике лежало несколько книг, и в свободное от занятий время он
нараспев читал разведчикам стихи, а они, сидя в полумраке овина, с
серьезными лицами вслушивались в складные, округлые слова, удивляясь
искусству поэта и вдохновенному румянцу Мещерского.
Когда не было Травкина, в овин приходила Катя. Мещерский встречал ее
приветливо, здороваясь за руку и вежливо приглашая садиться. Это нравилось
разведчикам и немного смешило их, отвыкших от такого вежливого обращения.
Как-то раз Мещерский сказал Травкину:
- Замечательная девушка эта связистка.
- Какая?
-- Катя Симакова. Она часто приходит сюда.
Травкин промолчал.
- Вы разве не знаете ее? - спросил Мещерский.
- Знаю. А чем она замечательна, по-вашему?
- Добрая она. Разведчикам стирает, они ей письма из дому читают,
делятся с ней своими новостями. Когда она приходит, все очень довольны. Поет
красиво.
В другой раз Мещерский с обычной своей восторженностью сказал:
- Да она же вас любит! Честное слово, любит! Неужели вы не замечали?
Это же так ясно... Как это хорошо! Я очень рад за вас.
Травкин натянуто улыбнулся.
- Вы почему это знаете? Она вам сказала, что ли?
- Нет, зачем... Я и сам заметил. Замечательная девушка, я вам говорю.
- Да она любого полюбит,- сказал Травкин грубо. Мещерский болезненно
сморщился и даже руками замахал:
- Что вы, что вы... Как вы можете так думать? Неправда.
- Пора на ночные занятия,- прервал Травкин этот разговор.
Мещерский занимался ревностно, находя во всем, что делал, почти детское
удовольствие. Он ползал до изнеможения, храбро лез в студеный ручей и целыми
ночами готов был слушать бесконечные рассказы о боевых делах взвода.
Мещерский все больше нравился Травкину, и он, одобрительно глядя на
голубоглазого юношу, думал:
"Это будет орел..."
- Значит, завтра ночью выступаем. Дай бог, чтобы ночь была темная,- это
для разведчиков главней всего,- разглагольствовал Мамочкин, рисуясь перед
молодыми разведчиками.
Он порядочно выпил. Ввиду предстоящей операции он был отпущен Травкиным
с переднего края отдыхать и сразу пошел к "своему" старику вдовцу. Он принес
в овин крынку с медом, бутыль самогона, консервную банку с маслом, яйца и
килограмма три вареной свиной колбасы. На робкие возражения старика по
поводу размеров требуемой дани Мамочкин с некоторой грустью отвечал:
- Ничего, старик. Не исключена возможность, что я никогда больше не
приду к тебе. Попаду же я, конечно, в рай. А там твою бабку встречу,
расскажу, какой ты добрый человек. Ты лучше не спорь, я с тебя, может,
последний взнос получаю...
В связи с особыми обстоятельствами Мамочкин решился даже рассекретить
свою "базу". Он взял с собою Быкова и Семенова и, нагрузив их продуктами,
самодовольно улыбался, ежеминутно спрашивая:
- Ну, как?
Семенов восхищался непостижимой, почти колдовской удачливостью
Мамочкина:
- Вот здорово! Как ты это так?..
Быков же, догадываясь о том, что тут дело нечисто, говорил:
- Гляди, Мамочкин, лейтенант узнает.
Проходя мимо старикова поля, Мамочкин покосился на "своих" лошадей,
запряженных в плуг и борону. За лошадьми шли сын старика, сутулый молчаливый
идиот, и сноха, красивая высокая баба.
Мамочкин обратил внимание на большую гнедую кобылу с белым пятном на
лбу; Он вспомнил, что эта лошадь принадлежала той странной старухе, у
которой взвод останавливался на отдых.
"Ну и ругается та божья старушка!" - промелькнуло в голове у Мамочкина,
и он испытал даже нечто похожее на угрызения совести. Но теперь все это было
уже не важно. Впереди - задание, и кто его знает, чем оно кончится.
Придя в овин, Мамочкин увидел Травкина, который сидел у старой
молотилки с карандашом в руке, собираясь писать письма матери и сестре.
Мамочкин вдруг побледнел и тихо подошел к лейтенанту. В глазах Мамочкина
появилась необычная робость. Травкин с удивлением посмотрел на него.
- Товарищ лейтенант,- сказал Мамочкин,- а как рация? Будет с нами
рация?
- Будет. Бражников пошел за ней.
- А радист?
- Я сам буду передавать радиограммы. Радиста брать не стоит. Еще трус
попадется или вообще неумелый солдат. Нет, мы сами обойдемся, я в радио
понимаю немного.
- Ага...
Мамочкину явно не о чем было больше говорить, но он не уходил.
- Товарищ лейтенант,- промямлил он,- хотите свиной колбаски?
Он рассчитывал, что Травкин накинется на него: снова, мол, крестьян
грабишь... Но Травкин коротко поблагодарил, отказался и снова принялся за
письмо. Тогда Мамочкин решился. Внезапно дрогнувшим голосом он сказал:
-- Товарищ лейтенант, не пишите письмо.
Травкин удивленно спросил:
- Что с тобой?
Мамочкин ответил скороговоркой:
- Вот так же, на молотилке, писал Марченко перед уходом. Это плохая
примета. У нас на море рыбаки приметам верят... и, честное слово, правильно
делают.
Травкин насмешливо, но мягко сказал:
- Брось, Мамочкин, эти бабьи сказки.
Когда Мамочкин отошел, Травкин снова взялся за карандаш, но тут его
взгляд вдруг упал на темную кучу соломы неподалеку от выхода. У изголовья
этой военной постели лежал небольшой, потемневший от времени, пота и
непогоды вещевой мешок. То была постель Марченко.
Травкин так и не дописал письмо. Пришел Бражников, неся маленькую
рацию. Вслед за ним явились начальник связи дивизии майор Лихачев, Катя и
два других радиста. Лихачев еще раз объяснил Травкину правила пользования
кодированной картой и таблицей:
- Гляди, Травкин. Танки противника обозначаются цифрой 49, пехота -
цифрой 21, а карта расчерчена на квадраты. Вот, например, нужно сообщить,
что танки вот в этом районе. Ты передаешь: 49 квадрат Бык четыре. Если
пехота, значит: 21 Бык четыре и так далее.
Они устроили последнее тренировочное занятие. Позывная разведгруппы
была окончательно установлена: "Звезда"; позывная дивизии - "Земля".
В тишине овина раздались странные слова, полные таинственного значения.
Разведчики, стоявшие молча вокруг Лихачева и Травкина, с невольным трепетом
прислушивались к этому разговору.
- Земля, Земля. Слушай Звезду. Говорит Звезда. 21 Буйвол три. 21 Буйвол
три. Прием.
И Лихачев, тоже взволнованный, замогильным голосом отвечал:
- Звезда, Звезда. Земля у аппарата. Правильно ли я понял? Повторяю: 21
Буйвол три. Прием.
- Земля, у аппарата Звезда. Понял правильно. Дальше. 49 Тигр два.
Под темными сводами овина раздавался таинственный межпланетный
разговор, и люди чувствовали себя словно затерянными в мировом пространстве.
А ласточки, вьющие гнезда под крышей овина, весело шелестели крыльями, ведя
свой семейный беззаботный разговор.
Напоследок Лихачев крепко пожал руку Травкина и спросил:
- Может, возьмешь все-таки с собой радиста? Ребята у меня хорошие и
просятся в разведку. Сегодня я даже получил,- он улыбнулся немного
сконфуженно,- докладную от младшего сержанта Симаковой,- она с тобой хочет
идти.
Травкин нахмурился и сказал:
- Да что вы, товарищ майор, не нужно мне радиста. Не на прогулку идем.
Катя, услышав такой оскорбительный отказ в ответ на свою горячую
просьбу, выбежала из овина. Она была глубоко уязвлена презрительными словами
Травкина.
"Какой грубый, нехороший человек! - думала она о Травкине, и
раздражение накипало в ней.- Только дура может полюбить такого..."
Проходя мимо блиндажа капитана Барашкина, она замедлила шаги. "Вот
возьму назло и зайду". Она с внезапной приязнью вспомнила неотступные
слащавые ухаживания Барашкина, его предупредительность, дрожащий тенорок и
страшно обычные, но всегда приятные для одинокого сердца любовные
объяснения. Даже его толстую тетрадь с выписанными в ней стишками и песнями
она вспомнила теперь с теплым чувством. В Барашкине все было обычно, просто
и ясно, и это казалось ей теперь именно тем самым, что нужно человеку для
счастья.
Она зашла. Барашкин встретил ее немного удивленной, но довольной
улыбкой. Он смутно подумал о том, что вот Травкин уходит и она, хитрая
бабенка, решила пока хоть его, Барашкина, не упустить. Появилась и
барашкинская заветная тетрадка - тут были и песенки из кинофильмов, и разные
чувствительные романсы. Впрочем, Кате не пелось сегодня.
Барашкин всячески старался выжить из блиндажа переводчика Левина. Но
когда Левин ушел и Барашкин, сладко улыбаясь, дрожащими руками обнял Катю,
ей вдруг стало невыносимо противно, и, оттолкнув его, она выбежала из
блиндажа в шумящий лес. Нет, это "обычное" уже было ей чуждо и
отвратительно. Глаза ее были полны слез.
Травкин между тем имел весьма неприятный разговор.
Спокойный, незаметный, чуть рябой, зашел в овин следователь прокуратуры
капитан Еськин. Это уже был не межпланетный разговор. Следователь уселся с
Травкиным за плащ-палатками и стал подробно расспрашивать его: как и когда
лошади были взяты, на каком основании взяты, когда и при каких
обстоятельствах отосланы обратно и почему не получена назад расписка...
Травкин угрюмо, но обстоятельно рассказал, как было дело.
Когда речь зашла о расписке, он на минуту задумался, вспоминая. Ах да,
двух лошадей, задержанных еще на сутки, отводил Мамочкин!
Он вызвал Мамочкина, но того в овине не оказалось. Следователь сказал,
что придет позднее. Перед уходом он как бы невзначай оглядел овин, увидел
белую скатерть, покрывающую постель Мамочкина в отличие от других постелей,
покрытых плащ-палатками, ничего не сказал, ушел.
Когда Мамочкин появился в овине, Травкин вызвал его к себе, но в
последний момент, пораздумав, ничего не спросил о лошадях: ведь Мамочкин
должен был идти с ним выполнять задачу. Лейтенант спросил только, где
пропадал Мамочкин последние два часа. Тот ответил, что у саперов. На этом
разговор кончился.
Травкин вместе с Мещерским пошел в гости к Бугоркову. По дороге
Мещерский, чем-то обеспокоенный, вдруг сказал:
- Травкин, как хотите, я пойду позову Катю. Вы не видели, а я видел.
Мне очень ее жалко. Она ушла в ужасном состоянии. Ах, Травкин, вы напрасно
обидели ее!
Он пришел в блиндаж к Бугоркову, ведя за руку совсем оробевшую Катю.
Она заметила виноватый взгляд Травкина, и это переполнило ее самыми
радужными надеждами. Для Травкина вечер окончился неожиданным счастливым
событием.
Оживленную беседу прервал запыхавшийся Бражников, вбежавший в блиндаж.
Его глаза блестели, он забыл надеть пилотку, и прямые льняные волосы падали
ему на лоб.
- Товарищ лейтенант, вас зовут! Идемте скорее, там увидите.
Возле овина была радостная суета. Разведчики бросились к Травкину,
крича:
- Смотрите, кто приехал!
Травкин остановился. Широко улыбаясь, поблескивая мудрыми глазками, к
нему шел Аниканов. Не решаясь обнять лейтенанта, он затоптался на месте:
- Вот, значит, товарищ лейтенант, приехал.
Ошеломленный, смотрел Травкин на Аниканова. Сказать он ничего не мог.
Он вдруг ощутил огромное чувство облегчения. И в это мгновение он
по-настоящему понял, в какой бездне сомнений и неуверенности находился
последние недели.
- Как же ты? Совсем или проездом в другую часть? - спросил он, когда
они наконец уселись за столик.
Аниканов ответил:
- Направление у меня в другую часть, да я от поезда отстал: дай, думаю,
погляжу на свой взвод и на своего лейтенанта. Мне солдат один проезжий из
нашей дивизии сказал, что вы здесь по-прежнему.- Он помолчал, потом
закончил, улыбнувшись: - А там видно будет.
Аниканову поднесли водки и закусить. Травкин с наслаждением смотрел,
как он медленно ест - с чувством, но без жадности, с милой сердцу
деревенской учтивостью. Так же медленно рассказал он, как, закончив посевную
в подсобном хозяйстве запасного полка, попросился на фронт, и вот его и
послали с маршевой ротой.
- Значит, идете к немцу в тыл? - переспросил он лейтенанта.- А кто с
вами?
- Вот младший лейтенант Мещерский, Мамочкин, Бражников, Быков, Семенов
и Голубь.
- А Марченко, Марченко-то где?
Он осекся, увидя потемневшие лица окружающих. Узнав, в чем дело, он
осторожно отодвинул тарелку, закрутил цигарку и сказал:
- Что ж... вечная ему память.
Замолчали. И тогда Травкин, исподлобья оглядев Аниканова, спросил:
- А ты как? Пойдешь со мной или по своему направлению в часть?
Аниканов ответил не сразу. Ни на кого не глядя, но чувствуя, что
окружающие его люди с напряжением ожидают ответа, он сказал:
- Думаю с вами пойти, товарищ лейтенант. Придется тогда в мою часть
написать, что не дезертир, дескать, сержант Аниканов. В общем, написать все,
что нужно.
Мамочкин, стоя в дверях овина, слушал разговор со смешанным чувством
восхищения и зависти. Так мог только Аниканов, это было ясно. Стоило отдать
жизнь за то, чтобы оказаться в этот момент Аникановым.
Аниканов огляделся, увидел плащ-палатки на соломе, зеленые маскхалаты,
кучу гранат в углу, висящие на гвоздях автоматы, ножи на поясах бойцов и
подумал со вздохом философа и жизнезнавца: вот мы и дома.
Травкин, успокоенный и подобревший, развернул карту, чтобы объяснить
Аниканову суть их задачи и план действий, но посыльный из штаба, внезапно
появившись в дверях овина, передал ему приказание идти к командиру дивизии.
Поручив Мещерскому ввести Аниканова в курс дела, Травкин пошел к полковнику.
В избе комдива было темновато. Полковник Сербиченко хворал и, лежа на
койке у окна, слушал доклад начальника штаба.
- Да ты в лаптях! - обратил он прежде всего внимание на необычную обувь
Травкина.
- Привыкаю, товарищ полковник. У меня Семенов, рязанец, сплел лапти для
моей группы. Бесшумно ходишь, и ногам легко.
Полковник одобрительно заворчал и торжествующе посмотрел на
подполковника Галиева: гляди, мол, что за умные ребята эти разведчики!
Полковник Сербиченко уже много раз отправлял людей на рискованные дела,
но сегодня ему стало почти жалко этого Травкина. Он подумал о том, что вот
полковник Семеркин был прав, но для армейских разведка - просто вид штабной
службы со сводками, донесениями, картами обстановки и решением задач
крупного масштаба. Для него же кое-что значил и этот человек в лаптях, в
зеленом маскхалате, молодой, небритый, похожий на красавца лешего.
Его так и подмывало сказать Травкину то, что обычно говорят отец или
мать, отправляя сына на опасное дело.
"Берегите себя,- сказал бы он Травкину,- дело делом, а не при на рожон.
Будь осторожен, скоро войне конец".
Но он сам был когда-то разведчиком и прекрасно знал, что такого рода
напутствия к добру не приводят,- они расхолаживают даже самых верных своему
долгу людей. При выполнении задачи люди многое могут забыть, но этих слов:
"береги себя", сказанных старшим начальником, человек никогда не забудет,- а
это почти наверняка провал всего дела. И полковник, пожав руку Травкину,
сказал только:
-- Смотри...
Надев маскировочный халат, крепко завязав все шнурки - у щиколоток, на
животе, под подбородком и на затылке, разведчик отрешается от житейской
суеты, от великого и от малого. Разведчик уже не принадлежит ни самому себе,
ни своим начальникам, ни своим воспоминаниям. Он подвязывает к поясу гранаты
и нож, кладет за пазуху пистолет. Так он отказывается от всех человеческих
установлений, ставит себя вне закона, полагаясь отныне только на себя. Он
отдает старшине все свои документы, письма, фотографии, ордена и медали,
парторгу - свой партийный или комсомольский билет. Так он отказывается от
своего прошлого и будущего, храня все это только в сердце своем.
Он не имеет имени, как лесная птица. Он вполне мог бы отказаться и от
членораздельной речи, ограничившись птичьим свистом для подачи сигналов
товарищам. Он срастается с полями, лесами, оврагами, становится духом этих
пространств - духом опасным, подстерегающим, в глубине своего мозга
вынашивающим одну мысль: свою задачу.
Так начинается древняя игра, в которой действующих лиц только двое:
человек и смерть.
Выслав вперед своих людей, Травкин в сопровождении Мещерского и
Бугоркова пошел к переднему краю. Мещерский имел несчастный вид. Дело в том,
что подполковник Галиев, узнав о приезде Аниканова, после короткого
размышления решил оставить Мещерского здесь - заместителем Травкина.
- Мало ли что может случиться, а разведчики без офицера остаются,-
сказал он комдиву, и тот согласился с ним.
Шагая по лесным просекам, трое офицеров вполголоса разговаривали.
Собственно, говорил Бугорков, опечаленный Мещерский слушал, а Травкин глядел
вперед отсутствующим взглядом.
- Скорее бы войне конец,- ни с того ни с сего вдруг закончил Бугорков,
сбоку глядя на серьезный профиль Травкина.
Травкин молчал. Выходя на задание, он становился особенно молчаливым.
Это напускное спокойствие, почти сонливость, стоило ему немалых усилий воли.
Отдаваясь судьбе, он как бы выражал всем своим видом: все, что можно было
сделать, сделано, а там пусть идет, как идет.
На широком гребне, поросшем молодым ельником, располагались огневые
позиции одной из батарей артиллерийского полка. Артиллеристы возились подле
вкопанных в землю орудий. Завидев Травкина, они замахали руками и закричали:
- Опять на работу?
- Опять,- скупо ответил Травкин.
В траншее его уже ожидали. Там были капитан Муштаков, капитан Гуревич и
командиры двух минометных рот. Аниканов и другие разведчики сидели на
корточках в траншее и тихо разговаривали.
Капитан Гуревич уточнил взаимодействие:
- Значит, я делаю артналет по цели номер шесть для отвлечения внимания
немцев. Смотрите, Травкин, не уклоняйтесь влево, а то попадете под мои
разрывы. Вслед за тем я ударю вместе с минометчиками по цели номер четыре. В
случае вашей красной ракеты бью по целям два, три, четыре, пять, семь и
прикрываю ваш отход.
- Минометчики пристрелялись? - спросил Травкин.
- Да, все готово,- заверили минометчики.
- Готовы и мои пулеметы на всякий случай,- сказал Муштаков.
Все были заметно взволнованы.
Травкин высунулся за бруствер и прислушался к немецкому переднему краю.
Где-то там, далеко, патефон играл фокстрот. Левее то и дело вздымались к
небу белые осветительные ракеты.
Он спрыгнул обратно в траншею, повернулся к своим разведчикам и саперам
и сказал:
-- Слушайте боевой приказ.
Разведчики медленно встали.
- Противник обороняет этот участок силами Сто тридцать первой пехотной
дивизии. По имеющимся данным, в глубине его обороны происходит
перегруппировка. Командир дивизии приказал произвести разведку в тылу
противника, выяснить характер этой перегруппировки, наличие резервов и
танков противника и сообщить все данные командованию по радио.
Объяснив разведчикам порядок движения и сообщив им, что заместителем
своим он назначает Аниканова, Травкин молча кивнул остающимся в траншее
офицерам, перелез через бруствер и бесшумно двинулся к берегу реки. Затем то
же самое один за другим проделали Бражников, Мамочкин, Голубь, Семенов,
Быков и три сапера, выделенных для сопровождения группы. Последним исчез
Аниканов.
Оставшиеся в траншее постояли несколько минут неподвижно. Затем
Гуревич, вдруг длинно и замысловато выругавшись, попросил Муштакова дать ему
водки и действительно выпил, гадливо морщась, полный стакан. Гуревич никогда
не ругался и никогда не пил водки. Муштаков удивился, но промолчал.
А Травкин между тем остановился в низком кустарнике у самого берега.
Разведчики ждали, но Травкин почему-то медлил. Так они стояли минуты три.
Внезапно немецкая белая ракета врезалась в темноту, с шипением распалась на
ослепительные кусочки, осыпала молочным светом речушку, а затем погасла так
же внезапно. Этого, видимо, и ждал Травкин. Он вошел в темную холодную воду
реки. Следом за ним остальные. Быстро пройдя речку, они в тени ее западного
берега снова остановились и переждали вспышку очередной ракеты. Затем
Травкин пустил вперед саперов, а сам с разведчиками пошел следом.
Миновав ложбинку, оказавшуюся гораздо более обширной, нежели
представлялось Травкину при наблюдении, саперы остановились. Тут начинались
минные поля.
Щупая землю длинными шестами и прислушиваясь к миноискателю, висевшему
на груди у одного из них, саперы медленно пошли вперед.
Снова вспыхнула ракета. Инстинктивный страх прижал разведчиков к земле.
Они лежали на высоком ровном месте, и им казалось, что их видит весь мир в
этом страшном безжизненном свете ракеты. Но ракета погасла, и всюду была
тишина.
Саперы, осторожно действуя руками в темноте, отвинтили взрыватели с
нескольких мин. Мощная пулеметная очередь трассирующих пуль пронеслась над
головами и умчалась вдаль. Разведчики замерли. Такая же очередь пронеслась
левей, сопровождаемая сухим треском. С наших позиций тоже одиноко затарахтел
"максимка", и пули его, последний привет от своих, прошелестели где-то
справа.
Передний сапер увидел в темноте проволоку и обернулся к Травкину,
ползущему за ним.
- Давай,- шепнул Травкин. Саперы начали резать проволоку большими
ножницами, и тут опять зажглась ракета, а следом за ней снова пронеслась
волна быстро мелькающих в кромешной темноте трассирующих пуль.
В свете ракеты Травкин разглядел немецкий бруствер, какие-то бревна,
наваленные поблизости, опушку леса за второй траншеей и три ободранных
снарядами дерева: его обычный ориентир во время наблюдения. Он несколько
уклонился вправо.
Компас в наступившей темноте зеленым фосфором показывал азимут.
Вокруг стояла ночная тишина. Однако он знал, как она обманчива и
сколько глаз, может быть, следят за тобой в этом мраке. Он даже легонько
вздрогнул от прикосновения руки сапера к его плечу. Ага, проволока
разрезана. Саперы останутся здесь, чтобы охранять проход на случай, если
Травкину и его людям придется отходить. Если же все будет тихо, они могут
через полчаса ползти "домой".
Один из них на прощание крепко пожал руку Травкина. Глазами, уже
привыкшими к темноте, Травкин внимательно взглянул на него, увидел большие
усы и темные добрые впадины глаз. "Меджидов,- узнал его Травкин,- лучший
сапер дивизии. Бугорков не поскупился".
Разведчики поползли сквозь прорезанную проволоку и уже почти у самого
немецкого бруствера замерли: слева раздались взрывы. Земля тяжело задрожала.
Через секунду взрывы раздались справа.
"Гуревич дает",- подумал Травкин.
Он услышал слева немецкий говор. Аниканов и Бражников уже были в
траншее. Говор приближался. Травкин затаил дыхание. Два немца шли по ходу
сообщения совсем близко. Один из них что-то ел. Слышалось громкое чавканье.
Они повернули в другую сторону. Над бруствером показался Аниканов. Он помог
Травкину соскочить вниз.
Все семеро рядышком стояли в немецкой траншее.
Травкин прислушался, затем пошел по ходу сообщения, из которого только
что вышли эти два немца. Ход сообщения разветвлялся. На повороте Травкин
вдруг почувствовал предупреждающую руку идущего впереди Аниканова. Вдоль
бруствера шел немец. Разведчики прижались к стенке траншеи. Немец исчез в
темноте. Пока все шло хорошо. Только бы им выбраться в лес.
Травкин вылез из хода сообщения и осмотрелся. Он узнал темные очертания
домика лесника, виденного им часто в стереотрубу. Возле дома находился
немецкий пулеметный дзот. Оттуда доносятся голоса о чем-то горячо спорящих
немцев. Прямо должна быть дорога в лес. Левее же дороги - бугор с двумя
соснами, а слева от бугра - болотистая низина. По этой низине и нужно
пройти.
Через чаc разведчики углубились в лес.
Мещерский с Бугорковым, стоя в траншее, неотрывно вглядывались в тьму.
То и дело к ним подходили Муштаков или Гуревич, негромко спрашивая:
- Ну, как?
Нет, красная ракета - сигнал "обнаружены, отходим" - не появлялась.
Раза три начинали работать немецкие пулеметы, но это была, по-видимому,
обычная стрельба "на бога". Мещерский, Бугорков, оба капитана и дежурящие в
траншее молчаливые солдаты пристально вглядывались в реку, в ее западный
высокий берег, в камыши, в кустарник, в немецкую проволоку, в немецкий
бруствер. Но ничего не было видно особенного, ровным счетом ничего.
- Черт возьми! - восхищенно сказал Муштаков. - Как лешие.
- Прошли, кажется,- облегченно вздохнул Мещерский и вдруг почувствовал,
что он весь в поту.
Капитана Муштакова вызвал по телефону штаб полка. Телефонист нe бeз
волнения сказал:
- С вами будет говорить шестьсот.
Из ночной дали раздался знакомый всей дивизии глубокий голос полковника
Сербиченко:
- Ну, как Травкин?
- Кажется, все в порядке, товарищ шестьсот.
- Значит, у тебя тихо?
- Тихо, товарищ шестьсот.
- Люди Бугоркова еще не вернулись?
-- Нет еще, товарищ шестьсот.
Комдив секунду помедлил, потом сказал:
- Что ж, хорошо. Иди спать, Муштаков.
- Есть идти спать.
Потом снова, после некоторого молчания:
- Значит, немец спокоен?
- Тишина.
- Ракеты?
- Да, но не очень часто.
- Постреливает?
- Временами.
- Но не так, чтобы?..
-- Нет, нет, товарищ шестьсот. Нормально, как всегда.
Положив трубку, Муштаков сказал:
-- Тревожится старик.
Это был холодный и туманный рассвет, полный зябкого птичьего щебетанья.
Вопреки сведениям, имевшимся в дивизии, леса кишели немцами: куда ни
глянь - огромные грузовики, еще более огромные автобусы, тяжелые пароконные
повозки с высоченными бортами. И повсюду спали немцы. По лесным просекам
ходили парные патрули, гортанно разговаривая. Единственной защитой
разведчиков была непроглядная тьма, но и она могла предать в любое
мгновение. Ночь вспыхивала на миг то спичкой, то карманным фонарем, и
Травкин, а вслед за ним и остальные прижимались к земле, горевшей под их
ногами. Часа полтора пришлось провести среди груды сваленных деревьев, в
колючей елочной хвое. Какой-то немец, шлепая босыми ногами и светя карманным
фонарем, вплотную подошел к Травкину. Свет фонаря был направлен чуть ли не в
самое лицо Травкина, но заспанный немец ничего не заметил. Он сел
оправляться, кряхтя и вздыхая.
Мамочкин взялся за нож. Травкин не увидел, но почувствовал это
молниеносное движение Мамочкина и перехватил его руку.
Немец ушел. Уходя, он осветил фонариком кусок леса, и Травкин,
приподнявшись, успел выбрать путь среди деревьев, где немцев, кажется, было
меньше.
Нужно поскорей выбраться из этого леса.
Километра полтора ползли они чуть ли не по спящим немцам. На ходу
выработалась определенная тактика. Как только поблизости показывался патруль
или просто бредущие по своим делам солдаты, разведчики ложились на землю. Их
даже два раза освещали фонарем, но принимали, как Травкин и предполагал, за
своих. Так они, ползая, притворяясь спящими немцами и снова ползая,
выбрались из леса, и на опушке их застал этот туманный рассвет.
Тут случилось нечто страшное. Они буквально напоролись на трех немцев,
на трех неспавших немцев. Эти трое полулежали на грузовой автомашине и,
кутаясь в одеяла, разговаривали между собой. Один из них, случайно бросив
взгляд на ближнюю опушку, остолбенел. По тропе, совершенно бесшумно и не
глядя по сторонам, какой-то странной печальной чередой шли семь необычно
одетых людей,- не людей, а семь теней в зеленых балахонах, со смертельно
серьезными, до жути бледными, почти зелеными лицами.
Нездешний вид этих зеленых теней, а может быть, неясные очертания их
фигур в утреннем тумане произвели на немца впечатление чего-то нереального,
колдовского. Он сразу даже не подумал о русских, не связал это видение с
мыслью о противнике.
- Grune Gespenster,- испуганно пробормотал он,- зеленые призраки...
Если бы Травкин или кто-нибудь из его людей сделали хоть малейшее
движение удивления или испуга, хоть малейшую попытку к нападению или защите,
немцы, вероятно, подняли бы тревогу, и эта туманная лесная опушка
превратилась бы в арену короткой и кровавой схватки, где все преимущества
были на стороне многочисленных врагов. Спасло Травкина его хладнокровие. Он
моментально рассудил, что, пока его видят только три немца, ему нет никакого
расчета первому лезть в драку, а достигнув ближайшей рощи, где немцев, быть
может, нет, он имеет шанс спастись даже в том случае, если эти трое поднимут
запоздалую тревогу. Бежать он тоже не решился. Он скорее инстинктом, чем
разумом, понял, что бежать нельзя, как нельзя бежать от собаки: она сразу
поймет твой страх и подымет оглушительный лай.
Разведчики прошли ровным, неспешным шагом мимо оторопевших немцев.
Скрывшись в роще, Травкин лихорадочно осмотрелся, оглянулся и побежал. Они
быстро перебежали рощу, очутились на лугу и, вспугнув болотных птиц,
углубились в следующую рощу. Здесь они отдышались. Аниканов, пошныряв
кругом, установил, что немцев не видно. Обессиленные, они уселись на траву,
закурили, и Травкин впервые со вчерашнего вечера открыл рот:
- Чуть не попались.
И улыбнулся. Ему трудно было говорить, язык не поворачивался,- так
отвык он разговаривать за эту ночь.
Они имели удовольствие видеть, как человек десять немцев цепочкой
осторожно прочесали оставленную разведчиками рощу и, вышедши на западную ее
опушку, довольно долго приглядывались к болотистому лугу, по которому только
что пробежали разведчики. Затем немцы собрались в кучку, поговорили,
посмеялись,- очевидно, над теми тремя, которым померещились эти зеленые
призраки,- покурили и ушли.
Новички - Семенов и Голубь - смотрели на немцев с пренебрежительным
удивлением. Они впервые видели врага так близко. Травкин же, в свою очередь,
пристально следил за новичками. Они вели себя хорошо, делая то, что делали
другие. Семенов, хоть и молодой разведчик, был опытным солдатом, имел два
ранения и приобрел за войну обычное солдатское хладнокровие. Маленький юркий
Голубь, семнадцатилетний паренек из Курска, сын повешенного немцами
советского работника, находился непрерывно в приподнятом настроении. Его
юная душа странно совмещала в себе реальную ненависть к убийцам отца с
романтическими историями о следопытах, индейцах и дерзких путешественниках
и, попав в эти необычайные условия, вся трепетала от восторга.
Мамочкин не мог не оценить железной выдержки Травкина и вдруг впервые
за последние дни преисполнился уверенности в успехе опасного предприятия. Он
вспомнил свое вчерашнее прощание с Катей. Она просила его беречь лейтенанта,
а он, самодовольно улыбаясь, успокоительно хлопал ее по спине и говорил:
- Не сомневайся, Катюша. С Мамочкиным твой лейтенант - как в
Государственном банке.
"Пожалуй, наоборот, с этим лейтенантом Мамочкину не пропасть",-
сознался теперь перед своей совестью Мамочкин и смотрел на Травкина
повеселевшими, снова слегка нахальными глазами. Он роздал всем по куску
колбасы, причем Травкину дал самый большой кусок и налил ему из фляги целую
кружку самогону.
Окончательно убедившись, что в роще немцев нет, и выставив на всякий
случай охрану, Травкин снял со спины Бражникова рацию и передал первую
радиограмму.
Он долго не мог добиться ответа, в эфире раздавался треск и смутный
гул, доносились обрывки разговоров и музыки, а по соседству со своей волной
он уловил твердую и властную немецкую речь. Услышав ее, Травкин невольно
вздрогнул - такое близкое соседство волн, казалось, может открыть немцу
тайну Звезды.
Наконец он услышал неявственный отклик, голос, твердивший одно и то же
слово:
- Звезда. Звезда. Звезда. Звезда.
И Травкин и далекий радист Земли - оба радостно вскрикнули.
- Передаю,- сказал Травкин.- 21 Филин два. 21 Филин два.
Далекая Земля, помолчав, сообщила, что она поняла. Хорошо поняла.
- Много, очень много двадцать один,- твердил Травкин,- только что
прибывшая двадцать один.
Земля и это поняла и повторила, как эхо:
- Много, очень много двадцать один.
Все повеселели. Пройти такой передний край, а затем начиненные немцами
леса и потом связаться по радио и передать своим об этих немцах,- нет, так
стоит жить!
Травкин еще и еще раз всматривался в лица товарищей. Это были уже не
подчиненные, а товарищи, от каждого из них зависела жизнь всех остальных, и
он, командир, ощущал их уже не чужими, отличными от него людьми, а частями
своего собственного тела. Если на Земле он мог предоставить им право жить
своей отдельной жизнью, иметь свои слабости, то здесь, на этой одинокой
Звезде, они и он составляли одно целое.
Травкин был доволен собой,- собой, увеличенным в семь раз.
Посоветовавшись с Аникановым, он решил тут же двинуться дальше, к тому
предуказанному планом населенному пункту, где скрещиваются железная и
шоссейная дороги. Правда, двигаться днем опасно, но можно было держаться
болот и лесов, подальше от проезжих дорог и деревень. Обычно немцы таких
мест избегают.
Однако, очутившись на западной опушке рощи, разведчики сразу же увидели
немецкий отряд, идущий по болотистому проселку. На немцах были не
темно-зеленые, а черные мундиры, грозно поблескивало пенсне шагавшего
впереди офицера.
За эсэсовским отрядом проследовал обоз из двадцати огромных повозок,
доверху нагруженных кладью.
Углубившись в ближайший лес, разведчики заметили свежие следы гусениц
и, осторожно двигаясь по следам, подошли к лесной поляне, по краям которой,
замаскированные, стояли гусеничные бронетранспортеры, двенадцать штук.
Свежая пыль на гусеницах показывала, что они прибыли недавно. Это заметно
было и по поведению немцев, которые шумно бегали по лесу, пилили деревья,
рубили ветки на топливо, раскидывали палатки - одним словом, делали все то,
что люди делают на новом месте.
Разведчики отползли от этой опасной поляны и обошли ее далеко справа,
но тут снова набрели на немецкий лагерь, полный грузовых автомашин со
снарядами.
В лесу на молодой траве валялись пустые сигаретные коробки, консервные
банки, грязные обрывки напечатанных готическим шрифтом газет, порожние
бутылки - следы чужой, ненавистной жизни. Лес был полон указок, причем чаще
всего на них были написаны цифра 5 и буква W. Повсюду был запах немца,
фрица, ганса, германца, фашиста,- запах постылый и презираемый. Следовало
дожидаться темноты, днем двигаться было невозможно: кругом полно немцев,
горланящих, спящих, идущих и едущих, полно сосредоточивающихся немецких
войск.
Травкин, да и все разведчики понимали, что противник что-то готовит,
укрывая свежие войска во мраке огромных здешних лесов. Они, может быть
впервые, поняли всю важность своей задачи и всю меру своей ответственности.
Передремав в небольшом яру остаток дня, разведчики к ночи двинулись дальше.
Вскоре они вышли в красивую озерную местность. Здесь простирались
озера, большие и маленькие, прохладные, окруженные березовым лесом,
оглашаемые кваканьем лягушек.
В ложбине, поросшей густым орешником, невдалеке от озера, Травкин
сделал привал. На противоположном берегу стоял большой двухэтажный каменный
дом. Из дома доносилась немецкая речь. Правее проходил неширокий проселок, а
на горизонте, между телеграфных столбов,- шлях.
Близ этого шляха Травкин установил дежурство. Машины шли здесь почти
непрерывным потоком. Стоило понаблюдать за ними. Иногда движение на час
прекращалось, чтобы затем возобновиться с прежней интенсивностью. Автомашины
были полны немцев и каких-то упрятанных под брезент таинственных грузов. Два
раза на мощных тягачах проследовали орудия, общей численностью двадцать
четыре ствола.
Травкин беспрерывно наблюдал за этим потоком, остальные разведчики
дежурили по очереди: одни спали, другие вместе с Травкиным вели счет
проходящей мимо немецкой силе.
- Товарищ лейтенант,- вдруг вынырнул из мрака Мамочкин,- там на
проселке немецкая подвода и всего два немца. А в подводе жратва. Разрешите,
мы их без выстрела кончим.
Травкин осторожно пошел за ним и действительно увидел на проселочной
дороге медленно двигавшуюся повозку. Два немца курили и лениво
переговаривались. В подводе похрюкивала свинья. Да, заманчиво было уложить
этих фрицев. Они сами так и лезли в руки. Не без сожаления махнул Травкин
рукой:
- Пускай едут.
Мамочкин даже слегка обиделся. Ввиду столь удачно складывавшихся
обстоятельств он был настроен очень воинственно и хотел показать
разведчикам, а особенно Аниканову, свою прыть.
"И зачем мы ходим да смотрим, когда вокруг так и шныряют "языки"!"
Медленно наступал рассвет, и движение по шляху прекратилось.
- Движутся только ночью,- заметил Аниканов,- хоронятся от нашей
авиации. Готовят что-то, сволочи.
Травкин снова повел своих людей в густой орешник, и разведчики, ежась
на утреннем холоде, задремали. Вдруг со стороны дома на озере раздался
протяжный не то стон, не то крик.
Сам не зная почему, Травкин вдруг вспомнил о Марченко. Крик раздался
снова, потом все утихло.
- Пойду посмотрю, что там такое,- предложил Бражников.
- Не надо,- сказал Травкин,- светает.
Действительно, уже светало. По озеру пошли красноватые блики. Пожевав
сухари с колбасой, которую Мамочкин извлек из своих бездонных карманов,
разведчики снова впали в дремоту.
Травкину не спалось. Он пополз ближе к озеру и застыл в кустах почти на
самом берегу. Дом на озере просыпался. По двору сновали люди.
Вскоре из ворот вышли трое. Один из них, самый высокий, приложил руку к
козырьку фуражки и стал медленно удаляться от дома. Поднявшись на пригорок,
он повернулся к оставшимся у калитки, махнул им рукой и быстро пошел по
проселочной дороге. В этот момент Травкин заметил ранец на спине немца и
белую повязку на его левой руке.
Мысль о том, что этого немца следует захватить, пришла Травкину сразу.
Эта была даже не мысль, а импульс воли, который появляется у любого
разведчика при одном лишь взгляде па всякого немца. А затем Травкин
неожиданно понял, какая связъ между забинтованной рукой этого немца и
ночными воплями, испугавшими разведчиков. Дом на озере служил госпиталем.
Длинный немец, шагающий по проселку, выписан из госпиталя и направляется в
свою часть. Этого немца искать никто не будет.
Аниканов и Мамочкин не спали. Подойдя к ним и указывая рукой на
мелькнувшую среди редких деревьев долговязую фигуру, Травкин сказал:
- Этого фрица нужно взять.
Оба были удивлены. Лейтенант, обычно такой осторожный, приказывает
взять немца среди бела дня. Тогда Травкин, показывая на дом, пояснил:
- Там госпиталь.
Они заметили мелькнувшую на солнце белую повязку на руке немца и тогда
поняли.
Разбудили спящих разведчиков и пошли в лес наперерез немцу. Он шагал,
насвистывая песенку и, видимо, наслаждаясь весенним утром. Все оказалось
чрезвычайно просто. Маленький Голубь, берущий "языка" впервые, был даже
разочарован. Он сам не успел и пальцем коснуться фрица. Того скрутили,
заткнули ему рот пилоткой и потащили, прежде чем страшно взволнованный
Голубь успел опомниться.
В поросшей орешником ложбине немец лежал острым, как будто чуть
вытянутым носом кверху. Вынули пилотку из его рта. Немец застонал. Травкин
спросил, твердо, по-русски выговаривая слова:
- Zu welchem Truppenteil gehoren Siе?*
- 131 Infanterie-Division, Pionier-Companiе**,- ответил немец.
Это была известная разведчикам пехотная дивизия, стоящая на переднем
крае.
Травкин присмотрелся к пленнику. То был молодой человек лет двадцати
пяти, белесый, с водянистыми голубоватыми глазами, типичными для немецких
лиц.
Пристально глядя в эти водянистые глаза, Травкин задал следующий
вопрос:
- Наben Sie hier SS-Leute gesehen?***
-- О, jа,- ответил немец, как будто даже обрадованный своей
осведомленностью и уже смелей глядя на окружающих его русских.- Еinе gаnzе
Меngе, uberall****.
* Ваша воинская часть? (Перевод иностранного текста и примечания
принадлежат автору.)
** 131-я пехотная дивизия, саперная рота.
*** Эсэсовцев вы тут видели?
**** О да, их здесь очень много, везде.
-Wаs sind dаs fur Тruрреnteilе?* - спросил Травкин.
- Diе Раnzerdivision "Wiking". Еinе sehr beruhmtе, starke Division
Нimmlers Еlitе**.
- А...- произнес Травкин.
Разведчики поняли, что лейтенанту удалось узнать что-то весьма важное.
Хотя состава дивизии "Викинг" и цели ее сосредоточения немец не знал,
Травкин оценил все значение добытых им данных. Он почти с симпатией смотрел
теперь на этого долговязого немца и просматривал его бумаги. А немец, глядя
на молодого человека, русского, с чуть печальными глазами, вдруг
почувствовал надежду: неужели этот славный юноша прикажет его убить?
Травкин оторвал глаза от солдатской книжки немца и вспомнил, что немца
надо кончать. Пленный, как бы поняв его мысль, вдруг задрожал и сказал,
вкладывая в свои слова боль шую силу:
- Неrr Коmmunist, Каmerad, iсh bin Аrbeiter. Schauen Siе meine Наndе
аn. Glаubеn Sie mir, ich schworе bin kein Nazi. Вin selbst Аrbeiter und
Аrbeitersohn ***.
Аниканов примерно понял сказанное немцем. Он знал слово "арбайтер".
- Вот он показывает свои мозолистые руки и говорит: я, дeскать,
рабочий,- задумчиво сказал Аниканов.- Значит, знает, что у нас уважают
рабочего человека, знает, с кем воюет, и воюет же все-таки...
Травкин с младенческих лет был воспитан в любви и уважении к рабочим
людям, но этого наборщика из Лейпцига надо было убить.
Немец почувствовал и эту жалость и эту непреклонность в глазах
Травкина. То был неглупый немец: будучи наборщиком, он прочитал немало умных
книг и понимал, что за люди стоят перед ним. И он зарыдал, увидев смерть в
образе этого юного красавца лешего, с большими жалостливыми и непреклонными
глазами.
* А что это за части?
** Эсэсовская танковая дивизии "Викинг". Знаменитая, сильная дивизия.
Отборные части Гиммлера.
*** Господин коммунист, товарищ, я рабочий. Посмотрите на мои руки.
Поверьте мне, я не национал-социалист. Я рабочий и сын рабочего.
Что творилось у них в душе? Вряд ли они сами могли бы ответить на этот
вопрос. Все постороннее, все прошлое исчезло из памяти, а если и появлялось
в ней временами, то в виде бесформенных обрывков. Они жили задачей и думали
только о ней.
Впереди двигались Аниканов с Голубем, метрах в сорока позади - Травкин
и Семенов с радиостанцией, слева, почти по обочине проходящей параллельно
движению разведчиков шоссейной дороги,- Мамочкии и Быков, а справа, охраняя
группу со стороны леса,- Бражников. Это был равнобедренный треугольник, в
котором Травкин являлся центром основания, а Аниканов - вершиной. Иногда,
почуяв присутствие немцев, треугольник смыкался и двигался медленней, люди
останавливались и прислушивались к ночным шорохам. Аниканов издавал птичий
крик, и все они замирали.
По шоссе слева проходили машины и гусеничные тягачи. Слышались немецкие
песни, немецкая ругань, слова немецкой команды. Иногда проходила пехота, и
разговоры солдат слышны были так близко, что казалось - стоит протянуть
руку, и ты поймаешь немца, уткнешься в немецкое лицо, обожжешься об огонек
немецкой сигареты.
Травкин твердо решил больше "языков" не брать. Он чувствовал, что
забрался в самый центр расположения вражеских частей. Одно неосторожное
движение, полузадушенный вскрик - и нагрянет вся эта эсэсовская орава. Он
знал, что здесь сосредоточивается танковая дивизия "Викинг". Однако он не
знал ее состава и ее намерений. Состав можно приблизительно установить, если
вести учет частям, танкам и артиллерии, но намерения командования могут быть
известны только хорошо осведомленному немцу. Такого немца необходимо будет
достать после разведки железнодорожной станции.
Однако этот осторожный план Травкина был неожиданно нарушен. Травкин
вдруг услышал слева шум, затем из темноты появился Мамочкин и вполголоса
сообщил:
- Тут немец один лежит возле дороги. Пьяный как сапожник...
При одном взгляде на "пьяного" немца Травкин понял, в чем дело. Немец
неосторожно углубился в чащу, был оглушен, сбит с ног и обезоружен
Мамочкиным.
Мамочкин сконфуженно оправдывался:
- Он так и пер на меня. Что мне было делать?
Долго рассуждать не приходилось. Они схватили пленного на руки и
нырнули в лес. Уже слышны были странные для русского уха крики немцев,
зовущих пропавшего товарища:
- У-ух!.. У-ху!..
- Виллибальд! Виллибальд!
- Герр Беннеке!..
Пленного уложили на траву возле озерца, Мамочкин побрызгал на него
водой и даже не пожалел влить ему в рот немножко самогону из фляги. Мамочкин
сиял и суетился вокруг "своего" немца, расхваливая его на все лады:
- Ну, это настоящий эсэсовец, этот все знает... Глядите, товарищ
лейтенант,- офицер, ей-богу, офицер!
Юра Голубь с любопытством оглядывал немца, досадливо морщил маленький
нос и сокрушенно вздыхал:
- Все берут "языка", а мне все не попадается.
- Ничего, Голубок,- тревожно прислушиваясь к замирающим вдали крикам,
говорил Аниканов.- Этого добра здесь много. Успеешь.
На Травкина с ужасом смотрели глаза эсэсовского гауптшарфюрера*. Дрожа
и заикаясь, эсэсовец сказал, что он служит в девятом мотополку "Вестланд"
пятой танковой дивизии СС "Викинг",- то есть сообщил то, что было написано в
солдатской книжке, вынутой из его кармана Мамочкиным. Он рассказал далее,
что полк "Вестланд" состоит из трех батальонов, по четыре роты в каждом, в
"ротах тяжелого оружия" имеются шести- и десятиствольные минометы. Танков в
полку нет, а есть ли в других полках, он не знает. Дивизия прибыла из
Югославии. Штаб стоит в деревне недалеко отсюда, но названия деревни он не
помнит, потому что не в состоянии запоминать русские и польские названия. Он
помнит только "Москау" и "Варшау",- заявил он со странным вызовом.
* Обер-фельдфебель войск СС
Получив удар по лицу от своего "покровителя" Мамочкина, он сразу же
потерял за минуту до этого обретенное хладнокровие и по-звериному завыл.
Вообще он боялся Мамочкина пуще смерти: как только тот наклонялся к нему,
немец начинал мелко дрожать и умоляюще глядел на Травкина.
Когда гауптшарфюрера сбросили в озеро, Травкин связался с Землей.
Слышимость на этот раз была прекрасная, и Травкин передал все установленное
им.
По голосам с Земли Травкин понял, что там его сообщение принято как
нечто неожиданное и очень важное. В заключение с ним заговорил женский
голос, и Травкин узнал Катю. Она пожелала ему успеха и скорого возвращения.
- Мы горячо обнимаем вас,- закончила она дрожащим от волнения и
гордости за его успех голосом и, как будто сказав нечто имеющее прямое
отношение к служебным делам, спросила: - Поняли вы меня? Как вы меня поняли?
- Я понял вас,- ответил он.
К рассвету разведчики очутились возле полустанка, в семи километрах от
нужной им станции. Полустанок этот - одноэтажная кирпичная будка, окрашенная
в желтый цвет,- был обнесен двойным валом из толстых сосновых бревен. Такое
же укрепление с двух сторон ограждало и деревянный железнодорожный мостик
невдалеке от полустанка. Это немцы охраняли свои коммуникации от набегов
партизан.
На дороге к полустанку стояла длинная шеренга автомашин, хвостом
достигая леса, из которого в этот ранний час выползли разведчики. В глубокой
тишине слышались звонки телефонного аппарата в помещении станции и грубый
немецкий голос.
Приятно было поcлe двухдневных скитаний по лесам увидеть уходящий в
туманную даль рельсовый путь, семафор, черное колено железнодорожной
стрелки.
Аниканов, остановив разведчиков условным птичьим криком, подполз к
заднему грузовику и заглянул в шоферскую кабину. Она была пуста. Пустыми
оказались и второй и третий грузовики. Они почти доверху были завалены
порожними мешками из-под муки.
Вернувшись к своим, Аниканов сообщил об этом Травкину.
- Грузиться пришли,- сказал Аниканов,- ждут поезда.
Решил дождаться поезда и Травкин, но поезд все не показывался. Через
некоторое время из станционной будки высыпали заспанные шоферы и стали
расходиться по машинам, лениво галдя.
Из обрывков разговоров, хорошо слышных в тишине утра, Травкин уловил,
что машины будут грузиться не здесь, а на станции, и сейчас тронутся в путь.
Подумав мгновение, он решил послать на станцию только двух разведчиков,
остальные же будут дожидаться здесь. Немцев на станции полным-полно, и
незачем рисковать всеми людьми.
Он выделил для этой цели Аниканова и Быкова, а после многократных
просьб Юры Голубя назначил его третьим.
- На попутных поедем, что ли? - спросил Аниканов деловито.
Они с Быковым и Голубем поползли к задней машине и быстро влезли в нее.
Заботливо укрыв Быкова и Голубя мешками, Аниканов и сам зарылся в мешки,
оставив отверстие для глаз и взяв автомат на изготовку.
Вскоре к грузовику неторопливо подошел немец-шофер. Он сел в машину и,
дождавшись, пока тронутся передние, включил зажигание и нажал на стартер.
Мотор затарахтел.
Колонна двигалась по лесной дороге. Машины подскакивали на выбоинах.
Так они ехали минут пятнадцать. Вдруг шофер затормозил.
Аниканов услышал немецкий говор и увидел фигуры двух уцепившихся за
борт, а затем прыгнувших в кузов немцев. На счастье разведчиков, немцы,
видимо, были не склонны пачкать черные эсэсовские мундиры в мучной пыли и
так и остались сидеть на заднем борту, держась подальше от мешков. Все же
это было неприятное соседство. Машину подкидывало, и под мeшками то и дело
обозначались очертания человеческих тел. Аниканов уже начал беспокоиться.
Непрошеные попутчики, возможно, собрались ехать до самой станции, а это
грозило серьезными осложнениями.
Но вот раздался страшный шум, грузовик остановился, вокруг него
поднялась суета, и немцы, сидевшие на борту, быстро спрыгнули на землю.
Тотчас же Аниканов услышал ровное гудение моторов. Он тоже инстинктивно
пригнул голову, но вдруг, улыбнувшись, понял: это же наши!
И он весело, как будто советская бомба не в силах причинить вред своим,
сказал выглянувшим из-под мешков товарищам:
- Ребята, наши летят.
Самолетов было шесть, они делали низкие круги над лесом, угрожающе
рокоча.
Аниканов осмотрелся. Немцы все попрятались в лесной чаще. Явственно
доносились тревожные гудки паровозов. Станция была близко.
- За мной! - скомандовал Аниканов, и они спрыгнули.
Юркнув между машинами, разведчики очутились в кювете и, вынырнув
оттуда, быстрым шагом стали углубляться в лес. Но в то мгновение, что они
находились в кювете, их заметил лежащий там немец. Испугавшись, он замер, но
затем поднял голову и отчаянным голосом закричал:
-- Fallschirmjager!*
Поднялась беспорядочная стрельба. Разведчики ответили несколькими
автоматными очередями.
Перескочив широкую прогалину, Аниканов увидел посеревшее лицо Голубя.
Голубок падал на землю, сморщив маленький нос.
- Того немца можно было схватить... - сказал он, лежа на широкой спине
Аниканова.
Это были первые после ранения и последние в его короткой жизни слова.
Разрывная пуля попала ему в грудь, ниже сердца. Бедное сердце еще билось, но
все слабей и слабей. Позже он очнулся еще раз, увидел над собой
сосредоточенное лицо лейтенанта и большие глаза Мамочкина, из которых
лились, не переставая, слезы.
В лесу начиналась гроза. Дубы, покрытые молодой листвой, гудели под
порывами ветра, и тысячи ручьев забегали под ногами, подобно стайкам мышей.
Неподвижно сидя перед умирающим Голубем, Травкин ждал возвращения
Аниканова, вторично ушедшего - на этот раз с Мамочкиным - к станции. Нет,
Травкин после этого печального случая не хотел делить группу на две части,
но Голубя, еще живого, нельзя было здесь оставить одного, а дело надо
делать.
Он попытался связаться с Землей, но безуспешно. Может быть, мешали
электрические разряды. Эфир истошно кричал в трубку, время от времени сухо
потрескивая.
Под ногами струились ручейки, на плечи падали тяжелые капли. Ливень
смыл с окостеневшего лица мальчика следы пыли и тревог, и оно светилось в
темноте.
Аниканов и Мамочкин подползли совсем близко к станционным постройкам.
При свете часто вспыхивающих молний они увидели два груженых состава. На
платформах одного из них чернели мощные громады танков.
* Парашютисты!
Паровозы пыхтели, испуская клубы пара и осыпая искрами рельсовый путь.
Возле пакгаузов, огороженных колючей проволокой, сновали люди, разговаривая
на осточертевшем немецком языке. Потом раздались крики часовых, отгонявших
от полотна железной дороги группу крестьянок с мешками за спиной. Доносились
возгласы и причитания этих крестьянок:
- Ось, бисови души, никуды не пускають...
Аниканов был недоволен собой. И зачем он полез в этот проклятый
грузовик? Может быть, не лезь он туда, Голубь был бы жив. Он, сибиряк,
привычный к тайге, чего он полез в ту машину?..
Немцы разгружают танки. Видно, готовят большое наступление. А где -
неизвестно. Если бы захватить еще одного, можно было бы узнать задачу
эсэсовской дивизии.
"Ну вот они, немцы, ходят,- думал Аниканов.- А кто из них знает задачу
своей дивизии? Возьмешь какого-нибудь замухрышку и опять ничего не выведаешь
толком".
Внимание Аниканова привлекли два тощих немца в широких черных блестящих
плащах. При свете молний он видел их то вместе, то по отдельности,- они
громко, отрывистыми голосами распоряжались здесь. Эти офицеры, видимо, сошли
с той легковом машины, что остановилась возле задней стены ближайшего
пакгауза. Ежась под потоками дождя, Аниканов подумал про Голубя: жив ли он
еще? Лежит, бедняга, под дождем. Хорошо бы раздобыть для него вот такой
плащ, как на этих фрицах.
-- Возьмем офицера? - спросил Аниканов Мамочкина.
Тот сказал:
-- А лейтенант? Он не говорил, чтобы "языка" брать.
Аниканов внимательно поглядел в лицо товарища.
- Мы это мигом обтяпаем,- ласково сказал он,- а потом домой сразу.
Мамочкин вздрогнул. Они были вдвоем против сотен деловито снующих
немцев. И среди этих сотен захватить - вдвоем - офицера?.. Его затрясло. А
Аниканов все так же внимательно смотрел на него, повторяя:
- Да мы это мигом...
Мамочкин отчаянно махнул рукой и вдруг, набрав в легкие воздуха,
приподнялся. В восторге от себя самого, подняв лицо под хлещущие струи
дождя, он начал твердить скороговоркой, как в лихорадке:
- Давай, Ваня... Давай! Ладно, Ваня. Сделаем. Неужели не сделаем?
Они поползли к машине, пролезли под проволокой и затаились. Дождь
беспрерывно лил, стекая по полированному кузову машины.
- Один из этих фрицев - генерал, по-моему,- взвинчивая себя, шептал
Мамочкин.
- Ясно, генерал,- успокаивающе бормотал Аниканов. Прошло не меньше
часа, прежде чем послышались шаги и один из офицеров сказал:
- Wir fahren sofort*.
Он упал, получив от Аниканова удар ножом в грудь. А второй, оглушенный
и прижатый лицом к бурно вздымающейся груди Мамочкина, потерял сознание.
Немцы вокруг все так же сновали от пакгаузов к составам и обратно и
ежились под потоками дождя.
* Едем сейчас же.
Пятая танковая дивизия СС "Викинг" была одной из отборнейших дивизий
эсэсовского отборного войска.
Под командованием группенфюрера (генерал-лейтенанта войск СС) Герберта
Гилле дивизия в составе 9-го мотополка "Вестланд", 10-го мотополка
"Германия", 5-го танкового полка, 5-го дивизиона самоходной артиллерии и
5-го полевого артиллерийского полка, во всем блеске своей первокласснейшей
техники, тайно сосредоточилась в этих огромных лесах, с тем чтобы
неожиданным ударом деблокировать окруженный русскими город Ковель,
расчленить русских на изолированные группы и, уничтожая их, отбросить на
рубеж двух знаменитых рек - Стоход и Стырь.
Последнее время дивизия с обычной своей свирепостью усмиряла непокорную
Югославию.
Получив сильное пополнение в людях и шестьдесят танков нового типа
"тигр", о котором господин рeйхсминистр Шпеер отозвался как о "короле
танков", дивизия насчитывала пятнадцать тысяч человек. Полками командовали
неоднократно отмеченный фюрером штандартенфюрер Мюлленкамп, бывший личный
адъютант Гитлера штандартенфюрер Гаргайс и другие гиммлеровские волки,
высоко стоящие на лестнице национал-социалистской и военной иерархии,
удачливые и безжалостные интриганы.
Вслед за дивизией "Викинг" готовилась к прибытию из Франции на этот
участок фронта отборная, хотя и не столь блестящая 342-я гренадерская
дивизия под командованием генерал-лейтенанта Никкеля. Ей предстояло развить
успех эсэсовцев.
Вся эта операция проводилась в глубокой тайне.
- Русские слишком близко прорвались к генерал-губернаторству,- сказал
группенфюреру Гилле его покровитель фон дeм Бах, командир корпуса СС, приняв
его в своем особняке на острове Пфауен-инзель близ Берлина.- Последствия,
партайгеноссе Гилле, вам понятны. Это будет означать активизацию всех
антигерманских сил в Европе и, пожалуй, может заставить действовать англичан
и американцев... Фюрер придает вашей операции первостепенное значение.
Главная квартира заинтересована в глубокой тайне данной перегруппировки.
Соблюдайте все меры предосторожности.
Теперь, сосредоточив свою дивизию в сумрачных лесах западнeй города
Ковель, Гилле ожидал дальнейших распоряжений, полный уверенности в успехе
порученной ему операции. Конечно, он знал, что его дивизия - совсем уже не
та, какой она была в 1940 или даже в 1943 году. Пришлось отказаться от
принципа расовой чистоты. Как это ни прискорбно, но в дивизии служили и
голландцы, и венгры, и даже поляки и хорваты. Правда, эти иностранцы были
проверенными сторонниками нового порядка, но все же людьми чужой крови,
равнодушными к интересам империи. Кроме того, пришлось отказаться от
принципа строгого физического отбора. Солдаты дивизии, воины Черного
корпуса, были уже не те чуть не двухметровые великаны, которые отбирались по
всей Германии. Теперь попадались такие замухрышки, что смотреть тошно.
Группепфюрер с ужасом заметил во время смотра мотопoлка "Германия"
несколько одноглазых, хромых и даже одного горбуна, а маленьких, щуплых
солдат - больше половины полка. Да, это уже не те разъяренные кровью и
легкой наживой гитлеровские ландскнехты, которые прошли с огнем и мечом
Голландию, Францию и дорвались до Кавказского хребта.
Герберт Гилле с удовольствием вспоминал те времена, кажущиеся теперь
уже такими далекими. Больше всего понравился ему Кавказ - эта прекрасная
южная местность была красивее и величественнее Швейцарии. Господин
группенфюрер одно время даже мечтал о спокойном месте губернатора или
штатгальтера этих плодородных горных областей и нащупывал почву для такого
выгодного назначения через своих покровителей в личном штабе фюрера. К
сожалению, в силу известных всему миру обстоятельств, мечты эти пришлось
вскоре оставить.
Странно, но беспокойство завладело им в этот весенний день с самого
утра. Прежде всего появилась авиация противника. Нет, она не бомбила, но она
вела разведку. Русские самолоты просматривали леса, много раз летали вдоль
железной дороги, подолгу кружась над главной станцией выгрузки. Правда,
войска были хорошо замаскированы, но беспокойство вызывал сам факт усиленной
разведки русскими этих мест.
Беспокойство стало еще более ощутимым, когда сделалось известным, что
ночью в районе озер был похищен с дороги во время марша гауптшарфюрер
Беннеке, уроженец Мекленбурга, ветеран и один из храбрейших воинов мотополка
"Вестланд". После долгих поисков труп его обнаружили в маленьком озере, в
восьми километрах от местопребывания штаба дивизии. Господин гауптшарфюрер
был заколот ножом в сердце, а голова его повреждена тяжелым предметом.
Не приходится удивляться, что последовавший за этой находкой налет
советских бомбардировщиков на деревню, где разместился штаб, был поставлен
группенфюрером в связь с убийством Беннеке. Он срочно перевел свой штаб в
лес и велел окружить его тремя рядами колючей проволоки.
К вечеру, в то время когда штабс-арцт Линдеманн докладывал
группенфюреру результаты вскрытия трупа гауптшарфюрера, из мотополка
"Вестланд" доложили, что недалеко от имевшего место прискорбного случая с
гауптшарфюрером Виллибальдом-Эрнстом Беннеке солдаты, прочесывавшие лес,
нашли в густом орешнике, под кучей веток, тело, оказавшееся трупом ефрейтора
из 131-й пехотной дивизии Карла Гилле (однофамильца командира дивизии
"Викинг", что неприятно поразило господина группенфюрера).
Несколько позднее позвонил по телефону командир мотополка "Германия"
штандартенфюрер Мюлленкамп, доложивший, что в имевшей место перестрелке его
солдат с неизвестными, таинственными, одетыми в зеленое людьми ранены двое
рядовых - Гесснер и Мейсснер, причем первый, видимо, смертельно. В качестве
курьеза штандартенфюрер сообщил, что солдаты в один голос говорят о том, что
незнакомцы были обсыпаны... снегом.
Группенфюрер приказал тщательно расследовать эти случаи и решительно
заняться поисками неизвестных, для чего выделить из каждого батальона -
роту, а также пустить в ход весь разведывательный отряд дивизии.
Среди солдат, как узнал с неудовольствием группенфюрер, поползли
панические слухи о неких "зеленых призраках" (grunе Gespenster) или "зеленых
дьяволах" (grunе Теufel), появившихся в здешних местах.
Группенфюрер Гилле не верил в трансцендентальность этих признаков. Он
втолковал вызванному им начальнику разведки и контрразведки капитану
Вернеру, что на войне призраков не бывает, а бывают враги, и предложил
Вернеру лично возглавить операции по поимке "призраков".
Ночью на самой станции, где сгружался в то время танковый полк, часа
через два после посещения станции самим группенфюрером, был убит
штурмбаннфюрер* Дилле (эта созвучность с его собственной фамилией снова
покоробила господина Гилле) и похищен оберштурмфюрер** Артур Вендель, один
из руководителей квартирмейстерского отдела дивизии. Бедный господин Дилле
убит ударом ножа, причем удар нанесен с такой огромной силой, что пропорол
тело штурмбаннфюрера насквозь. Это случилось почти на виду у большого
количества находившихся на станции офицеров и солдат.
* Майор войск СС.
** Обер-лойтенант поиск СС.
Группенфюрер приказал посадить начальника караула и часовых на
пятнадцать суток в карцер, а капитана Вернера вызвал к себе и отчитал за
недостаточное рвение по розыску злоумышленников.
Крушение поезда с боеприпасами, происшедшее скорее всего из-за ветхости
железнодорожного полотна, отравление трех солдат полка "Германия"
недоброкачественной пищей, исчезновение двух солдат того же полка,
дезертировавших из армии,- все эти случаи молва тоже отнесла за счет
деятельности "зеленых призраков", и трудно уже было отличить правду от
вымысла, досужую выдумку от реальных фактов.
Встревоженный возможными последствиями, группенфюрер приказал
информировать штаб корпуса и командующего центральной группой армии
генерал-фельдмаршала Буша в том смысле, что русские заслали в тыл германских
войск соединение ("Еinheit") разведчиков-диверсантов, которым из-за
халатного несения службы 131-й пехотной дивизией удалось. проникнуть в центр
расположения дивизии "Викинг" и, что вполне вероятно, выведать кое-что о
целях и задачах перегруппировки.
Подумав, господин группенфюрер написал также частное письмо
обергруппенфюреру фон дем Баху в Берлин, дабы позабавить своего покровителя
и одновременно обеспечить себе поддержку на случай провала операции. В
берлинском резерве околачивалось немало генералов, которые охотно заняли бы
место господина Гилле.
В конце следующего дня, когда группенфюрер лег отдыхать после обеда,
его разбудил сильный телефонный звонок.
Капитан Вернер сообщал о только что разыгравшемся бое взвода солдат с
"зелеными призраками". Взвод этот под командой унтерштурмфюрера*
Альтепберга, прочесывая согласно приказу командира дивизии окружающую
местность, набрел на одинокий сарай на опушке леса. Несколько человек вошли
в сарай, но там никого не оказалось. Однако благодаря бдительности
унтерштурмфюрера "зеленые призраки" были обнаружены на чердаке сарая. Да,
они находились там. К сожалению, им удалось, забросав взвод Альтепберга
ручными гранатами и уничтожив самого унтерштурмфюрера и семерых солдат,
убежать. Но, во-первых, все находящиеся в том районе части подняты по
тревоге и началась настоящая травля "зеленых призраков", которая, надо
надеяться, окончится их поимкой или уничтожением; во-вторых, один из этих
бандитов попал в руки солдат. Нет, не живой, а убитый, к сожалению.
* Лейтенант войск СС.
Гилле, подумав, приказал подать машину и в сопровождении конвоирующего
танка отправился к месту происшествия.
На опушке леса, возле догорающего сарая, группенфюрера встретили
капитан Вернер и эсэсовцы из разведывательного отряда.
Не ответив на приветствия, Гилле молча подошел к убитому врагу. Это был
молодой русский, не старше двадцати трех лет, с прямыми льняными волосами и
большими, широко открытыми мертвыми глазами, спокойно глядящими на господина
группенфюрера. Под зеленой одеждой ("боевая летняя форма советских
разведчиков",- определил группенфюрер) была надета выцветшая красноармейская
гимнастерка с погонами советского младшего сержанта.
Неподалеку, положенные рядом, как в строю, со сложенными крест-накрест
руками, лежали восемь эсэсовцев. Поморщившись, господин группенфюрер
подумал, что пятеро из этих восьми - низкорослые, щуплые... И это солдаты
Черного корпуса - СС!..
Травкин не знал, что он причинил столько хлопот такому множеству
высокопоставленных лиц германской армии. Правда, шагая треугольником в
обратный путь, разведчики иногда видели шныряющие группы эсэсовцев и слышали
их перекличку, но не относили это на свой счет, предполагая, что эсэсовцы
занимаются тактическими учениями.
К вечеру четвертого дня пребывания в немецком тылу разведчики набрели
на одинокий сарай. Травкин решил дать людям часок отдохнуть, а кстати
связаться по радио с Землей. Из-за предосторожности и для лучшего наблюдения
за окрестностями они забрались по прогнившей лесенке, едва не обломившейся
под тяжестью Аниканова, на чердак сарая.
Приладив рацию и даже успев обменяться с Землей позывными, Травкин
услышал восклицание Бражникова, стоявшего на часах возле выломанного в крыше
сарая отверстия. Подойдя к нему, Травкин увидел идущих к сараю развернутым
строем человек двадцать эсэсовских солдат.
Травкин разбудил только что заснувших тяжелым сном людей, но прыгать
вниз и бежать в лес, пожалуй, было уже слишком поздно. Эсэсовцы
приближались. Четверо вошли в сарай, поковыряли в навозе и вышли, но тут же
вернулись, и один из них стал взбираться по гнилой лестнице, негромко ворча
и ругаясь.
Травкин, сжимая в каждой руке по пистолету, перевел дыхание. На чердаке
было совсем светло от многочисленных отверстий и щелей в крыше. Он посмотрел
на своих людей внимательней, чем когда-либо прежде. Они были страшны.
Обросшие, худые, с ввалившимися глазами, стояли они, готовые к смертному
бою. Гнилая лестница поскрипывала, немец тихо ругался.
Раздался страшный грохот. Это Аниканов швырнул в отверстие крыши
противотанковую гранату на стоящих кружком возле сарая эсэсовцев.
Одновременно Бражников, раскроив автоматом показавшуюся в отверстии чердака
голову эсэсовца, прыгнул вниз, а вслед за ним прыгнули остальные, вздымая
пыль и щебень.
С мимолетным одобрением Травкин подумал о гениальном, с точки зрения
разведчика, замысле Аниканова, разметавшего гранатой врагов, стоящих
снаружи, и тем открывшего путь к отступлению. С тремя эсэсовцами,
находившимися в сарае, справиться было легко,- напуганные взрывом, они
вообще в темноте не разобрали, в чем дело.
Через минуту разведчики, сопровождаемые пулями и воплями немцев и
взрывами запоздалых немецких гранат, бежали во густому ельнику. Травкин
вначале нe заметил отсутствия Бражникова, как не заметил и того, что
Аниканов и Семенов ранены. О Бражникове ему, задыхаясь в быстром беге,
сообщил Аниканов. Он видел, как Бражников упал, выбегая из сарая.
Погоня не затихала. Казалось, гонятся со всех сторон. Выстрелы и крики
громким эхом отдавались по всему лесу. Затем раздался лай собак. Затем
рычание мотоциклов где-то справа. Аниканов, раненный в спину, задыхался.
Семенов начинал хромать все сильнее и сильнее.
Лес, промытый ливнями, сладко благоухал. Напоенные влагой листья и
травы наконец сбросили с себя отдающую зимой апрельскую прохладу. Так
наступала настоящая весна. Мягкий ветер, как бы тоже очищенный прошедшими
ливнями, колыхал всю эту по-весеннему шуршащую массу зелени.
Шум погони приутих, раненым наскоро сделали перевязки. Мамочкин вынул
из-за пазухи свою последнюю флягу и поболтал ею во все стороны. Самогону
оставалось самая малость. Он отдал флягу Аниканову.
Тут же выяснилось, что радиостанция, висевшая на спине у Быкова,
расплющена десятком пуль. Она спасла Быкову жизнь, но для работы уже не
годилась. Быков добил свою спасительницу прикладом автомата и обломки
раскидал по кустам.
Они медленно шли, шатаясь, как пьяные.
Шедший позади с Травкиным Мамочкин внезапно сказал:
- Прошу у вас прощения, товарищ лейтенант.
Покаянно бия себя в грудь, а может быть, и плача - в темноте не
разобрать,- он хрипло, вполголоса заговорил:
- Из-за меня, все из-за меня. Недаром рыбаки у нас приметам верят.
Почти всегда бывает правильно. Я тех двух лошадей не довел в деревню, а
внаем сдал, за продукты...
Травкин молчал.
- Простите, товарищ лейтенант. Если приду здоровым...
- Придешь здоровым - пойдешь в штрафную роту,- сказал Травкин.
- И пойду! С удовольствием пойду! И я знал, что вы так скажете! Знал,
что все равно вы так скажете! - восторженно вскричал Мамочкин. И он сжал
руку Травкина в почти истерическом припадке непонятной благодарности и
самозабвенной любви.
Звуки погони раздались совсем рядом. Разведчики притаились. С грохотом
пронеслись мимо два броневика. Потом стало тихо, и люди пошли дальше.
Впереди темнела массивная фигура Аниканова. Раздвигая могучими плечами ветки
деревьев, он медленно шел вперед, огромным усилием воли отгоняя от себя
туман полузабытья, одолевавший его.
И может быть, только он, во всеоружии своего жизненного опыта,
догадывался, что наступившая тишина обманчива. Правда, он не знал, что весь
разведывательный отряд эсэсовской дивизии "Викинг", передовые роты
подходящей ускоренным маршем 342-й гренадерской дивизии и тыловые части
131-й пехотной дивизии подняты на ноги в погоне за ними; он не знал, что
телефоны неустанно звонят, что рации непрерывно разговаривают жестким
шифрованным языком, но он чувствовал, что вокруг них все уже и уже
стягивается петля огромной облавы.
Они шли, обессиленные, и не знали, дойдут ли. Но не это уже было важно.
Важно было то, что сосредоточившаяся в этих лесах, чтобы нанести удар
исподтишка по советским войскам, отборная дивизия с грозным именем "Викинг"
обречена на гибель. И машины, и танки, и бронетранспортеры, и тот эсэсовец с
грозно поблескивающим пенсне, и те немцы в подводе с живой свиньей, и все
эти немцы вообще - жрущие, горланящие, загадившие окружающие леса, все эти
Гилле, Мюлленкампы, Гаргайсы, все эти карьеристы и каратели, вешатели и
убийцы - идут по лесным дорогам прямо к своей гибели, и смерть опускает уже
на все эти пятнадцать тысяч голов свою карающую руку.
Рация, работающая со Звездой, стояла в уединенном блиндаже. Младший
лейтенант Мещерский проводил здесь круглые сутки. Он почти не спал, изредка
склоняя голову в тяжкой полудремоте, но и тогда ему мерещилось характерное
хлюпанье эфира в ушах, и он вдруг просыпался, моргая длинными ресницами, и
ошалело спрашивал дежурного радиста:
- Говорит, кажется?
Радистов работало трое. Но Катя, кончив свою смену, не уходила. Она
сидела рядом с Мещерским на узких нарах, склонив светлую голову на смуглые
руки, и ждала. Иногда она вдруг начинала сварливо спорить с дежурным, что
тот якобы потерял волну Звезды, выхватывала из его рук трубку, и под низким
потолком блиндажа раздавался ее тихий, умоляющий голос:
- Звезда. Звезда. Звезда. Звезда.
По соседству с волной Звезды кто-то без умолку бубнил по-немецки, а
чуть подальше говорила, пела и играла на скрипке Москва - вечно
бодрствующая, могучая и неуязвимая.
По нескольку раз в день в блиндаж заходил командир дивизии. От овина к
блиндажу и обратно сновали разведчики. Ежедневно приходил, иногда в
сопровождении старшины Меджидова, лейтенант Бугорков. Он простаивал часок у
стены, молчаливо наблюдал работу дежурного радиста и снова уходил.
Часто, отобрав трубку у дежурного, сидел в блиндаже майор Лихачев.
Иногда на несколько минут забегал и капитан Барашкин. Он cтановился возле
маленького оконца, барабанил пальцами по стеклу и напевал что-то из своей
знаменитой тетрадки. Как-то наведались пришедшие с переднего края
неразлучные капитаны Муштаков и Гуревич.
Спокойный, незаметный, чуть рябой, с выпуклым лбом над внимательными
глазами, в блиндаж вошел следователь прокуратуры капитан Еськин. Он спросил
Мещерского:
- Вы командир разведчиков?
- Временно замещаю его.
Следователь сказал, что он должен допросить несколько лиц по делу о
незаконно взятых у крестьян лошадях. Он кратко изложил суть дела и спросил,
понимает ли Мещерский все значение этого проступка, роняющего авторитет
Красной Армии в глазах местного населения.
- Так вот,- продолжал следователь, не дожидаясь ответа Мещерского,- мне
нужно допросить разведчиков, присутствовавших при совершении этих незаконных
действий, в особенности лейтенанта Травкина и сержанта Мамочкина.
- Их сейчас здесь нет,- уже нетерпеливо возразил Мещерский.
- Никого из них?
- Никого.
Следователь с минуту подумал.
- А я должен с ними поговорить,- сказал он.- Скоро ли они вернутся?
-- Нe знаю,- ответил Мещерский медленно.
Катя, внезапно встав с места, сказала:
- А вы, товарищ капитан, лучше сходите туда, где они находятся, и
допросите их.
- А где они находятся? - спросил следователь.
- В тылу у немцев.
Следователь внимательно посмотрел на Катю спокойными, лишенными юмора
глазами.
Она со алой, торжествующей улыбкой выдержала этот взгляд..
Мещерский тоже улыбнулся, но вдруг подумал, что прикажи этому человеку
начальство идти к немцам в тыл для допроса - и он пойдет.
На третьи сутки Звезда заговорила,- вторично после того, как Травкин
перешел фронт. Не прибегая к шифру, Травкин настойчиво повторял:
- Здесь сосредоточивается пятая танковая дивизия СС "Викинг". Пленный
девятого мотополка "Вестланд" показал, что здесь сосредоточивается пятая
танковая дивизия СС "Викинг".
Затем он сообщил состав полка "Вестланд", местопребывание штаба дивизии
и подчеркнул, что части разгружаются и движутся только по ночам. И снова
повторял, повторял бесчисленное количество раз:
- Здесь сосредоточивается, тайно сосредоточивается пятая танковая
дивизия СС "Викинг".
Сообщение Травкина наделало шума в дивизии. А когда полковник
Сербиченко лично позвонил командарму и полковнику Семеркину об этих данных,
заволновались и в штабе армии.
Подполковник Галиев позабыл, что такое сон, отвечая на телефонные
звонки из корпуса, армии и соседних дивизий. Он сразу же перестал зябнуть и
куда-то закинул свою бурку, стал криклив, требователен, весел. "Галиев
почуял немца",- говорили про него.
На тысячи карт между тем синим карандашом наносился район
сосредоточения дивизии "Викинг". Из штаба армии данные эти внеочередным
донесением пошли в штаб фронта, а оттуда - в ставку Верховного
Главнокомандования, в Москву.
Если в дивизии и корпусе данные Травкина были восприняты как событие
особой важности, то для штаба армии они имели уже хотя и важное, но вовсе не
решающее значение. Командарм приказал прибывающее пополнение дать именно тем
дивизиям, которые могут оказаться под ударом эсэсовцев. Он также перебросил
свой резерв на опасный участок.
Штаб фронта взял эти сведения на заметку, как показательное явление,
доказывающее лишний раз интерес немцев к Ковельскому узлу. И штаб фронта
предложил авиации разведывать и бомбить указанные районы и придал энской
армии несколько танковых и артиллерийских частей.
Верховное Главнокомандование, для которого мошкой были и дивизия
"Викинг", и в конечном счете весь этот большой лесистый район, сразу поняло,
что за этим кроется нечто более серьезное: немцы попытаются контрударом
отвратить прорыв наших войск на Польшу. И было отдано распоряжение усилить
левый фланг фронта и перебросить именно туда танковую армию, конный корпус и
несколько артдивизий РГК*.
* Резерв Главного Командования.
Так ширились круги вокруг Травкина, расходясь волнами по земле: до
самого Берлина и до самой Москвы.
Ближайшим следствием этих событий для дивизии было: прибытие танкового
полка, полка гвардейских минометов и большого пополнения людьми и техникой.
Получили пополнение и разведчики.
Мещерский начал проводить усиленные занятия и полдня пропадал на
переднем крае, ведя наблюдение за противником. Бугорков со своими саперами
минировал местность перед передним краем. Майор Лихачев целыми днями
суетился, получая новые рации, телефонные аппараты и провод. Полковник
Сербиченко уехал на свой наблюдательный пункт и оттуда руководил действиями
частей. Он как-то помолодел и посуровел, как всегда перед большими боями.
Серьезно и подолгу изучал он
только что прибывшие новые карты, обнимающие почти всю Польшу, вплоть
до Вислы. В этих далеких краях он побывал однажды в 1920 году в составе
Первой конной армии Буденного.
В уединенном блиндаже оставалась только Катя.
Что означал ответ Травкина на ее заключительные слова по радио? Сказал
ли он "я вас понял" вообще, как принято подтверждать по радио услышанное,
или он вкладывал в свои слова определенный тайный смысл? Эта мысль больше
всех других волновала ее. Ей казалось, что, окруженный смертельными
опасностями, он стал мягче и доступней простым, человеческим чувствам, что
его последние слова по радио - результат этой перемены. Она улыбалась своим
мыслям. Выпросив у военфельдшера Улыбышевой зеркальце, она смотрелась в
него, стараясь придать своему лицу выражение торжественной серьезности, как
подобает - это слово она даже произносила вслух - невесте героя.
А потом, отбросив прочь зеркальце, принималась снова твердить в ревущий
эфир нежно, весело и печально, смотря по настроению:
- Звезда. Звезда. Звезда. Звезда.
Через два дня после того разговора Звезда вдруг снова отозвалась:
- Земля. Земля. Я Звезда. Слышишь ли ты меня? Я Звезда.
- Звезда, Звезда! - громко закричала Катя.- Я Земля. Я слушаю тебя,
слушаю, слушаю тебя.
Она протянула руку и настежь отворила дверь блиндажа, чтобы кого-нибудь
позвать, поделиться своей радостью. Но кругом никого не было. Она схватила
карандаш и приготовилась записывать. Однако Звезда на полуслове замолчала и
уже больше не говорила. Всю ночь Катя не смыкала глаз, но Звезда молчала.
Молчала Звезда и на следующий день и позднее. Изредка в блиндаж
заходили то Мещерский, то Бугорков, то майор Лихачев, то капитан Яркевич -
новый начальник разведки, заменивший снятого Барашкина. Но Звезда молчала.
Катя в полудремоте целый день прижимала к уху трубку рации. Ей
мерещились какие-то странные сны, видения, Травкин с очень бледным лицом в
зеленом маскхалате, Мамочкин, двоящийся, с застывшей улыбкой на лице, ее
брат Леня - тоже пoчему-то в зеленом маскхалате. Она опоминалась, дрожа от
ужаса, что могла пропустить мимо ушей вызовы Травкина, и принималась снова
говорить в трубку:
- Звезда. Звезда. Звезда.
До нее издали доносились артиллерийские залпы, гул начинающегося
сражения.
В эти напряженные дни майор Лихачев очень нуждался в радистах, но снять
Катю с дежурства у рации не решался. Так она сидела, почти забытая, в
уединенном блиндаже.
Как-то поздно вечером в блиндаж зашел Бугорков. Он принес письмо
Травкину от матери, только что полученное с почты. Мать писала о том, что
она нашла красную общую тетрадь по физике, его любимому предмету. Она
сохранит эту тетрадь. Когда он будет поступать в вуз, тетрадь ему очень
пригодится. Действительно, это образцовая тетрадь. Собственно говоря, ее
можно было бы издать как учебник,- с такой точностью и чувством меры
записано все по разделам электричества и теплоты. У него явная склонность к
научной работе, что ей очень приятно. Кстати, помнит ли он о том остроумном
водяном двигателе, который он придумал двенадцатилетним мальчиком? Она нашла
эти чертежи и много смеялась с тетей Клавой над ними.
Прочитав письмо, Бугорков склонился над рацией, заплакал и сказал:
- Скорей бы войне конец... Нет, не устал. Я не говорю, что устал. Но
просто пора, чтобы людей перестали убивать.
И с ужасом Катя вдруг подумала, что, может быть, бесполезно ее сидение
здесь, у аппарата, и ее бесконечные вызовы Звезды. Звезда закатилась и
погасла. Но как она может уйти отсюда? А что, если он заговорит? А что, если
он прячется где-нибудь в глубине лесов?
И, полная надежды и железного упорства, она ждала. Никто уже не ждал, а
она ждала. И никто не смел снять рацию с приема, пока не началось
наступление.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Летом 1944 года войска, сметая сопротивление слабеющей немецкой армии,
проходили по польской земле.
Генерал-майор Сербиченко догнал на своем "виллисе" группу разведчиков.
В зеленых маскхалатах, друг за дружкой, шли они по обочине дороги, ловкие,
настороженные, готовые в любую минуту исчезнуть, раствориться в безмолвии
полей и лесов, в неровностях почвы, в мерцающих тенях сумерек.
В идущем впереди разведчике генерал узнал лейтенанта Мещерского.
Остановив машину и просветлев, как всегда при виде разведчиков, генерал
спросил:
- Ну что, орлы? Варшава на горизонте. А видали, до Берлина пятьсот
километров осталось! Чепуха. Скоро там будем.
Он внимательно разглядывал разведчиков, потом, охваченный каким-то
печальным воспоминанием, хотел еще что-то сказать, но осекся и махнул рукой:
- Ну, счастливо, разведчики!
Машина тронулась, а разведчики, постояв немного, снова двинулись в
путь.
Эммануил Казакевич.
Двое в степи
Государственное изд-во художественной литературы, Москва, 1963.
Сочинения в 2-х томах, том 1
Повесть
Армия отступала по необозримым степям, и вчерашние крестьяне равнодушно
топтали спелую пшеницу, которая валялась повсюду запыленная, избитая,
изломанная.
Странную картину являл наблюдателю вид отступающих армий. Люди уходили
с мрачными лицами, но как-то по-хозяйски медленно. В их глазах была тоска,
но она не проявляла себя ни в горестных возгласах, ни в возбужденных жестах.
Попросту говоря, знали, что придется возвращаться, а чем дальше уходишь на
восток, тем длиннее будет путь обратно.
Если бы какой-нибудь прозорливый немецкий разведчик мог наблюдать
происходящее и разобраться в природе этой угрюмой и упрямой уверенности, его
затрясло бы от страха.
Лишь машины, отставшие от своих частей, да беженцы с детьми,
подгоняющие хворостинами коров, придавали тяжеловесному ходу отступления
черты сумятицы и растерянности. В станицах у плетней стояли бабы и старики.
Некоторые из них плакали и бросали солдатам слова горькой укоризны. Солдаты
же в ответ только отводили глаза, тая про себя думы о будущем и добела
накаляясь той молчаливой яростью, которая сильнее самых сильных слов.
Лейтенант Огарков, верхом на белом коне, обогнал идущих по дороге
солдат и вскоре миновал небольшую возвышенность, на склоне которой полуголые
люди, обливаясь потом, рыли новый оборонительный рубеж.
Лейтенант был горд собой и своим белым конем. Несмотря на все, что
творилось вокруг, и на гнетущую тревогу, витающую над степью, он не мог, по
молодости лет, не любоваться тем, что именно он, Огарков, а не кто-нибудь
другой, мчится по степи на белом коне, оставляя за собой струйку серой пыли.
Лейтенант старался придать своему румяному безусому лицу важный и серьезный
вид, чтобы люди, идущие по дороге, не считали его испуганным и жалким
беглецом, стремящимся оказаться подальше от немца, а понимали, что он едет с
важным и ответственным поручением.
К вечеру он достиг своей цели - деревни, где расположился штаб армии.
Ему указали избу оперативного отдела, и он, спешившись, вошел в темные сени,
ощупью нашел щеколду, открыл дверь и очутился перед двумя майорами, из
которых один говорил с кем-то по радио, а другой, с красной нарукавной
повязкой, кричал в телефонную трубку.
Лейтенант доложил о своем приезде.
Майор с нарукавной повязкой, положив трубку, просмотрел документы
Огаркова и сказал:
- Офицеры связи помещаются в соседней избе. Можете там отдыхать, но
будьте наготове.
Огарков отправился в соседнюю избу. Она была битком набита офицерами
связи и ординарцами. Все они сидели вокруг стола и ели кашу из пшенного
концентрата, запивая молоком. Нового товарища офицеры встретили радушно,
объяснили, куда утром сдать продаттестат, и пригласили ужинать. Один из
офицеров, высокий тонколицый лейтенант с усиками, рассказывал об уничтожении
группы немецких мотоциклистов, прорвавшихся было к самому штабу дивизии.
- Если на них поднажать,- с жаром говорил он,- они так бегут, что одно
удовольствие.
- Танков у них много,- сказал кто-то из полутьмы.
- Только этим и берут,- отозвался еще кто-то.
Огарков, молодой и робкий, не участвовал в разговоре. Он посидел на
лавке, пересчитал офицеров и ординарцев и пришел к горестному выводу, что
только он один приехал без ординарца. Вспомнив о своем коне, привязанном к
тыну возле избы, он тихонько встал, подошел к печи, у которой возилась
старуха хозяйка, и спросил, есть ли у нее стойло, куда лошадь поставить.
Старуха вытерла маленькие темные руки о передник и вышла с Огарковым по
двор. Спускались сумерки, двор был полон запахов прелого сена и навоза. В
томной конюшне позвякивали уздечками кони. Привязав там своего белого,
Огарков подумал, что следует его напоить, и сказал об этом старухе. Та
сочувственно спросила:
- Городской?
- Да,- ответил Огарков, недоумевая, почему хозяйка сразу поняла это.
Он, наоборот, думал, что выглядит как заправский казак.
Она пошла в избу и вскоре вернулась с ведром. Пока он раскручивал
ворот, опуская ведро в глубь пахнущего сыростью колодца, старуха тихо
говорила:
- Неужто и сюда он дойдет? Господи, что же это такое? Неужто он такой
сильный, что даже русские не в силах с ним сладить?
- Почему не в силах? - сказал Огарков.- Мы сладим.
Ответ его, видимо, не показался ей слишком убедительным, и она
повторила, обращаясь не к нему, а к бескрайней степи с тем же трудным
вопросом:
- Неужто дойдет?..
- Сам я недавно из военного училища, всего месяц,- сказал он, словно
желая этим фактом объяснить причины отступления, и, помолчав, добавил: - Все
равно им конец, при всех обстоятольствах. Даже если они пустят отравляющие
вещества, газы...
- А зачем ему газы? - тоскливо сказала старуха, сжав на груди руки и
глядя вдаль на зажигающиеся в небе звезды.- Ему газы ни к чему, раз он вас и
так гонит...
Ведро, расплескивая воду, медленно подымалось наверх.
Разговор со старухой угнетающе подействовал на лейтенанта, однако он
скоро о нем забыл. В избе офицеры связи все еще толковали о немцах, честили
их по-всякому и предсказывали им решительное поражение на Дону. Наиболее
оптимистически был настроен тот лейтенант с усиками, которого звали
Синяевым.
- Они скоро выдохнутся,- говорил он убежденно,- силенок не хватит...
Зарвались слишком. Огарков лег на койку.
- Вы разуйтесь, лейтенант,- сказал ему Синяев.- Так разве отдохнешь?
- Дежурный майор приказал быть наготове,- смущенно ответил Огарков.
Офицеры сдержанно рассмеялись - наивность новичка позабавила их.
- Ничего,- дружески произнес кто-то,- если слушать дежурных майоров,
всю войну в сапогах проспишь.
Огарков послушно разулся и погрузился в свои мысли.
Приезд в штаб армии являлся для него крупным жизненным переворотом. Еще
вчера вечером он числился начхимом полка, и не подозревал, что его ожидает
такая резкая перемена. Переменой этой он был доволен. Химическая служба
больше не удовлетворяла его, хотя еще месяц назад он ехал из училища,
непоколебимо уверенный в том, что химия едва ли пе важнейшее дело в армии.
Он тогда был твердо убежден, что немцы в ближайшее время начнут
химическую войну, и жаждал противопоставить им бдительную и умелую оборону.
Он бредил противогазами, противоипритными костюмами, накидками, дегазацией
оружия. Каждое отравляющее вещество он знал назубок - по запаху, внешнему
виду и свойствам, каждый предмет табельного имущества казался ему дорогим и
полным глубокого и неповторимого смысла. Он был полон решимости передать
свои знания всем солдатам без исключения и немедленно.
Однако, прибыв в часть, стоявшую тогда в обороне, он столкнулся, к
своему удивлению, с довольно равнодушным отношением людей к
противохимической защите. Ему поручали разные задания: он проверял
бдительность в траншеях переднего края, состояние стрелкового оружия, боевую
подготовку рот второго эшелона. Своим делом он, в сущности, занимался
мимоходом.
Полное понимание он встретил, пожалуй, только в маленькой
химинструкторше Вале, своей помощнице. Эта рыженькая веснушчатая девушка в
больших сапогах одна только и поддерживала его высокое мнение о своей
миссии. Целые дни ходила она по батальонам и ротам, проверяя химическое
имущество, тихо и беззлобно упрекая командиров в нерадении к противогазам и
противоипритным пакетам и настойчиво выбрасывая из противогазных сумок
бойцов краюхи хлеба.
Ходила она как будто неторопливо, потихоньку, но за день успевала
обойти всех и вся, заглядывала во все блиндажи и щели, бочком пробиралась
среди лошадей и походных кухонь, а к вечеру обязательно появлялась в штабной
землянке и исправно докладывала Огаркову о замеченных ею непорядках.
- Не дай бог, конечно,- говорила она,- но хоть разик нужно было бы
Гитлеру газы пустить, тогда бы наши поняли, что такое химия...
Однако Гитлер к газовой войне не прибегал, и Огарков чувствовал себя
лишним в полку.
В штабной землянке вместе с лейтенантом жили помощник начальника штаба
по разведке старший лейтенант Кузин и начальник артиллерии капитан Дубовой.
Кузин частенько посмеивался над Огарковым и каждый раз встречал его
неизменными словами:
- Привет лейтенанту Ломоносову - Лавуазье!
Огарков иногда обижался, но чаще всего прощал Кузину его насмешки:
Кузин целые дни пропадал на переднем крае, раза два лазил за "языком". В
насмешках Кузина и сквозило чувство превосходства человека, делающего живое,
опасное дело, над человеком, которого держат, так сказать, про запас. Он
сразу забывал об Огаркове и тут же начинал оживленно рассказывать капитану
Дубовому о том, что за день было замечено на немецком переднем крае. Он
тыкал пальцем в различные точки на карте, говоря:
- Это у них НП, честное слово! Это обязательно накрой! Или:
- Пойми, тут по меньшей мере два миномета у него. Дай им перцу,
обязательно!
Молчаливый Дубовой наносил эти сведения на схему и уходил к своим
пушкам.
Огаркова обижало, что его товарищи обращают на него так мало внимания.
Ему хотелось доказать им, что и он не лыком шит и способен на настоящие
дела.
Потом началось отступление.
Немцы нанесли удар не на участке полка, а где-то гораздо левее, и полку
приказано было отойти, чтобы избежать окружения. Поэтому он снялся в полном
порядке среди ночи и только через сутки начал отбивать атаки немецких
подвижных частей. Основные силы немцев двигались далеко на юге, пробиваясь
клином на восток и отмечая свое движение заревом пожаров. Иногда немецкий
клин оказывался восточнее отходящих советских частей, и создавалась та
неразбериха, тот так называемый "слоеный пирог", который в первый год войны
сбивал с толку еще не искушенных штабных офицеров.
Военные действия полка и всей дивизии ограничивались арьергардными
схватками с не очень сильно напиравшим противником. Наконец остановились на
восточном берегу небольшой речки. К этому времени подоспели три "катюши",
которые накрыли наступавших немцев, ошеломили их и снова ушли.
Воспользовавшись замешательством в рядах противника, дивизия сумела
окопаться, приняла бой, отразила несколько атак и закрепилась.
Вечером Огаркова вызвали в штаб полка.
Командир полка майор Габидуллин, ширококостый и немного брюзглый
татарин с узкими, раскосыми и беспощадными глазами, сказал, словно
извиняясь:
- Ты, Огарков, уедешь ненадолго. Не то чтобы ты был нам не нужен. Но
некого послать, а приказано выслать человека. Кого же пошлешь, а? - Огарков
молчал, и майор, не дождавшись от него ответа, продолжал: - Передай пока
дела Вале, она девушка хорошая, заменит тебя недели на две. А потом ты
вернешься. А?
Огарков не понимал, что означает это странное вопросительное "а"
командира полка и нужно ли отвечать на него. Значило же оно то, что
Габидуллин сомневался в правильности своего решения. Собственно, он не имел
права отсылать начхима. Есть ли химическая война или нет ее, но начхим есть
и, следовательно, должен быть. Однако некого было послать. При этих
обстоятельствах данный выход из положения казался наилучшим.
Приказание комдива гласило: "Выслать командира и бойца на двух верховых
лошадях в распоряжение штаба дивизии". Габидуллин выполнил только половину
приказания. Он не мог послать двух человек и пару лошадей: ему было жалко.
Он всегда был крайне скуп на людей и лошадей и всячески старался обходить
такого рода приказания. В представлении Габидуллина все вышестоящие
начальники только и делали, что зарились на людей и лошадей из его полка.
Коня он дал Огаркову хотя и рослого, белого, как сметана, но недавно
раненного в бедро и поэтому припадающего на левую заднюю ногу. Огаркову,
однако, он показался чудесным, необыкновенным, сказочным.
Наскоро попрощавшись с сослуживцами и пожав руку опечаленной Вале,
Огарков вскочил на коня и вдруг почувствовал небывалое доселе блаженство. Он
впервые ощутил себя по-настоящему военным, командиром, словно поднялся не
просто на спину коня, а на полтора метра выше трезвой окопной жизни.
В штабе дивизии его принял в своем лиственном шалаше сам начальник
штаба подполковник Сомов. Подполковник оглядел высокого стройного лейтенанта
и одобрительно прищурился - лейтенант был опрятен, гладко выбрит и внушал
доверие своим открытым и красивым лицом.
- Недавно из училища? - спросил подполковник.
- Один месяц, товарищ подполковник.
- Поедешь офицером связи от дивизии в штаб армии. Тебе ясны твои
обязанности? Вот они: быть в курсе всех военных событий, держаться при
оперативном отделе штаба армии, всегда знать, где и в каком положении
дивизия, и привозить нам распоряжения и приказы.- Переходя на "вы", чтобы
подчеркнуть серьезность новых обязанностей лейтенанта, подполковник Сомов
закончил, вставая: - Вам поручается весьма важное дело. Можете следовать.
Лежа на лавке в избе офицеров связи, лейтенант Огарков засыпал с
довольной улыбкой на губах. Мир казался ему приветливым и правильным,
несмотря на то, что тихий голос старухи хозяйку все еще звенел в ушах, как
упрек:
-- Неужто и сюда он дойдет?..
- Подъем! - услышал Огарков спросонья громкий повелительный окрик.
Он вскочил. В полутьме избы суетились люди, вскакивая с лавок,
натягивая сапоги и надевая ремни. Дверь была открыта настежь. Резкий ветер
выдул из углов и простенков домовитый запах и накопленное тепло. В избе
стало холодно и неуютно. Старуха хозяйка, сидя на печке, безмолвно глядела
вниз на возбужденных, куда-то спешащих людей.
Огарков обулся, надел шинель и вместе со всеми остальными вышел во
двор. Ординарцы пошли в конюшню седлать лошадей, и Огарков с минуту стоял в
нерешительности, не зная, куда раньше пойти: за офицерами или за ординарцами
- седлать свою лошадь. Он пошел за офицерами.
Они гурьбой ввалились в избу оперативного отдела. У одного из столов,
ярко освещенного большой лампой, над картой склонилось несколько человек,
среди которых Огарков не без трепета увидел генерала. Генерал что-то
вполголоса говорил. Огарков не слышал его слов. Наконец генерал поднялся со
стула, осмотрел стоящих "смирно" офицеров связи и прошел мимо них в дверь,
беглым и рассеянным движением приложив руку к козырьку фуражки. Лейтенант в
шинели, сидевший за другим столом, поднялся одновременно с генералом и вышел
вслед за ним.
Люди отошли от карты, и у стола остался только седой полковник в
пенсне. В комнате с минуту длилась тишина. Потом полковник, сняв пенсне и
глядя поверх людей большими близорукими глазами, заговорил:
- Товарищи офицеры связи, вы немедленно выедете в свои дивизии и
развезете боевой приказ. Положение весьма серьезно, как вы сами, вероятно,
знаете. Мы снова вынуждены отходить, да-с...- Последние слова он произнес
глухо и скороговоркой, затем продолжал по-прежнему: - С некоторыми из
дивизий потеряна связь... Дивизионные рации работают не все, неизвестно
почему. Тем более важным является поручение, возлагаемое на вас.
Он стал выкликать офицеров связи по очереди и вручал каждому из них
пакет, запечатанный сургучом. При этом он снова надел пенсне, и глаза его
сразу оживились, приобрели остроту и проницательность.
- Передайте, чтобы они все время были на приеме. Рации должны работать
непрерывно.
Эту фразу он произносил в качестве напутствия каждому офицеру в
отдельности. С каждым таким напутствием он становился все злее, потому что
отсутствие радиосвязи с некоторыми дивизиями бесило и мучило его, и
последнему офицеру - то был Огарков - почти выкрикнул в лицо:
- Рация чтобы работала, черт их возьми! Воюют, как в турецкую войну!
- Есть,- пробормотал Огарков.
Он вышел из избы и направился к соседнему двору. Здесь уже стояли
наготове кони, позвякивая уздечками и дожевывая выхваченный из кормушки
последний клок сена.
Офицеры закуривали, вскакивали в седла. Огарков направился в конюшню и
попытался здесь как можно быстрее заседлать своего коня, но в темноте и с
непривычки у него ничего не получилось. По правде сказать, он волновался:
ему хотелось выехать вместе с остальными, хоть на дорогу выехать вместе со
всеми.
Во тьме показалось белое пятно и послышался голос старухи хозяйки:
- Не управишься, сынок? Да ты выведи конька во двор, там посветлее
будет...
Огарков с признательностью сказал:
- Спасибо.
Он вывел коня. Еще не все офицеры уехали. Четыре лошади стояли у тына,
низко наклонив головы друг к другу, словно тоже о чем-то советуясь, как
начальники над картой.
Заседлав лошадь, Огарков вошел в избу. Здесь сидели двое из офицеров,
изучая карту. Огарков вынул из полевой сумки свою, обрадовавшись дельному
примеру: поистине невредно было по карте изучить путь следования.
Лейтенант Синяев поднял глаза на Огаркова и сказал:
- Наши дивизии по соседству. До хутора Павловского мы едем, значит,
вместе.
Огарков еле скрыл свою радость. Слова Синяева и та ухватка, с которой
лейтенант с усиками поглядывал то на карту, то на свой компас, преисполнили
сердце Огаркова уверенностью.
Они вышли из избы, сели на лошадей и поехали по деревенской улице.
- Почему вы без ординарца? - спросил Синяев
- Не знаю, не дали,- ответил Огарков.
- Глупо, - сказал Синяев.- Разве офицеру связи можно без ординарца?
Стрясется с ним что-нибудь такое - некому даже помочь или по начальству
сообщить.
Огарков виновато промолчал.
Выехав в поле, они пустили лошадей рысью. Минут пятнадцать ехали в
молчании, потом Синяев придержал коня и сказал:
- Вы обязательно потребуйте себе ординарца.
- Да, я скажу.
На юге и западе небо алело дальними пожарами.
- Обстановочка...- сказал Синяев и свистнул. Второй, до сих пор
молчавший, офицер сплюнул и злобно сказал:
- Когда уж мы им дадим по шее?
-- Это Москва знает,- сказал Синяев.
Огарков спросил, кто этот генерал, которого он видел в оперативном
отделе.
- Начальник штаба армии,- ответил Синяев,- генерал-майор Москалев.
Дельный мужчина.
"Мужчина?" - подумал Огарков, удивляясь развязности синяевского тона и
в то же время восхищаясь такой свободой.
- И полковник Воскресенский человечек не плохой,- продолжал Синяев,-
только поговорить любит. Если напустится на кого, так точно играет пьесу,
Шекспира какого-нибудь. Когда немцы прорвали оборону, он, говорят, плакал.
Старик, конечно, ему уже лет сорок с гаком. А в общем, парень он хороший. У
нас все тут хорошие люди, гонять понапрасну не любят, всегда выручат.
Командарм - тот строгий, на днях был ранен в руку, так и ходит с завязанной
рукой. Ему хуже, чем нам всем,- он за всех отвечает. С ним жена, тоже боевая
женщина, она следователем работает, в армейской прокуратуре.
Болтовня Синяева, несложные армейские сплетни отвлекли Огаркова от
тревожных мыслей. Он слушал эти истории, как любопытный провинциал -
столичные новости.
Но лошади снова перешли на рысь. Синяев и другой офицер все время
обгоняли Огаркова, и он скакал рядом с ординарцами. Вскоре пошел дождь,
ветер бил по лицу дождевыми струями. Один из ординарцев сказал:
- Это ладно, что дождь. Кабы и днем был дождь! Хоть "юнкерсы"
утихомирятся.
Но дождь скоро прошел, и на небе снова замерцали звезды,- звезды без
конца и края.
На перекрестке отстал и исчез во мгле офицер с ординарцем. И Огарков
вспомнил, что вскоре он и с Синяевым расстанется. Хорошо бы поехать с
Синяевым в его дивизию, чтобы потом с Синяевым же заехать в свою. Так он
всегда делывал в детстве с братом Борисом, когда их посылали по двум разным
поручениям.
Зарева пожаров заметно приблизились. По дороге брели подводы, шли
машины с погашенными фарами. У обочин, а иногда и на самой дороге зияли
воронки. На душе становилось все тревожней. Где-то правее, не очень далеко,
гремели выстрелы орудий.
Хутор Павловский лежал в буераке, у извилистой речушки, вьющейся среди
кустарника и камыша. Здесь Синяев придержал коня, сказал: "Ну, всего",- и
ускакал налево. Огаркову стало обидно, что Синяев так кратко с ним
простился. Цокот копыт синяевской лошади вскоре потерялся вдали, и точно не
в силах терпеть такую полную тишину, где-то уж совсем близко послышались
раскатистые взрывы и вслед за ними треск пулеметов.
Постояв с минуту, Огарков тронул повод и двинулся вниз, к мосткам через
речушку. Кругом лежали убитые лошади. На западном берегу сидели раненые
солдаты, видимо присевшие отдохнуть. Огарков спросил, не из его ли они
дивизии, но они оказались совсем из другой - и даже не дивизии, а бригады.
Огарков поехал дальше, всюду натыкаясь на группы идущих к востоку
людей. Но и они были не из его дивизии, и это обеспокоило Огаркова. Он
хлестнул коня, но конь, видимо, устал и упорно двигался шагом, заметно
припадая на левую заднюю ногу.
Дорога вскоре потерялась в пшенице, затем повернула резко направо. Она
завела Огаркова в лесок и тут внезапно оборвалась.
Он слез с коня, повел его на поводу, а сам побрел, низко пригибаясь к
земле в поисках дороги. Потом понял, что не туда повернул, и пустился
обратно, но лесок неожиданно оказался довольно обширным. Огарков шел,
натыкаясь на пни, и наконец вышел к каким-то стогам, которые стояли,
загадочные и темные, бесконечными прямыми рядами, теряющимися в ночи.
Он долго блуждал среди этих стогов и, уже потеряв всякую надежду
выбраться куда-нибудь, услышал шум автомашин. Он вскочил на коня и через
несколько минут очутился на шоссе.
Восемь машин промчались мимо не удостаивая ответом его окрик. Тогда он
двинулся на запад, потом дорога повернула на юг. Он знал, что на юг ему не
надо. Но дорога шла именно на юг, к северу же тянулись необозримые поля
пшеницы. Он некоторое время двигался по дороге, потом повернул обратно.
Выстрелов уже не было слышно, только раздавался тяжелый и равномерный гуд.
Огарков решил ехать на север во что бы то ни стало, хотя бы напрямик.
Конь заметно ослабел и повесил голову. Раздвигая грудью колосья, он медленно
плелся по бескрайним полям. А колосья но редели,- наоборот, они становились
все гуще и гуще. Конь еле двигался среди этой темной массы хлеба, время от
премени срывая мягкими губами спелый колос.
Огаркову казалось, что это никогда не кончится. Привставши в стременах,
он видел вокруг те же необозримые поля. Прошло немало времени, прежде чем он
услышал человеческие голоса. Шагах в тридцати правее оказалась дорога, а
возле нее располагались огневые позиции артиллерийской батареи. Люди цепляли
пушки к машинам и перекликались негромко, но возбужденно.
И артиллеристы понятия не имели о местонахождении дивизии. Они только
что получили приказ сниматься и отходить на новый рубеж.
Лейтенант-артиллерист показал Огаркову на карте район немецкого
прорыва. Это вполне могло быть на участке дивизии. Обескураженный долгими
блужданиями по степи, Огарков совсем пал духом. Он поехал по дороге в
северо-западном направлении и вскоре встретил целую кучу подвод.
- Какая дивизия! - крикнул в ответ на вопрос лейтенанта кто-то из
темноты.- Нет уже там никакой дивизии! Все подались к Дону.
- Не знаем мы, где твоя дивизия,- сказал кто-то другой.
Подводы проехали, и Огарков застыл на месте совершенно разбитый.
Окружающий мир стал представляться ему все более страшным. Дивизия, раньше
казавшаяся огромным и сложным организмом, теперь песчинкой затерялась среди
бесконечных нив и безымянных высоток.
Однако он продолжал упорно двигаться по дороге. Вскоре стрельба
артиллерии и пулеметов разразилась с новой силой. Горели какие-то амбары.
Послышался омерзительный свист, и одинокая мина взорвалась совсем близко.
Тут же в ответ, захлебываясь, застрочили пулеметы, и трассирующие пули
полетели по всем направлениям. И снова послышался прерывистый гуд. "Танки!"
- подумал Огарков.
Поблизости упала вторая мина. Лейтенанта больно ударил по лицу твердый
комок земли. И внезапно раздался спокойный и даже насмешливый голос недалеко
от Огаркова.
- Ты чего стоишь, как памятник? Не видишь разве - сюда стреляют.
В окопах возле дороги сидели люди. Огарков подъехал к ним и дрожащим
голосом спросил про свою дивизию.
Ему ответили:
- Там где-то... А точно где - кто знает. Такая там каша... Напирает
немец.
Сплошной свист. Люди исчезли в окопах. Конь Огаркова подскочил и
пустился галопом, забывши про усталость. Огарков еле удержался в седле. Мины
рвались вокруг. Спрыгнув с коня, Огарков лег плашмя на землю. Он даже не
заметил, как конь вырвался и умчался. Лейтенант остался один. Там, где, по
всей видимости, находилась его дивизия, все гремело, пылало, тонуло в дыму.
Огарков медленно пошел на выстрелы и вдруг услышал - уже позади себя - тот
же равномерный и прерывистый гуд.
"Немцы прорвались",- подумал Огарков и нащупал на груди пакет.
Панический ужас объял Огаркова. Он побежал на восток, спотыкаясь,
путаясь в траве, перелезая через канавы и траншеи, пока, обессиленный, не
остался лежать в густом и горьком бурьяне. Небо по краям горело заревом.
Красное зарево алело и на востоке, и Огарков решил, что и там немцы. А это
занимался рассвет.
Вдруг Огарков услышал в темноте какие-то совсем уже непонятные звуки,
которые заставили его задрожать. Что-то странное творилось совсем близко.
Уловить природу этих звуков было невозможно. Треск, лепетание, звон,
человеческий шепот, сопение, тяжелые шаги - Огарков чуть с ума не сошел от
ужаса. Когда развиднелось, он увидел силуэт лошади, жующей траву. Она была
оседлана и взнуздана. Повод тащился за ней по росистой траве.
- Трус проклятый! - сказал себе Огарков.
Он поднял голову и огляделся, но ничего не было видно: по степи стлался
седой туман.
Лошадь ходила возле Огаркова, равнодушно жуя и прядая ушами. Время от
времени она поглядывала на лейтенанта умными и ласковыми глазами. То была
крупная лошадь гнедой масти с золотистым отливом. Оставшись без хозяина,
она, может быть, обрадовалась человеку и ходила вокруг него, мирно поедая
траву. Но когда Огарков подошел к ней, она отошла на несколько шагов,
продолжая есть и только косясь на него умным глазом. Он снова пошел к ней, и
снова она, уклоняясь, отошла на несколько шагов. Во всей ее повадке и в
ласковом лукавстве большого глаза было что-то женское, гибкое, уклончивое.
Ее вполне устраивало человеческое общество, но, по-видимому, нисколько не
прельщала перспектива потерять свободу.
Все-таки Огаркову удалось ухватить ее за повод и вскочить в седло. Тут
он заметил, что туман испарился, и, удивленный, увидел знакомую лощину, и
речку, и домики на склоне лощины. Это был хутор Павловский, разоренный,
покинутый.
Огарков стегнул лошадь, и она понеслась на восток, к штабу армии.
Огарков тревожно озирался по сторонам, боясь неожиданно столкнуться с
немцами, но тревога его оказалась напрасной; вскоре он догнал отходящие
части, вереницу людей, угрюмо и молчаливо идущих на восток.
Штаб армии еще на рассвете ушел дальше на восток, и Огарков разыскал
его только на следующий день в большой станице. Усталый и голодный,
лейтенант расспросил, где находится изба оперативного отдела, и поплелся
туда.
Офицеры из оперативного отдела буквально накинулись на него. Почему так
долго не приезжал? Где находится дивизия? Что с ней? Почему ее рация упорно
молчит? Какие там потери?
Огарков, растерянно мигая, ответил:
- Я не смог туда пробиться. Там немцы прорвались, и я чуть к ним не
попал. А дивизия, наверно, отошла. Я к ней не мог пробиться.
Штабные ошеломленно молчали, потом куда-то побежали докладывать, а
Огарков стоял посреди комнаты, не зная, что делать.
Вскоре пришел полковник Воскресенский, начальник оперативного отдела.
Он вначале напустился на Огаркова, потом, надев на нос пенсне и заметив
растерянный вид лейтенанта, замолчал, сел на стул и начал его допрашивать со
спокойствием вконец замученного человека.
Огарков, хлопая ресницами и чуть не плача, рассказал, как было дело.
Конечно, картина, нарисованная им, была весьма далека от истины, но не
потому, что он хотел утаить истину, а потому, что не знал ее. Например, он
не знал, что слышанный им ночью гул был гулом нашей отходящей на восток
танковой части, а не танков противника; что слова, брошенные обозниками
насчет того, что все ушли на Дон, были словами до смерти напуганных людей,
не знающих обстановки; что немцы действительно прорвались, но значительно
севернее дивизии.
Полковник сидел как оглушенный. Весь ужас положения заключался в том,
что несколько часов назад ему доложили о гибели майора, посланного в ту же
дивизию с тем же поручением.
Теперь, когда оказалось, что и офицер связи вернулся ни с чем, с
потрясающей ясностью, повергшей в трепет Воскресенского и всех штабных,
выявился тот факт, что приказ об отходе на новый рубеж не был вручен дивизии
и дивизия дерется с превосходящими силами немцев на прежнем рубеже. За
последние сутки немцы прорвались еще в двух направлениях, видимо обтекая
сражающуюся дивизию, и, может быть, уже окружили ее.
В свете этих страшных предположений какое значение имела судьба
какого-то струсившего лейтенанта? О нем попросту забыли, и только часа через
четыре начальник штаба армии отдал приказ об отдаче под суд Военного
Трибунала Огаркова, офицера связи от уже, может быть, не существующей
дивизии.
Неожиданным защитником Огаркова оказался не кто иной, как полковник
Воскресенский. Зная, однако, что генерал терпеть не может "слюней", он
защищал лейтенанта несколько своеобразно, одновременно осыпая его
проклятиями и презрительными эпитетами:
- Да он птенец, молокосос проклятый... Заблудился, болван... Безмозглая
шляпа он, а не лейтенант... Послать его, дурачка, на передовую!
Перед глазами полковника стояло молодое растерянное лицо лейтенанта с
хлопающими ресницами.
Может быть, генерал послушался бы своего заместителя, но тут в избу
ввалился летчик Дорохов, только что прилетевший на своем У-2 с разведки: его
посылали разыскать ту самую дивизию. Летчик был окровавлен и бледен. Судя по
всему, дивизия сражалась на прежнем рубеже. По-видимому, немцы окружили ее.
Сесть в расположении дивизии Дорохову не удалось: когда он начал снижаться,
немцы стали его бешено обстреливать из пулеметов, пробили машину в
семнадцати местах и ранили Дорохова в руку. Он еле долетел обратно.
- Под суд трибунала,- прохрипел генерал, подымаясь с места и ломая свои
большие жесткие пальцы.
Только что заснувшего Огаркова разбудили, посадили в машину и повезли в
соседнюю станицу, где располагались трибунал и прокуратура армии. Здесь у
него отобрали пистолет и ввели в избу, где у маленького дощатого
крестьянского стола сидела полная суровая женщина в гимнастерке с двумя
"шпалами".
Это и была жена командующего армией, о которой Огаркову поведал Синяев.
В ее глазах Огарков прочел нескрываемую враждебность, глубоко поразившую
его.
Варвара Петровна, жена командующего, потеряла единственного сына
полгода назад под Москвой. Сын ее тоже был лейтенантом, тоже светлым
блондином. Он командовал десантным отрядом. Высадившись в тылу у немцев во
время нашего зимнего наступления, этот отряд носился на лыжах по немецким
тылам, рвал вражеские коммуникации в Подмосковье, истреблял небольшие группы
немцев и дождался-таки подхода наших войск. Однако Сережа был к тому времени
смертельно ранен и умер среди своих, что было бы утешением для него самого,
если бы он очнулся от беспамятства, но не могло служить утешением для
матери. А он так и не очнулся.
Глядя на высокого белокурого молодого лейтенанта, Варвара Петровна на
секунду ощутила ноющую боль, которую тотчас подавила. Она стала задавать
обычные вопросы, стараясь игнорировать юношеское обаяние лейтенанта и
принимать во внимание только факты. Факты же были недвусмысленны: лейтенант
не выполнил боевого приказа. Теперь следовало выяснить: по трусости или по
неумению? Можно было склониться ко второму. Но факты были таковы: Сергей
(его тоже звали Сергеем) Леонидович Огарков окончил училище,- правда,
специальное, да и краткосрочное, но там изучали и топографию, и тактику, и
политграмоту. У него недоставало опыта? Да. Но опыта не было и у... и у
других молодых лейтенантов, образцово выполнявших любые задания.
Тут Варвара Петровна поймала себя на том, что она все время думает о
своем сыне и сравнивает с ним этого Огаркова. "Так нельзя,- строго одернула
она себя.- Другие лейтенанты тут ни при чем".
И она стала спрашивать с самого начала, вдумчиво прислушиваясь к
ответам, пристально приглядываясь к малейшим изменениям в выражении лица
лейтенанта.
На вопрос о том, признает ли он себя виновным, он ответил, что
признает, и, не читая, подписал все, что требовалось.
Огаркова отвели в землянку на окраину станицы, а Варвара Петровна
приступила к допросу свидетелей. Их было только двое: лейтенант Синяев и
майор из оперативного отдела. Но где-то бился с врагом третий свидетель -
дивизия, и этот свидетель незримо присутствовал в деревенской избе.
После того как свидетели ушли, Варвара Петровна долго сидела в
одиночестве над протоколами. Да, лейтенант Огарков был виновен. Виновен,
независимо от других лейтенантов.
На следующий день утром дело поступило в трибунал.
Представ перед трибуналом, Огарков сразу как-то успокоился. Здесь была
тихая и будничная обстановка. Члены трибунала сидели на потемневших от
времени табуретках за таким же темным дощатым столом, под фотографиями
усачей-солдат времен первой мировой войны. Из открытого окна доносился плач
детей и голос хозяйки, то и дело повторявшей:
- А вот я вас ремнем!..
Огарков посмотрел на лица членов трибунала. То были спокойные, словно
издавна знакомые русские лица с добрыми глазами. И ему показалось, что эти
люди тоже сейчас скажут: "А вот мы тебя ремнем..."
- Фамилия? - спросил председатель.
- Огарков.
- Имя и отчество?
- Сергей Леонидович.
- Возраст?
- Двадцать лет.
- Звание?
- Лейтенант.
- Должность?
- Офицер связи при штабе армии.
- Образование?
- Десятилетка и военно-химическое училище.
Отвечая на эти вопросы и зная, что ответы на них заранее хорошо
известны председателю, Огарков даже чуть-чуть повеселел.
- Вы знали, какой приказ вы везете в свою дивизию? - нетерпеливо
вмешался один из членов трибунала.
- Да.
- Я спрашиваю о содержании приказа. Знали вы его содержание?
Огарков, помолчав, ответил:
- Да, знал.
Председатель спросил неожиданно мягко и совсем по-граждански:
- А кто был ваш отец, Огарков?
Слово "был" вырвалось непроизвольно и заключало в себе нечто необычайно
грозное для Огаркова. Огарков этого не уловил, однако, и сказал:
- Он инженер на заводе в Горьком.
Вскоре были вызваны свидетели. Лейтенант Синяев, не по-обычному хмурый
и сдержанный, избегая глядеть на Огаркова, рассказал о том, как они ехали и
где расстались. На вопрос о поведении Огаркова в пути следования он ответил:
- Дрейфил. Только я думал, что это от неопытности, молод еще...
- А вам-то сколько лет? - по удержался от вопроса председатель.
- Двадцать два года,- хмуро ответил Синяев, глядя в окно, и внезапно
сказал: - И еще ординарца ему не дали.- Но, подумав мгновенно, он жестко
добавил: - Все равно сдрейфил. Ведь рядом со штабом дивизии был, у хутора
Павловского...
Майор из оперативного отдела кратко изложил обстановку, сложившуюся
вчера на фронте, в связи с этим оттенил значение проступка, совершенного
обвиняемым, и закончил словами:
- Мы потеряли эту дивизию.
После допроса свидетелей заседание было прервано. Обвиняемого отвели в
землянку. Трибуналу принесли обед. Принесли обед и Огаркову, но есть ему но
хотелось. Он сидел и думал о словах Синяева и майора из оперативного отдела,
и эти слона странно смешивались у него в голове: мы потеряли эту дивизию, а
ему ординарца не дали. И почему ему не дали ординарца, раз дивизия все равно
потеряна?
Вот такие и разные другие мысли услужливо лезли со всех сторон, чтобы
прикрыть, затуманить главную и самую страшную мысль.
Сидя в оцепенении на полу, он не сразу заметил другого человека,
который лежал в самой глубине землянки и крепко спал. Только тогда, когда
человек задвигался и приподнялся, Огарков обратил на него внимание.
Человек этот был в гражданской одежде. Оказалось, что он приговорен к
расстрелу за дезертирство. Во время отступления он в какой-то деревне
переоделся и ушел в сторону, но его задержали.
То был пожилой, волосатый, мрачный и грязный человек. Он курил толстые
махорочные скрутки и без конца тупо повторял:
- А мне какое дело?..
- Почему вы так? - спросил Огарков.
- Не хочу воевать,- ответил приговоренный.- Я баптист, понимаешь? - И
добавил: - Пусть немец приходит. Все одно.
- Как же так "все одно"? - ужаснулся Огарков.- Что вы говорите? Ведь
они фашисты! Просто странно, что вы это говорите! Еще русский человек...
- А мне какое дело?..- сказал приговоренный.
"Сумасшедший он, что ли?" - подумал Огарков.
Вдруг глазки приговоренного по-звериному хитро засверкали, словно из
глубин этого обезьяньего волосатого черепа с трудом и натугой вылущилась
наконец одна человеческая мысль, и он спросил:
- А ты-то, советскай, за что сюды попал?
Огарков растерялся. Сила и убедительность этого вопроса потрясли его.
Приговоренным, не дождавшись ответа, хрипло рассмеялся, потом быстро
подполз к Огаркову и зашептал:
-- Всех нас перебьют,- коли не немцы, то энти...
Тут Огаркова вызвали в трибунал. Стоя перед столом, он слушал слова
приговора будто из далекой дали, и только последняя, заключительная фраза на
секунду вывела его из состояния почти полного небытия. Фраза эта гласила:
"Приговорить бывшего лейтенанта Красной Армии Огаркова Сергея
Леонидовича к высшей мере наказания - расстрелу".
Перед тем как отвести осужденного обратно в землянку, один из
конвоиров, коренастый и молчаливый казах, сорвал с его петлиц кубики - знаки
лейтенантского звания - и закинул их далеко в картофельные кусты.
Баптиста в землянке уже не было. Огарков сел на свою шинель, и долго
его мысли вертелись вокруг да около той, главной мысли, которая еще не то
что не доходила, а словно билась о его сознание, как волна о стеклянную
перегородку. Эта спасительная стеклянная перегородка выросла вокруг самого
центра сознания в момент, когда были произнесены те слова. Сквозь нее было
видно, но она спасала от непосредственного взрыва боли, который неминуемо
произошел бы при соприкосновении мягкой младенческой ткани сознания с
бурлящей, горькой и смертельно-едкой волной главной мысли.
Но сколько ни думай о чем угодно и, в сущности, ни о чем - все эти
мысли завершаются здесь, в землянке, и все равно ставится во всю гигантскую,
до неба, высоту вопрос: что ты делаешь тут?
Все стало ясно, когда вспомнилась мать. Мать не должна была проникнуть
за перегородку, но как только она проникла, все сразу стало ясно.
Перегородка обрушилась. Что будет с мамой, когда она узнает о своем сыне,-
не о том, что он погиб, а о том, как он погиб,- вот что было важнее всего.
Он так зарыдал, что часовой, стоявший у входа в землянку, вздрогнул.
- Пустите меня! - крикнул Огарков вне себя.- Я должен им все сказать!
Он стал лихорадочно обдумывать, что такое ему нужно сказать своим
судьям. Ведь он ничего им не сказал. Он ведь только бормотал что-то. Ведь
нужно было ясно и понятно объяснить им, что он, Сережа Огарков, готов все
отдать всем. И что он именно Сережа Огарков, а не кто-нибудь другой,
посторонний. Они ведь не могут не понять, что это не то, что должно быть. Он
потребует, чтобы его выслушали, не так просто, в какой-то избе, а
по-настоящему.
Они не имеют права не выполнить его требование. Здесь Советский Союз,
где каждый человек имеет право быть выслушанным.
Лицо Огаркова просветлело.
Пусть они наконец запросят его полк.
В конце концов он не офицер связи, а начхим полка. Пусть спросят у
майора Габидуллина, у Кузина, у Дубового, у Вали.
Вспомнив свой полк, Огарков совсем ободрился. И мысль о том, что ни
Вали, ни Кузина, ни Дубового, ни майора Габидуллина уже, может быть, нет в
живых, подкралась к нему как-то незаметно и ошеломила его. Так о них,
значит, именно о них и говорил майор из оперативного отдела, сказав: "Мы
потеряли эту дивизию".
Только теперь эти, как казалось ему раньше, отвлеченные слова
наполнились понятным и страшным содержанием. "Значит, это я убил вас, мои
дорогие?" - шепотом спросил Огарков у медленно вставшей перед его глазами
вереницы лиц и имен. Сильная, неудержимая дрожь стала бить его. Дрожь,
впрочем, скоро унялась, сменившись мертвой оцепенелостью. Нет, он ничего не
имел сказать трибуналу. Все, что произойдет,- должно произойти, потому что
это справедливо.
Солдат Джурабаев - тот самый, что сорвал с петлиц Огаркова кубики,-
стоял на часах возле землянки осужденного и приглядывался к окружающему миру
не просто так, а с точки зрения часового. Большая курица с цыплятами,
гуляющая неподалеку, его не касалась. Вороне, пронзительно орущей на
верхушке тополя, не мешало бы и помолчать, находясь так близко к объекту
охраны. Ветер, шуршащий в траве, несколько раз привлекал его внимание, но
покуда это был только ветер и за шуршанием ничего не крылось.
Он прислушался к "объекту" - там было тихо. Осужденный не подавал
признаков жизни.
Джурабаев был один из тех исполнительных, до щепетильности точных
солдат, которые иногда кажутся туповатыми. Он попал в армейскую роту охраны
недавно, после легкого ранения, и считал это неожиданным счастьем, потому
что жизнь при штабе армии была куда более легкой и безопасной, нежели жизнь
на передовой. Однако он помнил об оставшихся на переднем крае товарищах,
которые были ничем не хуже его,- поэтому он нe мог считать справедливым
постигшее его счастье и старался компенсировать свою совесть беззаветной
преданностью службе. Службе с большой буквы, выполняя устав до мельчайших
тонкостей, не давая себе поблажек ни в чем.
Его неподкупность и молчаливая служебная исполнительность вошли у
солдат в поговорку. Внешность его была под стать душе: он был приземист,
сложен крепко и основательно, круглолиц и узкоглаз. Обладая силой буйвола,
он был с товарищами кроток и обходителен той свободной и временами тонкой
обходительностью, которая свойственна восточным людям и, может быть, берет
свое начало в дровней цивилизации Китая.
Он вполне прилично знал русский язык и любил читать русские книги - все
равно какие: стихи так стихи, брошюры так брошюры, а попадется старая газета
- так и газету. Однако он не ладил с грамматикой и, разговаривая, почти все
слова склонял невпопад. Зная эту свою слабость, он был молчалив из
самолюбия.
Заходило солнце, и Джурабаев определил, что смена ему будет
приблизительно через час. Действительно, вскоре послышались шаги, и
Джурабаев крикнул:
- Кто идет?
То не была смена. Подошедшую к землянке девушку Джурабаев несколько раз
видел в трибунале и понимал, что онa там служит. Но так как девушка шла
одна, без разводящего, он не допустил ее близко.
- Товарищ часовой,- сказала она,- мне нужно вручить осужденному копию
приговора. Я секретарь трибунала.
- Разводящий,- сказал Джурабаев.
- Да,- возразила секретарша,- но разводящий ведь при штабе в соседней
станице...
- Разводящий,- повторил Джурабаев.
Секретарша стояла в нерешительности. Разводящий приезжает сюда на
повозке для смены часовых не чаще одного раза в четыре часа, так как солдат
в роте мало.
- Разве вы меня не знаете? - спросила она.
- Без разводящий нэльзя,- сказал Джурабаев, и она поняла, что спорить
бесполезно.
Она уже собралась уходить, когда в небе раздался знакомый зловещий гул
моторов. "Воздух!" - послышались крики. Земля затрепетала от разрывов. Удары
следовали один за другим с адской быстротой, словно кто-то огромный
быстро-быстро хлопал по земле гигантскими железными ладонями все ближе и
ближе.
Девушка припала к земле, и так как единственным убежищем здесь могла
служить землянка с осужденным, девушка поползла к ней, но ее остановил тихий
и решительный возглас:
- Стой!
Она подняла глаза и, встретившись со взглядом часового, сочла за лучшее
остаться на месте.
Самолеты, отбомбившись, вразброд улетали обратно на запад. Девушка
поднялась, отряхнулась, негодующе посмотрела на невозмутимое лицо часового и
пошла в деревню. На полдороге она встретила разводящего, который eхал к
Джурабаeву на повозке. Секретарша уселась на повозку и поехала обратно к
землянке, горько жалуясь на Джурабаева. Разводящий усмехнулся:
- Этот у нас такой... Родную мать не пустит.
Она вручила осужденному приговор. Осужденный, против ожидания, был
спокоен, хотя и очень бледен. За несколько часов он невероятно осунулся и
даже чуть постарел, вернее - повзрослел. Когда он расписывался в получении
приговора, его рука дрожала самую малость. Девушка вышла из землянки с
тяжелым чувством.
Джурабаев сидел на корточках и ел кашу. Разводящий курил, виновато
вздыхал - он не привез смены: двое заболели, двое уехали за продуктами.
Джурабаеву предстояло отбывать службу часового eщe полтора-два часа, пока
вернутся люди, посланные за продуктами. Еду для осужденного разводящий также
не привез: он думал, по его словам, что того "вот-вот кокнут".
- Когда его? Скоро? - спросил он.
- Еще не утвердил Военный совет. Без утверждения нельзя.
- И чего это с таким возятся! - сказал разводящий и посмотрел на
Джурабаева.
Джурабаев разделил кашу на две части, отломил от своей "пайки" ломоть
хлеба и, положив то и другое в крышку котелка, снeс вниз, осужденному.
Вернувшись, он быстро доел свой заметно уменьшившийся ужин и снова приступил
к исполнению обязанностей часового. Разводящий же и секретарша уехали.
Через некоторое время снова появились над станицей немецкие самолеты и,
сбросив несколько бомб, улетели. Воцарилась тишина.
Джурабаев чутко прислушивался к окружающему и вскоре уловил дальние
выстрелы или, может быть, разрывы, хотя это было больше похоже на выстрелы.
Ворона на тополе наконец замолчала, улетев или, возможно, заснув. Недалеко в
густой пшенице раздавался тихий шорох - там возились суслики или полевые
мыши. Все громче становилось стрекотание множества насекомых. Лунный серп
выглянул из-за тополя и, с минуту помедлив, лениво пустился бежать мимо
облаков, оставаясь на местe. Поскрипывали новые сапоги Джурабаева, на днях
только полученные,- предмет его гордости и особых забот.
В деревне послышались встревоженные человеческие голоса, гудение
автомашин, конское ржание, потом все умолкло окончательно, даже ветер затих.
Джурабаев вдруг испытал неизвестно чем вызванное чувство одиночества и
полной покинутости. То было вначале инстинктивное чувство, которое он,
однако, безуспешно старался подавить в себе. Причину этого он понял
несколько позднее: сколько ни приходилось ему стоять ночью часовым, ни разу
вокруг не царила такая необычайная, полная тишина; всегда были слышны
голоса, ржание лошадей, то тут, то там из открытой на секунду двери в ночь
вырывался кусочек света; теперь же все словно вымерло.
Тревога Джурабаева усилилась еще и оттого, что прошло часа два, а смена
все не появлялась. Джурабаев не принадлежал к разряду тех людей, для которых
минута кажется часом. Раз он уже определил, что прошло два часа, значит,
прошло наверняка не меньше двух с половиной. А разводящий был человек точный
и приехал бы в любом случае, хотя бы для того, чтобы сообщить: люди не
вернулись, надо стоять еще час или два или до рассвета.
Не допуская мысли о халатности разводящего, Джурабаев постарался
успокоиться на том, что он ошибся, прошло не два часа, а час, и некоторым
усилием воли заставил себя вернуться к обычным мыслям о службе, то есть о
том, что он охрипнет важного преступника, приговоренного к расстрелу, и ему
поэтому надлежит быть начеку. Мысли посторонние - вроде мыслей о жене,
детях, родных местах - он старался держать от себя на приличном расстоянии.
Когда же он ловил себя на том, что думает именно об этих посторонних вещах,
он сердито отряхивался и начинал еще внимательнее прислушиваться к ночным
шорохам и дыханию осужденного в землянке.
Последний, условно второй, час Джурабаев старался растянуть как можно
больше и таким образом простоял eщe два часа. За это время случилось одно
только происшествие: неподалеку, где-то за соседней деревней, где размещался
штаб армии, послышалась ружейная и пулеметная стрельба и разрывы, частые и
не очень громкие. Все это продолжалось минут десять с перерывами. Потом
стало тихо.
Только тогда, когда над степью забрезжило утро, Джурабаев окончательно
понял, что произошло нeчто необычное. Солнце, вначале ярко-красное,
постепенно стало раскаляться, белеть, и уже пригревало, когда Джурабаев
услышал близкие человеческие голоса. Он встрепенулся и крикнул:
- Стой! Кто идет?
Из пшеницы вышла группа красноармейцев, среди которых были и раненые.
Остановившись при внезапном окрике и разглядев Джурабаева, шедший впереди
боец сказал:
- Чего кричишь! Не видишь разве, кто идет?
- Стой! - повторил Джурабаев.
Солдаты переглянулись и пожали плечами. Хотя их было много, а Джурабаев
стоял один, он являлся часовым, то есть лицом неприкосновенным, человеком
почти не от мира сего. Каждый из них тоже не раз бывал часовым и изведал
чувство отрешенности и силы, даваемое часовому уставом. Поэтому они -
правда, нe без ворчания - послушно пошли вдоль полосы, обходя Джурабаева.
Вскоре они исчезли.
Через некоторое время появилась еще одна группа, гораздо более
многочисленная. Эта шла организованно, на повозках за ней следовали
минометы, и шествие замыкала кухня. Впереди колонны шел ширококостый,
немного брюзглый майор с узкими раскосыми глазами, а за ним несли знамя,
укутанное в серый чехол.
Остановленный окриком Джурабаева, майор пристально посмотрел на него и
спросил:
-- А что, тут в деревне часть какая стоит?
Джурабаев ничего не ответил, ибо знал устав.
-- Что ты, глухой, что ли?
Джурабаев сказал:
- Проходы.
- Ты что здесь охраняешь? - не унимался майор.
Джурабаев угрожающе сжал шейку приклада.
Колонна прошла.
Тревога сдавила сердце Джурабаева. Он то отходил от землянки на
несколько шагов ближе к станице, то снова подходил вплотную к черному
отверстию землянки; он подымался на цыпочки, стараясь увидеть хоть
что-нибудь за картофельным полем, за бахчой, полной арбузов и тыкв, за
тополями, на которых уже снова орали вороны.
Потом, отчаявшись что-нибудь узнать и кого-нибудь дождаться, он замер,
неподвижный и суровый, как изваяние, готовый ко всему и уже будто
безразличный ко всему.
Он видел, как в станицу въехали пушки и тут же покинули eе, как поток
людей уходил на восток, не задерживаясь. Проехали машины с ранеными. Пылили
обозы. Люди то и дело показывались из пшеницы, брели по картофельным полям и
пропадали из виду.
С запада, следом за уходящими войсками, медленно шло зарево: зажженные
поля пшеницы и овса дымом и пламенем уходили к востоку, вослед пахарям и
сеятелям своим. Тонкие дымки струились меж колосьев, обволакивали васильки,
кружились вокруг подорожника и высоких стеблей бурьяна, а за дымками с
негромким треском, похожим на треск лопающихся арбузов, шло пламя.
Джурабаев стоял, ожидая разводящего, который погиб уже несколько часов
назад, отражая вместе со своими товарищами и штабными офицерами нападение
прорвавшихся немецких танков. Танки эти дымились в семи километрах за
станицей, но Джурабаев не мог их видеть. А штаб армии и все его отделы и
управления были уже далеко и организовывали оборону на новом рубеже.
В полдень послышались короткие автоматные очереди, и Джурабаев увидел
среди домов станицы перебегающих бойцов. Они бежали, падали, стреляли, вновь
бежали и наконец исчезли.
Джурабаев спустился в землянку, поднял с полу крышку котелка, на
которой лежала нетронутая каша и ломоть хлеба, положил все это в котелок,
плотно закрыл его крышкой и сказал:
- Пошли.
Огарков медленно поднялся с земли и пошел к выходу.
- Шинель,- сказал Джурабаев.
Огарков послушно взял шинель, вышел из землянки и оглянулся на
Джурабаева. Лицо солдата было сурово. Огарков вздрогнул, но взял себя в
руки. Они вскоре очутились в небольшом яру. Здесь Огарков замедлил шаги,
остановился и оглянулся.
- Иди,- сказал Джурабаев.
Огарков пошел дальше. Сначала он ни о чем не думал. Может быть, только
удивлялся, почему его ведут так далеко. Потом он впервые обратил внимание на
мир вокруг себя. Мир был прекрасен. Ветер шелестел в траве, над землей низко
летали большие мохнатые бабочки. Вдали лаяла собака и пел петух. Вероятно,
то был большой белый или черный, а может, и янтарного цвета петух с красным
гребешком. Огарков вспомнил, что на свете есть петухи, собаки и бабочки.
- Иди,- сказал Джурабаев, заметив, что осужденный снова замешкался.
Солнце стояло посреди неба, и Огаркову, окоченевшему в сырой землянке,
стало совсем тепло. Щебетали птицы.
Огарков вдруг подумал, что человек, идущий за ним, может выстрелить в
любую минуту,- ведь не обязательно сначала остановиться, приготовиться, а
потом уже кончать. Не смея оглянуться, Огарков все шел и шел, чуя холодок в
затылке, словно под уже наведенным автоматом.
Но человек, шедший сзади, не стрелял. Они шли и молчали. Огарков шел
все быстрее, с ужасом ожидая смертельного толчка. Наконец он услышал голос
человека, шедшего сзади. Тот сказал:
- Стой.
"Конец", - не подумал, а почувствовал Огарков и остановился.
Минута прошла в тягостном молчании.
- Стреляйте же! - крикнул вдруг Огарков, не владея больше собой, и
обернулся к своему спутнику.
Но Джурабаев не обратил внимания на этот возглас. Он прислушивался к
чему-то, потом быстро сказал:
- Налево марш!
Огарков остался на местe. Он решил, что никуда дальше нe пойдет. Пусть
кончают здесь.
- Немцы,- сказал Джурабаев.
Огарков одно мгновение стоял в глубокой растерянности, потом огляделся,
посмотрел на Джурабаева и свернул с дороги в высокую пшеницу. Они долго шли,
пригибаясь, по полю и выбрались наконец на заросшую кустарником
возвышенность. Здесь они остановились. Джурабаев снова прислушался, свирепо
посмотрел на Огаркова, вздохнул и сказал:
- Иди.
И они пошли.
Беспредельная степь нe имела зримых границ, а только звуковые - она
была словно окаймлена пулеметной дробью.
Пшеница и ковыль, типчак и подсолнечник, картофельные И свекловичные
поля, обширные бахчи, заваленные арбузами и дынями, опустевшие совхозные
поселки и одинокие громады сахарных заводов - все это дремало под жарким
солнцем, дичало от безлюдья и тревожно прислушивалось к пулеметной дроби,
доносящейся со всех сторон.
Двое шли по степи, отбрасывая на пшеницу уродливые волнистые тени -
одну длинную, другую короткую. Над ними пролетали стаи взволнованно орущих
птиц, гонимых войной на восток.
Джурабаев иногда останавливался, застывал на месте, весь превращаясь в
слух, потом опять пускался в путь, строго на северо-восток. Он не нуждался в
компасе - степь была его родной стихией. В степи его деды пасли стада
баранов с незапамятных времен. С самого раннего детства он уже бродил с
отцом по пастбищам "киргиз-кайсацкой орды", среди белой полыни и зарослей
тамариска.
Огарков вскоре страшно устал - не так от ходьбы, как от мыслей о своей
вине и близкой смерти, верней - от подсознательной, но беспрерывной
напряженности и скованности духа. Однако ему казалось нелепым просить об
отдыхе, когда его вот-вот ожидал неминуемый отдых на веки вечные. И он шел,
прихрамывая, впереди Джурабаева.
Так они шли, почти не останавливаясь, двое суток.
К вечеру, когда солнце оказывалось сзади, Огарков видел возле себя тень
Джурабаева. К этой тени Огарков вскоре почувствовал глубокую антипатию,
почти ненависть. Не к Джурабаеву, а именно к его тени. К самому Джурабаеву
Огарков не питал неприязни - конвоир делал свое дело. Но тень его, широкая,
коротенькая, не отстающая ни на шаг, словно накрепко привязанная, приводила
Огаркова в состояние бессильного раздражения, и он старался нe смотреть на
нее вовсе.
Во время кратких привалов Огарков спал, а Джурабаев сидел напротив
него, положив автомат к себе на колени. Вначале это вызывало в Огаркове
чувство досадливого презрении: солдат думает, что Огарков способен сбежать!
Потом презрение сменилось удивлением. Солдат не спал. Его глаза - однажды
Огарков осмелился посмотреть на Джурабаева в упор - покраснели и сделались
еще уже.
"Он ведь может меня расстрелять,- подумал Огарков.- Почему он этого не
делает?"
"Потому, что считает себя не вправe",- ответил сам себе Огарков и,
почувствовав невольное уважение к своему конвоиру, сказал:
- Вы бы поспали, я не убегу... Обещаю вам.
Но Джурабаев продолжал сидеть неподвижно, словно не слышал сказанного.
К исходу вторых суток они начали обгонять мелкие группы отступающей
пехоты и пристроились к хвосту одной из этих групп. Она приглянулась
Джурабаеву потому, что шедший впереди лейтенант в немецкой плащ-накидке имел
карту и вел себя спокойно и деловито.
Группа понемногу росла за счет присоединяющихся к ней одиночек и пар, и
Джурабаeв с Огарковым потерялись среди множества, не обращая на себя ничьего
внимания. Они шли, не разлучаясь ни на минуту, рядом дремали на привалах,
ели из одного котелка перепадавшую им пищу и молчали, не отличаясь этим,
впрочем, от всех остальных.
Впереди группы уверенной походкой, чуть вразвалку, шел лейтенант в
немецкой плащ-накидке. Несмотря на жару, он не расставался с этой накидкой.
Видимо, он придавал ей какое-то особое значение - она была снята с убитого
немца и символизировала смертность и обреченность всех врагов вообще,
несмотря на их нынешний успех. И лягушечьего цвета плащ-накидка развевалась
впереди как флаг, как знамя будущей расплаты.
Шли проселочными и полевыми дорогами, избегая большаков, потому что
немцы наступали где- то совсем рядом: был слышен гул их танков и хрипение
автомашин.
Лейтенант разбил людей на отделения, выслал дозоры вперед и на фланги.
Парные дозоры шли по бокам колонны, на отдалении в двести-триста метров, то
мелькая в пшенице и высокой траве, то исчезая за пригорками.
Однажды в парный дозор был выделен Огарков. Джурабаев не счел нужным
давать многословные объяснения, а просто пошел вслед, и дозор двигался
втроем, пока eго не сменили. Люди привыкли видеть Джурабаева с Огарковым
всегда рядом и иногда пошучивали по поводу такой неясной дружбы, что
вымывало краску стыда на розовом лице Огаркова.
Джурабаев не спал. Он только дремал, очень чутко, ежеминутно
приоткрывая узкие щелки глаз. Но это не могло продолжаться вечно. Однажды
ночью он, забывшись, уснул. Огаркова разбудил его мощный храп. Стояла лунная
ночь. В глубокой, поросшей орешником балке все спали, укрывшись шинелями.
Только тихие голоса часовых раздавались неподалеку.
Огарков приподнялся, встал и посмотрел на освещенное лукой лицо
Джурабаева.
Нет, Огарков не испытывал неприязни к Джурабаеву. Он даже был
благодарен часовому за то, что тот не выдавал его тайну, не позорил его
перед людьми. Но в этот момент, глядя на неподвижное лицо спящего, Огарков
ощутил страстное желание избавиться от вечного соглядатая, не видеть его
больше. Невдалеке раздались человеческие шаги, послышался тихий разговор. То
подошла еще одна группа отступающих бойцов во главе с очень взволнованным и
сильно охрипшим капитаном. Капитан поговорил с лейтенантом в немецкой
плащ-накидке об общей обстановке. Огарков слышал их голоса. Капитан
рассказал, что немецкая танковая колонна стоит поблизости, в двенадцати
километрах, ожидая горючего.
- Разгромить ее, что ли? - спросил лейтенант, желая, кроме всего
прочего, похвастаться перед капитаном боеспособностью своей группы и
собственной решительностью.
Капитан не советовал. Танков было тринадцать штук, и при них человек
сорок пехоты. Надо пробиваться к своим, не ввязываясь, по возможности, в
бои.
Капитан и его люди пошли дальше. Вскоре послышался поблизости шелест
раздвигаемых веток орешника, и возле Огаркова остановился лейтенант в
немецкой накидке.
- Пойдешь в разведку? - спросил он Огаркова.
- Пойду,- сказал Огарков, прислушиваясь к ровному дыханию Джурабаева.
Лейтенант вынул из планшета карту и объяснил Огаркову задачу. Надо идти
в ближайшую станицу за два километра, выяснить там обстановку, а главное -
узнать, заняли ли уже немцы две крупные станицы по пути предполагаемого
следования группы. А если заняли, то сколько их там, немцeв.
- Почему без оружия? - вдруг спросил лейтенант.
Огарков пробормотал что-то, косясь на спящего. Ему очень хотелось,
чтобы Джурабаев не проснулся и чтобы этот спокойный и храбрый лейтенант
ничего нe узнал. Лейтенант протянул Огаркову свой автомат и, ужe уходя,
неожиданно осведомился:
- Ты не лейтенант ли часом?
- Нет,- сдавленным голосом ответил Огарков.- Почему, вы думаете?
Лейтенант усмехнулся:
- Следы от кубарей на петлицах... Да и выправка такая.
- Нет,- повторил Огарков.- Я не лейтенант. Гимнастерка только...
лейтенантская...
- Ладно. Пошли.
Огарков пошел за ним, ступая тихо и осторожно и то и дело оглядываясь
на Джурабаева. Треск каждого сучка болезненно отзывался в его душе.
Когда он очутился вне поля зрения Джурабаева и вместе с другим
выделенным в разведку бойцом шагал по шляху к деревне, он испытал состояние,
близкое к блаженству. Луна заливала степь ровным светом. Тень идущего сзади
молодого солдата была совсем не похожа на тень Джурабаева. Да и сам этот
солдатик - белесый, немного озадаченный возложенным на него ответственным
дeлом и робко жмущийся к Огаркову, назначенному старшим,- как он был не
похож на угрюмого и молчаливого Джурабаева!
- Как ваша фамилия?
- Тюлькин,- ответил солдатик.
-- А меня зовут Огарков.
Они пошли рядом.
- Вы много раз ходили в разведку? - спросил Тюлькин.
- Бывало,- неопределенно сказал Огарков, который в качестве старшего
счел необходимым играть роль многоопытного солдата.
Помолчав, Тюлькин спросил:
- Плохо нам, а?
- Почему плохо? - успокоил его Огарков и дословно повторил слышанные
нeдавно слова Синяева: - Они скоро выдохнутся... Силенок не хватит...
Зарвались слишком.
- А скоро мы их?..- продолжал спрашивать Тюлькин.
-- Это Москва знает,- ответил Огарков.
Они приближались к деревне. Заливисто лаяли собаки, раздавалось
хлопанье дверей.
-- Немцы в деревне,- прошептал Тюлькин.
Огарков угрюмо возразил:
- Не спешите делать выводы, пока не узнаете точно.
Они поползли задами к деревенским домам, обжигаясь крапивой и цепляясь
за стебли огородных растений. Чем ближе подползали они, том ясней
становилось, что в деревне действительно есть чужие. Но Огарков упорно
двигался вперед, пока они не ткнулись в плетень. Здесь они притаились и
прислушались. Ржали кони, и раздавались мужские голоса.
- Немцы! - с отчаянием прошептал Тюлькин.
-- Проверить надо,- сухо ответил Огарков.
Вдруг послышался девичий смех и потом громкий женский возглас:
- Вася, а Вася! Воды принеси!
Не похоже было, чтобы в деревне стояли немцы. Обрадованный Тюлькин
хотел выскочить за плетень, но Огарков и тут повторил вполголоса:
- Проверить надо.
Они поползли вдоль плетня и очутились у сарайчика. Невдалеке белела
мазанка. Огарков сказал:
- Ждите меня.
Он пополз к избе, держась в тени росших здесь кустов смородины.
Притаился под одним из маленьких окон. Прислушался. Разговаривали по-русски.
- Лейтенант приказал строиться,- произнес мужской голос.
- Значит, пошли,- сказал другой.
- Дай вам бог дойти счастливо и возвернутъся поскорее,- отозвался
женский голос.
- Авось и возвернемся, мамаша,- сказал кто-то из мужчин.
"Свои",- понял Огарков. Очевидно, это была такая же группа
красноармейцев, как и та, которой командовал выславший Огаркова лейтенант.
Огарков смутно пожалел о том, что это не немцы. Окажись в деревне немцы, он
вступил бы в неравный бой и был бы убит вражеской пулей. "Какое это
счастье,- подумал он,- быть убитому не своей, а вражеской пулей".
Но ведь можно было просто уйти с этой группой. Раз Джурабаев все равно
ему не верит, стережет его, как замышляющего побег преступника,- почему жe
ему действительно нe уйти?
"Наверное, он ужe проснулся,- подумал Огарков с ненавистью,- и бежит
сюда по следам, как сторожевой пес..."
"Где он меня будет искать? - подумал Огарков минутой позже.- Уйти,
растаять в степи, потеряться в ней, как пылинка... А Тюлькин? Что Тюлькин!
Подождет и пойдет обратно".
Но при воспоминании о молоденьком солдате, который так верил в его
непогрешимость и военный опыт, Огарков отказался от мысли об уходе. Нет, он
не мог, не в силах был обмануть доверие Тюлькина и заслужить презрение
лейтенанта в немецкой плащ-накидке.
Шаги солдат пропали в отдалении, а Огарков все еще лежал на траве возле
окошка и не трогался с места. Снова вспомнив об ожидающей его участи и
ощутив при этом страшный холодок в затылке, он опять начал колебаться. Какое
ему дело, думал он, до Тюлькина и того лейтенанта, до их уважения и
презрения? Кто они? Случайные люди, встреченные на этом мучительном пути и
готовые снова кануть в неизвестность. И, однако, именно доверие к нeму этих
случайных людей в гораздо большей степени, нежели страх пeрeд степным чутьем
и упорством Джурабаева, заставило Огаркова встать и вернуться к Тюлькину,
который страшно обрадовался возвращению товарища.
Они снова двинулись задами параллельно деревенской улице, иногда
перелезая через плeтни и увязая сапогами в жирной земле огородов. У самой
крайней избы, стоявшей немного на отлете,- позади нее выстроились низкие
ульи,- Огарков остановился и сказал:
- Зайдем сюда.
Он постучал в окно и в ответ услышал стариковский сиплый голос:
- Кто стучит?
- Свои,- сказал Огарков.- Откройте, пожалуйста.
Вежливое обращение и робкий голос, видимо, успокоили хозяина.
Заскрипела щеколда, и на пороге появился маленький, босоногий, сухой
старичок, похожий, как показалось Огаркову, на Льва Толстого.
Нет, немцев в деревне не было. "Еще не было",- сказал старик,
подчеркнув слово "еще" не без желания уколоть отступающих солдат. Со слов
односельчан и пришлых людей он сообщил о том, что немцы находятся в станице
за девять километров.
Что касается тех двух станиц, которые особенно интересовали лейтенанта
в немецкой накидке, то и там ужe стояли немцы, вернее, не немцы, а
итальянцы, "итальяшки,- как их назвал старик,- черненькиe такие,
глазастенькие, и откуда они только взялись, и зачем только сюда
приперлись..."
- Вроде военное счастье на немца перешло, а? - спрашивал старик
тревожно, однако ж выражаясь с витиеватостью, выдававшей в нем старого
солдата или даже, может быть, унтер-офицера.- Имеет преимущества немец-то,
а?- Заметив сумрачный вид молодых солдат и то ли пожалев их, то ли считая
своим долгом более бывалого человека успокоить молодежь, он после краткого
раздумья сказал поучающе: - Однако как муравью колоду не уволочи, так и
немцу России не завоевать.
Он угостил их молоком и медом и, уловив глубокое уныние в глазах
Огаркова, сказал, обращаясь к нему:
- Не горюй, парень. Ты еще так немцев будешь бить, моe почтение. Все
твое еще впереди.
Мед показался горьким Огаркову. Он стремительно встал со стула и сразу
же попрощался с бойким стариком. За ним поднялся и Тюлькин. Старик проводил
их до крыльца, продолжая оживленный разговор.
Только тогда, когда молодые солдаты скрылись из виду, старик потерял
свою живость и долго еще стоял на крыльцe, маленький и печальный, горестно
вздыхая и тревожно прислушиваясь. Ибо так или иначе, а немцы были близко.
Молодыe солдаты тем временем быстро шагали к себе в лагерь, восхищаясь
бодростью старика и радуясь успешной разведке.
Уже у самой балки Огарков встретил Джурабаова. Тот медленно шел ему
навстречу, настороженный и взволнованный. Увидев Огаркова, он замер на
местe, а встретившись с ним взглядом, опустил глаза. Он ничего не сказал.
Его лицо, обычно суровое и спокойное, на мгновение приобрело наивное
выражение удивления и признательности.
Доложив лейтенанту добытые им сведения и вернув ему автомат, Огарков с
тяжелым сердцем возвратился к ожидавшему его Джурабаеву - снова под надзор.
Но уже не тот был надзор и не тот Джурабаев. Теперь они шли рядом, и так же
рядом шли их тени. Часто к ним присоединялся Тюлькин, сильно привязавшийся к
Огаркову. Молодой солдат нe уставал превозносить решительность и воинское
умение Огаркова, не обращая внимания на то, с каким странным выраженном
лица, недоуменным и тревожным, слушает его молчаливый казах.
Лейтенант решил создать отделение развeдчиков и командовать им назначил
Огаркова.
- У меня командного опыта нет,- пробормотал Огарков.- Я химик.
- Ничего,- возразил лейтенант.- Научишься. На, возьми.- Он сунул
Огаркову в руки немецкий автомат.
Огарков вопросительно посмотрел на Джурабаева. Тот молчал, потупившись.
Лейтенант отошел, и, когда его зеленый плащ уже мелькал вдали, Огарков
громко и жалобно крикнул:
- Я не могу командовать отделением!
Но лейтенант не слышал или не подал виду, что слышит.
Огарков молча пошел с Джурабаевым, неся автомат в руках впереди себя,
как чужую хрупкую вещь. Вскоре руки устали, и он, покосившись на Джурабаова,
надел автомат на ремень.
Джурибаов вдруг спросил:
-- Комсомолец был?
Огарков ответил:
- Да.
-- Ай-ай-ай!..- сокрушенно закачал головой Джурабаев, выражая этими
звуками и порицание, и удивление, и жалость.
Командовать отделением Огаркову нe пришлось. Группа выбрались из
немецкого кольца и вскоре пришла в большую станицу, где находилось множество
советских частей.
Во дворе МТС, среди наполовину разобранных тракторов и грузовых машин,
обосновался формировочный пункт. Седой батальонный комиссар с квадратным
лицом принимал прибывающие группы отходящей пехоты и наскоро сколачивал роты
и батальоны. Он сидел у маленького столика посреди двора, что-то записывал в
полевую книжку и распоряжался громким строгим голосом.
Неподалеку на грузовике стояли два лейтенанта. Они раздавали солдатам
сформированных рот патроны, гранаты, сухари и консервы.
Огаркову очень хотелось попасть под начало лейтенанта в немецкой
плащ-накидке, но тот куда-то исчез, и глаза Огаркова напрасно шарили по
огромному двору, переполненному людьми. Джурабаев переживал душевную борьбу.
Он считал своим первейшим долгом доставить осужденного в штаб армии. С
другой стороны, нельзя было так просто уйти с этого двора, где сколачивались
ударные роты для особого задания. Пока он раздумывал, его с Огарковым
назначили в одну из рот, они двинулись вслед за остальными к грузовику,
получили патроны и гранаты и вышли за ограду, где их ожидала целая шеренга
грузовиков.
Вскоре к ним вышел седой батальонный комиссар с квадратным лицом. Он
постоял минуту молча, потом хмуро сказал:
- Почему вы такие хмурые? Веселее надо! Кто вы - солдаты или кто вы
такие? Нечего хмуриться, вот что!
Батальонный комиссар явно не отличался красноречием, но солдаты
почувствовали за его словами еще многое другое и заулыбались со смущением,
свойственным взрослым людям, когда их жалеют.
Колонна грузовиков покатилась по черной степной дороге на юго-запад.
Ехали часа три, затем остановились возле какой-то деревеньки, лежавшей в
овраге с пологими, сплошь под огородом, скатами. Здесь грузовики повернули
назад, а люди двинулись дальше пешком в вскоре очутились на возвышенности,
где среди колосьев пшеницы чернела свежевырытая траншея.
Получив приказ углубить мелкую траншею до полного профиля, солдаты
стали рыть землю - кто большими, кто малыми саперными лопатами. Дно траншеи
стелили для маскировки колосьями, колосьями же покрывали черные земляные
брустверы. Работали почти молча, лишь время от врeмeни перекидываясь ничего
не значащими словами насчет жары и хорошего, но бесполезного теперь урожая.
Курносый лейтенант, оказавшийся командиром роты, вылез на бруствер и
озабоченно оглянулся. Вздернутый нос и рыжий вихор придавали ему
мальчишеский, несерьезный вид. Стоя с биноклем среди высоких колосьев, он
выглядел как мальчик, играющий в войну. Он повернулся к солдатам, сидящим в
траншее, и спросил:
- Кто умеет косить?
Косарей нашлось много. Махнув рукой в сторону дремучей пшеницы,
лейтенант сказал:
- Все это скосить надо. Из за нее ничего не видать. Сходишь в деревню
за косами,- приказал он старшине.
Старшина взял с собой двух солдат, пошел напрямик через поля вниз, в
овраг, и вскоре вернулся с косами. Косари сняли и сложили в кучу
гимнастерки.
- Начинай,- скомандовал лейтенант.
Дюжина кос одновременно сверкнула в лучах солнца. Руки косарей плавно
вздымались и опускались, подчиняясь бессознательному древнему ритму труда.
Лица косарей были сосредоточенны и строги. Солдаты глядели из траншей на
падающие пласты колосьев с глубоким интересом. Все вдруг забыли про войну и
про то, что колосья эти будут растоптаны и сгниют под осенними дождями.
Косари шли полосой свободно и важно,- может быть, им казалось, что сзади
идут бабы со свяслами.
Они уходили все дальше, оставляя за собой ровные ряды скошенного хлеба.
- Товарищ лейтенант,- взмолился кто-то из траншеи,- так они все скосят,
нам ничего не оставят. Дозвольте сменить...
Глаза сменщиков, уже снявших гимнастерки, блестели.
- Ой, хлеба! Ой, хлеба! - восхищенно крикнул кто-то из них, потирая
руки.
Они пустились бегом к косарям, почти насильно отобрали у них косы и
пошли косить дальше. А первые косари, полуголые, потные, улыбающиеся,
медленно двинулись назад, к траншее.
Чем ближе подходили они, том явственное сползала с их лиц улыбка,
словно пропадало какое-то очарование: то испарялось светлое воспоминание о
мирных днях и вступала в свои права воина, ощеренная пулеметными и ружейными
стволами на черном бруствере. Они шли по обреченному хлебу, остановились
возле траншеи, молча надели гимнастерки и спрыгнули вниз, превратившись
снова из землепашцев в солдат.
Но так или иначе, а впереди расстилалась открытая, хорошо
простреливаемая местность.
Немцы подошли на рассвете. Крича: "Рус, сдаваясь!" - они пошли вперед,
но сразу же залегли под градом пуль. Лежа, один из них снова крикнул
пронзительным голосом:
- Рус, сдавайсь!..
- А хрена не хошь? - зычно осведомился у немца чей-то озорной голос.
В траншее раздался негромкий и не очень веселый смех, заглушенный
выстрелами.
Немцы отползли в пшеницу и стали там окапываться, не прекращая стрельбы
из винтовок и подоспевших вскоре минометов. Появилась через некоторое время
и вражеская авиация, по преимуществу развeдчики, которые снижались над
советскими позициями и осыпали траншеи пулеметными очередями.
Потом появились бомбардировщики. Когда раздалось гудение их, в траншее
стало очень тихо. Опасливо поглядывая вверх, люди устраивались поудобнее,
стараясь занимать как можно меньше места. Земля загудела и запрыгала.
Послышались стоны раненых, змеиный шип осколков. Снова и снова самолеты
заходили на цель, а когда они улетели, минометный и ружейный обстрел
показался детским лепетом и почти полным покоем.
После бомбежки немцы вновь полезли вперед, и вновь их остановила своим
огнем ожившая траншея. Тогда опять появились бомбардировщики и одновременно
с ними заработала немецкая артиллерия - сначала одна пушка, потом штук пять.
По мере подхода орудий плотность артиллерийского огня становилась все выше.
Обозленные непредвиденным сопротивлением на безымянной высотке, немцы,
казалось, решили начисто смести с лица земли нe только узкую траншею с
людьми, но и вообще все поля, луга и деревни этого края.
Джурабаев заменил у "максима" убитого пулеметчика, который лежал тут же
рядом, под плащ-палаткой. Огарков стоял возле него с автоматом, и ему в этой
жаре и трупном запахе казалось, что он - совсем не он. И мучается он здесь
вмеете со всеми потому, что некий офицер связи Огарков, посланный передать
им приказ об отходе, струсил, и они тут все погибнут из-за него. И он с
тоской и ненавистью думал об этом офицере,- об Огаркове,- о себе самом.
В третий раз немцы пошли в атаку, и в третий рaз заработали оглушенные,
но все еще живые русские огневые точки. Цепкие большие руки Джурабаева мелко
дрожали на ручках пулемета, и лента мелькала, жадно поедаемая приемником. И
снова немцы попятились и исчезли в пшенице, оставив на скошенном поле своих
убитых.
Связь была порвана снарядами и бомбами так основательно, что
восстановить ее можно было только ночью, когда прекратится прицельный огонь
немцев. Курносый лейтенант после тщетных попыток связаться по телефону со
штабом батальона решил послать в деревню посыльного. Он остановил свой выбор
на Огаркове, потому что молодой солдат все выполнял точно и быстро и
показался ему толковым и славным парнем. Он приказал Огаркову ползти в
деревню, передать сведения о потерях, просьбу о пополнении и об эвакуации
раненых.
Огарков вылез из траншеи и пополз. Немцы били из минометов по полям,
простирающимся между позициями и деревней. Поля были изрыты воронками.
Деревня горела в нескольких местах и была почти вся разрушена.
В штабе батальона на стене висели ходики. К удивлению Огаркова, они
показывали всего одиннадцать часов утра,- значит, бой длился часа четыре, не
больше, а казалось, что он длится век.
- Передай, чтоб держался,- сказал комбат.- До вечера чтоб держался. А
вечером пришлем еще людей и восстановим связь.
Огарков переждал очередной налет бомбардировщиков и медленно двинулся
назад, к полю боя. Издали все представлялось еще страшнее, чем на месте.
Казалось, полe встало дыбом, и трудно было поверить, что кто-нибудь там еще
жив.
Огарков остановился на бахче, разбил и съел один арбуз, а два других
взял с собой - люди в траншее страдали от жажды, особенно мучились жаждой
раненые.
Возле траншеи его догнал комиссар батальона со связным.
- Ты чего арбузы тащишь? Тоже нашел время! - злобно сказал комиссар
Огаркову.
- Для раненых,- объяснил Огарков.
- Это правильно,- сказал комиссар и пошел дальше.
Спустившись в траншею, Огарком сунул Джурабаеву в руку кусок арбуза, а
остальное роздал раненым. Потом он пошел докладывать курносому лейтенанту о
распоряжениях комбата и снова вернулся к Джурабаеву. Стало тише. Пули над
головой посвистывали реже. Курносый лейтенант неторопливо прошелся по
траншее. Он остановился возле Огаркова и сказал:
- За образцовое выполнение боевой задачи объявляю вам благодарность.
Как твоя фамилия?
Огарков смешался, губы его внезапно задрожали, и он не мог вымолвить ни
слова.
-- Огарков, - услышал он возле себя голос Джурабаева.
Командир роты сказал:
- И насчет арбузов ты хорошо придумал, Огарков. Как стемнеет, пошлем
людей за арбузами. Покажешь им место.
Лейтенант ушел, а Огарков вдруг оживился, стал очень разговорчив и даже
весел, начал расспрашивать солдат о семьях, детях, матерях. Рассказал он и о
своих родных, проживающих в городе Горьком.
- Отец у меня инженер,- сказал он,- и к тому же еще рыболов-любитель.
Каждое воскресенье мы выезжали на лодке рыбу ловить. Обычно мы ловили
удочками, но случалось и бреднем ловить. Бреднем все-таки не так
интересно...
- Почему не интересно? - спросил пожилой солдат.- Только бреднем и
ловить... Потому бреднем много наловишь, а удочкой что?.. Морока одна...
- Не говорите,- возразил Огарков.- Бреднем - это ловля наверняка, почти
убийство, а удочка - спорт.- Помолчав, он добавил: - Иногда и мать ходила с
нами удить.
Вскоре немцам под прикрытием орудий и минометов удалось приблизиться
метров на двести к траншее и окопаться на скошенном поле. Курносый
лейтенант, очень обеспокоенный этим, решил контратаковать и выбить немцев из
новых позиций.
С трудом отрывая тела от спасительной прохлады окопа, люди полезли на
бруствер. Раздался громкий крик "ура". Огарков тоже кричал без умолку "ура",
сам не замечая того. Зычный и озорной голос, неизвестно кому принадлежавший,
с бесконечным восторгом повторял:
- Фриц, сдавайсь!
Немцы побежали на старые позиции в пшеницу. В свежеотрытых окопах
валялись гранаты с деревянными ручками, ломти белого хлеба, оранжевые
коробки с маслом и фляжки с дешевым, но крепким ромом. Захватили и
оставленный немцами ручной пулемет и, торжествуя, вернулись в свою траншею -
узкое, длинное логово, показавшееся теперь обжитым и дорогим, как родной
дом.
Во время контратаки был ранен в обе ноги курносый лейтенант. Он потерял
пилотку и лежал теперь в траншее с обнаженной рыжей вихрастой головой и
сморщенным от боли лицом, еще больше похожий на мальчишку.
Немцы уже не пытались наступать. Их авиация тоже не показывалась,
только одиночные разведчики иногда гудели в голубой вышине, поблескивая на
солнце металлическими плоскостями.
Вечером прибыл приказ отходить.
Когда стемнело, люди тихо оставили траншею, миновали разрушенную и со
всех сторон горевшую деревню и пошли на восток.
Старшина роты, замыкавший шествие, сложил у крайней избы дюжину взятых
взаймы кос. Курносый лейтенант ехал впереди роты на повозке, распоряжаясь и
давая многословные инструкции другому лейтенанту, который должен был
заменить его.
Лишь здесь, на дороге, стало заметно, как сильно поредела рота. Однако
Огарков все еще находился в радостном и возбужденном настроении.
- А все же мы их здорово били,- говорил он.- Крепко повоевали ведь,
правда? Бесстрашные мы люди,- верно ведь?
Солдаты, смертельно усталые и дремлющие на ходу, беззлобно отмахивались
от него:
- Да ладно, будет тебе...
В полночь Джурабаев, несколько приотстав вместе с Огарковым от
остальных, сказал:
- Штаб армия нада.
Огарков остановился как вкопанный, потом опустил голову и пошел дальше
сразу отяжелевшим шагом. Они еще некоторое время шли за ротой, прошли мимо
каких-то частей, занимавших оборону вдоль дороги, затем свернули на полевую
тропинку и остались одни.
Что заставило Джурабаева решиться на этот шаг? Страх перед собственной
жалостью. Его служба и долг - и это он знал твердо - заключались в том,
чтобы привести осужденного туда, куда нужно, и передать eго в распоряжение
Военного Трибунала. После боя он стал колебаться в своем решении,
сомневаться в своем долге. Он полюбил Огаркова. И, почувствовав это, решил
принять мeры немедленные и жестокие.
Рослого белокурого юношу и коренастого узкоглазого солдата видели в
степи многие. Их видели сидящими у дороги, поедающими арбузы и помидоры,
спящими рядом на одной шинели под каким-нибудь одиноким деревом или среди
колосьев и васильков в открытом поле. В огромном потоке отходящих частей они
продолжали свой особый путь на восток, расспрашивая связистов и
регулировщиков о местонахождении энской армии.
Их задержали в небольшом степном городе О., на железной дороге между
Тацинской и Сталинградом.
Огарков, очутившись в городе после многодневных скитаний по степи,
почувствовал себя почти счастливым. Он сам не подозревал раньше, что
означает для него город. Растроганно улыбаясь, смотрел он на тротуары, на
газетные киоски, на каменные дома и вывески. Станционный колокол, черные
формы железнодорожных служащих, женщины в городских платьях, некоторые даже
с зонтиками,- все это вдруг вернуло его в милый мир привычных представлений
о жизни.
Не хотелось уходить из города, но Джурабаев торопился и сурово торопил
товарища, умиленно глазевшего на вывески и витрины магазинов.
На окраине их задержал патруль. Напрасно Джурабаев пытался объяснить
патрульному сержанту, что они направляются в свою часть. Их повели в
комендатуру и назначили в саперный батальон, который направлялся на
юго-западную окраину города для рытья окопов и минирования дорог.
Тогда Джурабаев решил покончить с этим делом раз и навсегда и сдать
Огаркова коменданту. Взволнованный до глубины души, он стал медленно
подбирать слова для объяснения дела, но комендант был грозен, нетерпелив,
окружен целой толпой кричавших людей и не обратил внимания на робкие попытки
узкоглазого солдата дать какие-то никому не нужные объяснения.
Их повели в батальон.
Со смешанным чувством досады и глубоко спрятанного удовлетворения
воспринял эту новую перемену Джурабаев.
Он напал на след: некий капитан сказал им, что штаб эн-ской армии
находится довольно близко, километрах в тридцати к северо-востоку. Казалось,
странствиям наступает конец. И вдруг - этот саперный батальон.
Однако рядом с Джурабаевым бодро шагал Огарков, несомненно обрадованный
отсрочкой своей участи. И Джурабаев втайне радовался вместе с ним, хотя и
упрекал себя за это.
Батальон вышел к мeсту работы, и Огарков оживленно расспрашивал бывалых
саперов о технике их профессии, интересовался названиями и свойствами разных
мин нажимного и натяжного действия, любовался изящно упакованными пачками
смертоносного тола и невинными на вид мощными взрывателями. Казалось, он всю
жизнь только и мечтал о том, чтобы стать сапером.
Очутившись на окраине города, минеры стали закладывать противотанковые
и противопехотные мины, укреплять надолбы, рыть контрэскарпы и ловушки для
танков.
Пожилой, давно не бритый комбат, сам, сидя на корточках, пыхтел над
минами, ласково беседуя с ними, как с живыми существами:
- Вот так ты и лежи, голубка... Тут тебе и место, радость моя... Теперь
мы тебя засыплем песочком и заровняем, заровняем... Чтоб никому невдомек. А
потом - бух!..
Он подымался, окидывал своих саперов вдруг погрустневшим взглядом и
говорил ожесточенно:
- Ну, что у вас там еще за гостинцы?! Ну, вынимайте, давайте...
Огарков старался выполнять все приказания быстро и точно, и саперы - в
том числе и сам комбат,- польщенные вниманием и старательностью своего
ученика, относились к нему с дружественной, чуть снисходительной симпатией,
как к новообращенному из химической в саперную веру.
Среди саперов оказался один земляк Джурабаева, казах. Он подсeл во
время перерыва к Джурабаеву, и они долго говорили по-казахски. Огарков
удивился даже - он никогда не подозревал, что его спутник может быть таким
разговорчивым. Ни слова не поняв, Огарков уловил, однако, что говорили они и
о нем.
Действительно, сапер-казах сказал казаху-стрелку, что этот высокий
славный юноша всем здесь пришелся по душе своим открытым нравом и честной
работой. На это казах-стрелок ответил после непродолжительного молчания, что
саперы нисколько нe ошиблись и что молодой человек - хороший человек и его,
Джурабаева, друг; а пробираются они вдвоем к месту своей службы, в штаб
армии, куда им необходимо прибыть как можно скорeе. Потом оба казаха
поговорили о своей родине, Казахстане, и их замкнутые лица просветлели.
Огарков сказал Джурабаеву:
- Хорошие ребята минеры, правда? Здесь бы и остаться с ними.- И,
умоляюще посмотрев на своего товарища, быстро заговорил: - Останемся с ними,
а? Мы ведь большую пользу принесем! Это же такое важное дело - подрывать
вражеские танки,- как вы думаете? И комбат тут такой душевный человек...
Джурабаев ничего не ответил, только покачал головой.
После окончания работ саперов отвели в станицу за восемь километров, в
резерв. Там их разместили по избам и разрешили отдыхать. Огарков сразу же
уснул, но Джурабаев не мог заснуть. Он глядел на спящего, шевеля губами.
Потом он тихонько вышел из избы и направился в соседнюю избу, где
разместился штаб батальона. Минут пять стоял он у крыльца, не решаясь войти.
Затем все-таки вошел.
Никто не слышал, о чем Джурабаев говорил с комбатом, дежурный сапер
уловил только заключительные слова комбата, произнесенные задумчивым и
невеселым голосом:
- Ну что ж, голубчик, поделаешь... Идите, раз такое дело...
Вернувшись к Огаркову, Джурабаев разбудил его, и они вдвоем покинули
деревню.
Огарков шел молчаливый и угрюмый. Молчалив и грустен был и Джурабаев.
Может быть, надо было остаться у саперов? Неплохо было бы и остаться. Там и
земляк, с которым можно поговорить...
Следующей ночью они увидели перед собой Дон. Он блестел при свете луны,
струясь среди обрывистых берегов. Над рекой царил неумолчный шум. По
переправе беспрерывной лентой шли к востоку машины, пушки и люди. Берег
ощерился дулами зенитных орудий.
В траве, в пшенице, в овсе, возле мельниц и вокруг мощных элеваторных
башен, всюду, куда доставал глаз, лежали люди, паслись кони, стояли машины и
повозки. Все ждали своей очереди, с беспокойством глядя в ночное небо.
Недалеко в поле догорал недавно сбитый немецкий самолет.
Джурабаев решил переночевать в ближней станице, ниже по течению. Белые
хаты станицы были отчетливо видны в лунном свете.
Пошли туда. Все дома и дворы были полны солдат, спавших где попало.
Наконец их пустили в один дом. Здесь было светлo от щедро горевшей под
потолком лампы-"молнии". На полу и на лавках спали солдаты, однако еще
оставалось место и для двух новых пришельцев.
Хозяйка, молодая женщина, закутанная в большой черный платок, так что
только глаза поблескивали, угостила вновь прибывших молоком и присела на
лавку. Джурабаев сразу уснул, Огарков же остался сидеть, бездумно глядя на
маленькие загорелые ножки хозяйки - она была босиком.
Ей, видимо, хотелось поговорить, но она не решалась.
Из соседней комнаты, откуда-то сверху, послышался слабый старушечий
голос:
- Мария!
Женщина вышла, вскоре вернулась и снова села на лавку, оказав:
- Вы, наверное, спать хотите?
- Нет,- ответил Огарков,- я спать не хочу.
- И долго еще так будет? - без предисловия начала она, словно ее
прорвало.- Страшно мне. Одна я с мамой, а она у меня парализованная. Третий
год на печке лежит. У нас все почти ушли за Дон, скотину угнали, а я куда
денусь?.. Я бы ушла, а с мамой как? Она не хочет уходить. Говорит, чтоб сама
и ушла, а она останется. А как я уйду? - Помолчав, она спросила: - Вы,
может, спать ляжете?
- Нет, спасибо,- сказал он.- Я спать не хочу. Избу оглашал тихий храп.
- Муж у меня убит еще в прошлом году, при самом начале,- продолжала
женщина.- Он на границе служил, в Бессарабии. Тоже был такой, как вы,
светлый, городской тоже, из Майкопа. Мы жили в совхозе... Страшно мне,-
неожиданно закончила она, и он посмотрел на нее.
Платок ее упал на плечи, и он увидел круглое, молодое, красивое лицо,
две черные толстые косы и строгий прямой пробор посредине головы. Черные
глаза под тонкими бровями глядели на Огаркова, не видя его, с выражением
недоумения и страха. Руки ее беспомощно лежали на лавке ладонями кверху.
Ее глаза потускнели, и она спросила в третий раз:
- Спать будете?
- Нет,- ответил Огарков.- Я не буду спать.
Тогда она взглянула на него очень внимательно и почувствовала, что у
гостя на душе тоже тяжело. Он стал ее утешать, Но смысл его слов странно не
вязался с тоскливым выражением глаз.
- Это ненадолго,- сказал он.- Скоро мы...- Он хотел сказать: "Скоро мы
вернемся", но поправился: - Скоро наша армия вернется.
- Мария,- позвал старушечий голос из соседней комнаты.
Мария вышла, и ее легкие шаги послышались где-то в сенях, потом
хлопнула дверь раз и другой, и женщина вновь вернулась к Огаркову.
- На западе все горит,- сказала она.
Кто-то тревожно забарабанил в дверь, и солдат с винтовкой и вещмешком,
войдя, торопливо растолкал спящих:
- Кто из второй роты - выходи!
Солдаты вскакивали, заправлялись и уходили. Проснулся и Джурабаев.
- Пойдем? - спросил он.
Огарков покорно поднялся. Поднялась со своего места и женщина.
Джурабаев вышел на улицу. Огарков протянул женщине руку. Она сказала:
- Вернетесь когда - заходите в наши края, коли вспомните.
- Хорошо,- ответил он.- Если вернусь.
- Вернетесь,- сказала она убежденно.
Он вышел. Луна скрылась, было совсем темно. Женщина, появившись в
дверях, сунула Огаркову в руку ситцевый мешочек.
- Не надо,- сказал он смущенно.
Они постояли рядом, внезапно почувствовав боль при мысли о скором конце
их случайного знакомства.
Он пошел вслед за Джурабаевым, который ждал его у дороги.
Когда они прошли уже половину пути к переправе, в небе раздался гул.
Заговорили зенитные орудия на берегу и одна батарея, стоявшая в овраге
неподалеку. Над рекой повисли большие ослепительные фонари, и вокруг стало
совсем светло. У переправы начали рваться бомбы.
Огарков с Джурабаевым прижались к земле. По соседству разорвалась
бомба, и над головой жутко пронесся самолет, крестя дорогу пулями.
Огарков лежал, уткнувшись лицом в мягкую и горькую траву. Когда стало
тихо, он приподнялся. Небесные фонари медленно угасали. Возле переправы
слышны были крики и стоны. Взбесившаяся лошадь промчалась мимо.
Вскоре Огарков заметил, что Джурабаев лежит неестественно тихо и
неподвижно. Огарков подождал минуту, потом наклонился к своему спутнику и
заглянул ему в глаза. Глаза Джурабаева смотрели на Огаркова с немым
вопросом. Огарков медленно встал, снова нагнулся и снова встретил
вопрошающий взгляд Джурабаева.
- Держитесь за меня,- сказал Огарков.
Только теперь Джурабаев застонал. Его гимнастерка была вся в крови.
Огарков потащил раненого назад, к станице. Когда они доползли до
околицы, на переправу опять налетели немецкие самолеты, захватив краем и
северную оконечность станицы. Что-то загорелось там, самолеты ушли, Огарков
снова поволок Джурабаева и наконец постучался в дверь к Марии.
Мария открыла и, не задавая никаких вопросов, помогла Огаркову втащить
и уложить Джурабаева на лавку. Она маленькими шершавыми ручками быстро сняла
с Джурабаева гимнастерку и нижнюю рубаху. Джурабаев был ранен в спину, пуля
прошла навылет к грудь.
Приложив к ранам Джурабаева мокрое полотенце, Мария сказала:
- Доктора нeту, он эвакуировался с колхозом.
Огарков вышел из избы и побежал к оврагу, где заметил раньше
зенитчиков. Путаясь в росшей по склону оврага высокой траве, он пробрался
наконец к артиллеристам.
- У вас врача нет? - громко спросил он.
Зенитчики были очень заняты - в воздухе опять зажглись зловещие фонари
и послышался гул самолетов. Однако капитан-артиллерист, выслушав Огаркова,
отпустил с ним девушку-фельдшера с санитарной сумкой.
- Только не задерживайте ее, лейтенант,- сказал он Огаркову, почему-то
в темноте приняв его за лейтенанта.
Началась бомбежка. Огарков, держа девушку за руку, бежал обратно в
деревню.
- Ну и бешеный же вы! - жаловалась девушка, еле поспевая за Огарковым.-
Разве можно бежать под бомбежкой? Отпустите же меня, у меня рука заболела.
Наконец они, запыхавшись, вбежали в избу.
Джурабаев громко стонал.
Девушка фельдшер осмотрела eго, засыпала раны белым порошком и щедро
забинтовала их, хотя и ворчала при этом:
- У меня бинтов мало...
Потом она вышла в сопровождении Огаркова на улицу и сказала уныло:
- И часу не проживет... Провожать меня не надо. Уже светло, сама дойду.
Да, уже было светло. Огарков вошел обратно в избу. Мария погасила лампу
и открывала ставни. Подойдя к Джурабаеву, Огарков встретил взгляд солдата -
уже не вопросительный, а спокойный и очень усталый.
Джурабаев то и дело терял сознание и дышал все труднее.
За несколько минут до смерти он вдруг приподнял руку, показал Огаркову
куда-то вниз, на свои ноги, и сказал:
- Нэмэц не оставим.
Он приказывал снять с себя сапоги, не оставлять их немцам. Огарков
машинально посмотрел на эти сапоги - то была почти новая кожаная армейская
обувь с подкованными каблуками.
С трудом оторвал он взгляд от этих сапог, а когда снова посмотрел в
глаза Джурабаеву, тот был уже мертв. Великий разводящий - Смерть - снял с
поста часового.
Мария принялась убирать мертвого. Она делала это тихо, бесшумно, без
суеты, не стыдясь наготы мертвого тела. По-крестьянски основательно обмыла
она его, сложила ему руки крест-накрест и даже нашла свечу, но потом решила,
что христианский обряд тут неуместен, поскольку покойник - нерусский
человек.
О гробе нечего было и думать, и она просто обернула тело в простыню.
Они похоронили Джурабаева в углу большого двора, среди кустов малины.
Потом Мария ушла в дом, а Огарков остался сидеть во дворе.
Он вдруг почувствовал себя человеком, лишенным жизненной опоры и
какой-либо видимой цели. Ему казалось, что только что оборвалась последняя
связь его с окружающим миром и весь мир отодвинулся в туманную глубину,
оставив его, Огаркова, в полном одиночестве среди малинника и больших
одуванчиков.
Но нет, он был не один. В соседнем дворе раздавался непонятный шум,
звенела посуда, и мужской голос пел:
Начинаются дни золотые
Воровской непробудной любви.
Эх вы, кони мои вороные,
Черны вороны - кони мои!
Вначале Огарков не обращал внимания на пьяное пение, прерываемое
возгласами деланного веселья, но оно все назойливее лезло в уши. Голос пел
навзрыд:
Мы уйдем от проклятой погони,
Перестань, моя крошка, рыдать...
Странно было в это утро в пустынной, почти покинутой станице слышать
пение.
На пороге избы появилась Мария. Она минуту постояла, издали глядя на
Огаркова, потом пошла к нему, быстро и дробно шагая по траве гибкими босыми
ногами. Остановившись возле Огаркова, она прислушалась к пению и сказала:
- Это сосед наш вернулся. Отвоевался, говорит. Не пойдет за Дон. - Она
протянула Огаркову белую вышитую рубашку: - Переоденьтесь. А я вашу
гимнастерку постираю, она вся в крови.
Он начал переодеваться, сам не зная зачем,- вероятно, по усвоенной за
последнее время привычке кому-нибудь подчиняться. При этом его рука нащупала
в кармане гимнастерки бумажку. Он быстрым движением переложил ее в брючный
карман:
Пение в соседнем дворе оборвалось, и тот же голос громко позвал:
- Соседка! Прошу ко мне, погуляешь с нами! И гостя своего зови.
Угощу!.. Гулять так гулять...
Мария нахмурилась, ничего нe ответила и ушла, унеся с собой гимнастерку
Огаркова. Когда она исчезла в дверях своей избы, Огарков бережно вынул из
кармана ту самую бумажку.
Он держал в руках единственный документ, удостоверяющий или, вернее,
отрицающий прошлую жизнь Огаркова - приговор Военного Трибунала. Он прочитал
его внимательно и подробно, почти по складам, с чувством жгучего
любопытства, как совсем посторонний человек. Потом его затуманившийся взгляд
скользнул по свежему холмику, и он вспомнил, что вот здесь лежит не кто
иной, как Джурабаев, лежит и никогда больше не встанет. И, значит, он,
Огарков, свободен.
Горькая, но буйная радость охватила Огаркова. Он скомкал клочок бумаги
и отшвырнул его от себя. Слабый ветер нехотя подхватил бумажку, неторопливо
протащил ее по земле, чуть приподнял на воздух и равнодушно оставил валяться
среди одуванчиков.
И тут над самым ухом Огаркова внезапно раздался хриплый голос:
- Мое почтение новому соседу! Давай знакомиться.
Огарков быстро оглянулся. На него сквозь плетень смотрел с
настороженной ухмылкой большой краснолицый человек. Он простирал через
прорехи в плетне большие руки к Огаркову,
словно жаждал обнять и облобызать его, быть с ним вместе. И на нем была
надета точно такая же вышитая рубашка, какая была теперь на Огаркове.
Огарков с минуту внимательно смотрел в глаза тому человеку, а тот
человек тоже смотрел и молчал. Потом Огарков поднялся, медленно подобрал с
травы смятую бумажку и, не оглядываясь, пошел в избу.
В избе было прохладно и тихо. Тикали ходики. За окном на веревке
сушилась уже выстиранная гимнастерка. В соседней комнате слышались негромкие
голоса женщин.
В углу стояло большое зеркало, и Огарков подошел к нему.
Перед ним оказался высокий статный человек в белой вышитой рубашке и,
как ни странно, с короткой, но густой белокурой бородой.
Огарков с бородой? Нет, это нe мог быть Огарков. Да и лицо - загорелое,
обветренное, шоколадного цвета - почти не похоже было на огарковское лицо.
Он отвернулся от зеркала, чтобы не видеть своего нового обличья.
Мария внесла кипящий самовар и накрыла на стол. Они стояли несколько
мгновений почти вплотную друг к другу, потом она, слегка покраснев,
отпрянула и сказала:
- Кушайте.
Но Огарков нe садился. Где-то далеко грянул одинокий пушечный выстрел.
Огарков посмотрел на Марию и встретился с ее взглядом, напряженным и
ожидающим. Он сказал:
- Мне надо идти.
- Вам гимнастерку дать? - покорно спросила она.
- Да.
- Вас в части ждут?
- Да.
Они впервые посмотрели прямо в глаза друг другу, и она вздохнула с
каким-то непонятным облегчением. Да, она хотела, чтобы он остался, но не так
остался, как тот, распевавший песни в соседнем дворе.
Она принесла еще влажную гимнастерку и утюг, полный мерцающих угольков.
Она выгладила гимнастерку и пришила оторвавшуюся на шинели пуговицу. Он
любовался ее быстрыми и гибкими движениями, полный благодарности за то, что
она так заботливо собирает его в дорогу, "в дальнюю, дальнюю дорогу",- думал
он устало и почти совсем уже без горечи.
Он переоделся, взял оба автомата - джурабаевский и свой, трофейный, и
положил в карман красноармейскую книжку и партийный билет Джурабаева,
лежавшие на подоконнике.
Выйдя из станицы и поднявшись на гребень, они увидели Дон. В овраге
зенитной батареи уже не было, среди зеленой травы чернели окопы, в которых
раньше стояли пушки.
Внезапно раздался оглушительный взрыв. Огарков с Марией переглянулись.
- Переправу взорвали,- сказала она.
Он растерянно остановился. Она с напряжением ждала, что он скажет.
Обломки моста с шумом падали в воду.
"Опоздал",- подумал он, глядя на реку ничего не видящими глазами.
-- Я вплавь доберусь,- пробормотал он.
Она сказала:
- У меня здесь лодка спрятанная.
Они пошли вдоль реки обратно к станице. Спустившись по крутому берегу,
Мария исчезла среди густых зарослей у самой воды. Вскоре она позвала его. Он
спустился к ней и увидел в камыше мaленькую душегубку с одним коротким
веслом.
- Вот,- сказала Мария.
-- А как с лодкой быть? - спросил он.
Она, глядя вдаль, махнула рукой.
- Пусть там остается.
В голубом высоком небе прогудел немецкий разведчик. Мария припала к
плечу Огоркова и зашептала:
- Когда вернетесь, заходите к нам, если не забудете про меня.
- Не забуду,- сказал он дрогнувшим голосом.
- Управитесь один? - спросила она минуту погодя.
- Я на Волге вырос,- ответил Огарков и переступил борт душегубки.
Мария быстро и еле сдерживая слезы оттолкнула лодку от берега и
сказала:
-- Вот мы под немцем остаемся. Возвращайтесь поскорее.
Он машинально ответил:
- Хорошо, вернемся.
Лодка понеслась вперед, и вскоре Огарков очутился на середине реки.
Одинокая фигура женщины на берегу исчезла из виду.
Оглядевшись кругом, Огарков ощутил в душе чувство необычайной свободы и
даже счастья. Он сидел на корме и подгонял лодку сильными ударами весла то
вправо, то влево. Нос лодки приподнялся, и поверх носа виднелся крутой склон
восточного берега, крылья вeтряка и труба сахарного завода, а над всем -
небо с белыми облаками.
Все это было видано и перевидано много раз с детства, но никогда нe
было при этом того безграничного чувства свободы, которое он испытывал
теперь.
И ему захотелось, чтобы его хоть на одно мгновение увидали мама и
Джурабаев. И если жива маленькая химинструкторша Валя, так чтобы и она
увидела eго. И командир саперного батальона, и курносый лейтенант, и
лейтенант в немецкой плащ-накидке, и батальонный комиссар с квадратным
лицом, и старик, похожий на Льва Толстого, и Синяев, и жена командующего.
Чтобы все они видели, что он не жалкий беглец, убегающий от смерти, а
человек, сознающий свою вину и готовый держать за нее ответ.
Лучше всего было бы, если бы пуля с самолета - вражеская пуля! - попала
не в Джурабаева, а в него. Он лежал бы под холмиком во дворе у Марии,
прислушиваясь к шелесту листьев и трав и сам превращаясь в травы и листья и
в красные ягоды малины. И он бы вскоре дождался знакомого топота солдатских
ног, услышал бы голоса своих товарищей, с боями и песнями идущих обратно на
запад. А в этой лодочке плыл бы теперь человек, достойнее его,- Джурабаев.
Но раз уже случилось так, а нe иначе, и он, Огарков, получил свободу и
выбор - он поступит, как сын своей страны, готовый умереть от ее руки,
потому что не в силах жить, виновный и отринутый ею.
Лодка ударилась о берег. Огарков высадился, вытащил лодку и пошел.
Он прошел мимо саперов, роющих окопы, мимо пехотинцев, спавших на
солнцепеке, мимо полевых кухонь, мимо артиллерийских батарей. Он прошел
станицу и другую, здороваясь с солдатами и офицерами, он пил воду из
колодцев и ел помидоры с бахчей. Его лицо было приветливо и печально, и
люди, чувствуя в нем что-то значительное, сердечно встречали его.
Ему хотелось поскорее умереть, чтобы не сожалеть о жизни, суровой, но
прекрасной.
На большой дороге, по которой нe прекращалось движение частей и обозов,
он увидел двух верховых и в едущем впереди узнал лейтенанта Синяева. Тогда
он в последний раз пережил минутную слабость,- почти панический страх. Он
вздрогнул, остановился и сделал движение назад, в придорожные кусты. Потом
опомнился, подошел к Синяеву, ехавшему шагом, притронулся к седлу и сказал:
- Здравствуйте, товарищ лейтенант.
Синяев не узнал Огаркова и коротко осведомился:
- Чего?
-- Вы меня не узнаете? - спросил Огарков.
Синяев посмотрел на Огаркова и сказал:
- Вы обознались.
Огарков снял руку с седла, некоторое время шел молча рядом с лошадью,
потом назвал себя:
- Я - Огарков.
Синяев изменился в лице.
- Как? - спросил он, ошеломленный.
Огарков кратко рассказал, каким образом он очутился здесь, и сдавленным
голосом спросил Синяева:
-- Вы не в штаб армии едете?
-- Туда,- ответил Синяев.
Он соскочил с коня и пошел рядом с Огарковым. Так шли они молча всю
дорогу до той обсаженной тополями станицы, где разместился штаб.
Не будет преувеличением сказать, что в последующие дни все полевое
управление армии, от солдат-посыльных до генералов, было озабочено и
захвачено судьбой Огаркова. Его возвращение, по сути дела вполне
добровольное, в распоряжение трибунала, приговорившего его к расстрелу,
поразило и растрогало людей, хотя и ожесточенных отступлением, тяжелыми
лишениями и смертью друзeй.
Все ждали результатов доследования и окончательного решения с
нетерпением и не без опасений, так как прекрасно знали, что трибунал, как
учреждение, может и не принять во внимание возвращение Огаркова: формально
поступок этот мог считаться вполне естественным и само собой разумеющимся. И
некоторые офицеры из самых молодых (в первую очередь, разумеется, Синяев)
уже заранее обвиняли трибунал в черствости и формализме.
Наконец стало известно, что дело поступило на рассмотрение Военного
совета, благо приговор ранее не был утвержден. Какими рекомендациями
сопроводил трибунал дело в нынешней его фазе, было покрыто тайной.
Всю почь перед решением лейтенант Синяев не спал. Он прогуливался
неподалеку от лужайки, где размещались блиндажи армейского командования.
Оттуда доносились негромкие разговоры. Аппараты Бодо и Морзе выстукивали под
землей слова донесений и приказов. Синяев все ходил взад и вперед и ждал.
Его приятель, адъютант члена Военного совета, обещал ему, как только он
что-нибудь узнает, выскочить на улицу. Но адъютант все не появлялся.
Между тем наступил рассвет, запели птицы и забегали посыльные.
На востоке, там, где была Волга, встали огромные вертикальные красные
полосы, похожие очертаниями на гигантских алых солдат, медленно идущих вдоль
горизонта.
День вступал в свои права. Синяева вызвали и послали в дивизию с
поручением, там его ранило в бедро, и только на следующий день, в госпитале,
он с чувством облегчения узнал, что Огарков помилован и послан командовать
взводом на передовую.
Конечно, на членов трибунала и Военного совета, как и на всех других
людей, произвело впечатление возвращение Огаркова; к тому же перед этим
выяснилось еще одно важное обстоятельство. Дивизия, в которой служил
Огарков, нe была разгромлена, как это считалось раньше. Потеряв связь с
армией и обнаружив, что у него открыты фланги, командир дивизии,
естественно, должен был принять и действительно принял самостоятельное
решение. Дивизии удалось с боями вырваться из немецкого полукольца, она
отошла, вскоре сообщила о себе и позднее была отведена за Волгу. В качестве
удивительной драматической подробности передавали, что части дивизии при
отступлении прошли через станицу, где днем раньше слушалось дело Огаркова,
и, более того, они якобы проследовали буквально мимо той самой землянки, в
которой находился приговоренный к смерти Огарков. Как бы там ни было, при
пересмотре дела третий, самый грозный свидетель - дивизия - не выступил на
суде.
Три года спустя, уже в Германии, Синяев напал на след Огаркова.
Синяев, к тому времени майор, приехал по служебным делам в город
Бранденбург и там познакомился с неким майором Кузиным, начальником разведки
одной из наших дивизий. Оказалось, что Кузин знает Огаркова, они служили в
одном полку в то злополучное лето.
И вот этот самый Кузин встретил Огаркова на днях здесь неподалеку, в
небольшом немецком городишке. Огарков уже был капитаном и командовал
саперной ротой. Люди, воевавшие вместе с ним, рассказывали о нем как о
храбром человеке и отличном товарище. Правда, за ним замечали одну
особенность: он иногда задумывался, становился рассеянным до странности.
Однако людям, знавшим его историю, это не казалось удивительным.
Может быть, в эти минуты он вспоминал придонские места и пeрeд его
глазами вставало туманное видение: по необъятной степи бредут два человека,
отбрасывая на высокую пшеницу волнистые тeни - длинную и короткую.
Закладка в соц.сетях
