Жанр: Драма
Германская шабашка
...ое, передышка в
спешке жизни, а для провинции признак чистокровности ее.
Мяукнула кошка, потом Енц открыл ногой дверь. Поставил миску с супом,
вытащил стрелочку из мишени. Суп наваристый, с фасолью, грех отказываться.
Вот такие люди рядом.
Все бездельничают.
- Какой-то немец приходил, - говорю Виктору. - Тебя спрашивал, седой
такой, на Филлипова похож.
- Под этим делом? - уточняет Серега.
- По-моему, после.
- Это Шавен с первого этажа. Он работал плотником в колхозе, а сейчас
безработный.
На третий день стал замечать девушек.
- Наши как-то могут себя подать, - рассуждает Серега, - а эти все в
джинсах.
Мимо пансиона прошла мелкозавитая, глаза широко открыты, взгляд распахнутый,
слегка удивленный. Таких нельзя обижать. Говорят, они сентиментальны.
Витя листает книгу "Как создать совместное предприятие". Серега печет
блинчики и рассеянно смотрит в окно.
Вечером Виктор уходит.
- Вот чудо! - говорит Серега. - Я Павлика, его земляка, спросил:
"Витьку что, в детстве уронили?". Он сказал: "В семье не без урода".
- У него здесь земляки?
- Полдеревни перетащил, машины перегоняют.
Виктора нет, и в доме тихо часа два.
Принес со свалки пылесос, стал обзванивать обмотки.
- Вот марок подсобираем и в Париж! - говорит Серега. - А? Как ты
смотришь?
- Заманчиво, - говорю.
- На три дня вполне доступно, я узнавал.
- Витя, а что здесь собираются строить? - спрашиваю.
- Ты в строительных чертежах разбираешься?
А почему ж не разбираться? Я замечал, что строители очень ревниво относятся
к своей специальности. Один знакомый прораб говорил: "Есть две
вещи, в которых все понимают, - это строительство и кино". - "Еще медицина",
- добавила его жена, медработник.
На плане пакгаузы, перестроенные под двухкомнатные квартиры, ничего
мудреного.
Все-таки он зануда.
История разорения фирмы даже не поучительная, а скорее нелепая. Бывшие
колхозные склады купил вместе с домом западный немец. Успели построить
только офис, и все. Вирус разложения обнаружился еще летом. Хозяин
редко бывал на стройплощадке, шлялся с главным инженером по дискотекам и
не спешил в семью.
Женился он поздно, в сорок восемь лет, и вложил в склады деньги жены.
Наши арбайтеры исправно себя табелировали, писали по двенадцать часов в
день, их никто не контролировал. Платил он по девять марок в час. Потом
возникли проблемы с финансированием, стройку заморозили. Хозяин так и не
рассчитался с немцами и с Олегом. Дом добротный, его можно было бы привести
в порядок, квартиры выгодно продать, но работы почему-то велись
сразу везде и нигде не закончились. В выселенном дворике остались жить
две семьи, Венцелей и Шавенов.
На пятый день увидел в небе римское "IV", гуси летят. Коньки крыш украшают
веночками из хвои, иногда веночки прямо на дверях.
Приехал Олег.
- Вы еще не спились? - спрашивает. На спине комбинезона название фирмы-банкрота.
- Работа будет, но придется пару дней подождать.
Отсчитал нам заработанные деньги. Набрали из емкости фирмы солярки.
Видимо, не в первый раз.
Виктор отправился на свалку потрошить холодильники. Как он все это
повезет, для меня загадка.
Серега напился. Сказал, что душой он давно старик и ему скучно жить.
Проблемы с женой, тещей, квартирой и зарплатой.
- Витя, по марке не разменяешь? - спрашивает Серега. - Надо домой
позвонить.
Идем выпьем пива, - предлагает мне.
Витя вздыхает.
Сначала заходим в бар при ресторане. Бармен налил, вышел из-за стойки
и стал втыкать дротики. Играют на деньги.
Телефонная будка у больницы занята итальянцами. В барчике напротив
тоже итальяно в робе. Серега берет четыре банки пива и спрашивает:
- Может, еще по пять морских капель?
- Не привык на хвосте сидеть, - говорю.
- Привыкай!
Вышли на улицу с бокалами.
- Я перед отъездом вообще расслабился, - признается Серега. - Ходили
с женой к куме, поцапались. Она ушла раньше, а я напился со злости. Иду
назад, двое зацепили. Сначала сопротивлялся, потом завалили. Оттащили за
ноги через трамвайную линию в скверик. Вернулся без рубашки, в одних
джинсах.
- Моя бы в таком состоянии не оставила, - говорю.
- Тут еще семейное неудобство, мы с тещей живем.
- Теща на пенсии?
- Давно уже. Самогонку гонит, а раньше сварщиком работала.
- Горячая, - говорю, - женщина.
- Сама решетки на окна варила. Первого мужа запилила, тот от сана отказался.
- Как от сана?
- Он священником был, им нельзя разводиться.
В гаштете уже другие итальянцы.
- Ю билд поликлиник? - спрашивает Серега у мордатого седого мужика,
похожего на молдаванина. - Итальяно?
- Йа, йа.
- Мейн камарад ист маринари, микэник, - представляет Серега. - Ферштэ?
- Си.
- Где ты был? - спрашивает Серега.
- Наполи, Дженова, Триест...
- Си. Триесто. Бене! - Оживленное курение. Перед моим лицом летает
зажатая между пальцами сигарета.
- Катания, Палермо, Кальяри...
- Си. Кальяри.
- Он тоже маринари, - переводит Серега.
- Ду ю ноу моторшип "Ирпиния"? - спрашиваю. Мы ходили когда-то на Антилы
в паре с этой допотопной "Ирпинией".
- Сертементе. "Ирпиния"...
- Он спрашивает, когда ты плавал на "Ирпинии", - переводит Серега.
Идем в бар уже с итальянцем. Гора пустых бутылок в ящике растет.
- Марио сказал, что у них была облава, - говорит Серега. - Полиция
ловила, кто работает по-черному.
Марио провожает нас. Вижу в окне бармена, мечущего дротики. Марио загибает
пальцы, перечисляет:
- Уно, ду, тренто, квотра... Бене. - Рисует на земле цифру семь.
- У него семь бамбино, - говорит Серега.
Замечаю, что Марио пошатывает.
- Надо бы его проводить, - говорю.
- Конечно, надо, - соглашается Серега. - Марио, знаешь закон флота?
Сильный помогает слабому, но доходят все.
Утром Серега сообщает:
- Витек, вчера у макаронников был шмон.
Виктор хмур. У меня болит голова.
- Сергей, - говорит Виктор, - убери на лестнице, пока Енц не видел.
- Я так и не позвонил маме. - Серега пьет воду из чайника.
- Может, это и к лучшему, - говорю.
- Жбан болит.
По стеклу ползут капли, дожди здесь частые, но несерьезные, прерывистые.
Перед пансионом две машины. Парочка вышла. Девочка Герда садится в
"опель" к мальчику Каю. Хозяйка им с крыльца помахала. Хозяйка рыжая,
чем-то похожа на тетю Симу.
К Симе я выбирался чаще зимой или поздней осенью. К ее домику надо
было протискиваться боком через лабиринт заборов, летних кухонь, веранд
и беседок.
С виноградных арок капало. Вся эта теснота зимой казалась ненужной.
Правда, над лабиринтами парили и вертели головами чайки.
Сима часто выходила замуж, мужья и сожители порывались достраивать
фавелы для дикарей, даже завозили материал, но не успевали, исчезали куда-то,
хозяйничала в доме она. Первый был невыразительным. Второй моложе
ее лет на пятнадцать. "Я кюрд", - представился. И понесло. Кончал МИМО,
работал журналистом-международником, посадили за политику. Очень ему хотелось
произвести впечатление на мою подружку. Легенда выглядела устаревшей,
говорил он с еврейской интонацией, картавил, по-моему, я даже
видел его очень давно в городе. В пивной сказали, что сидел он за
убийство, выпустили досрочно по болезни.
Через год Сима показала фотографии, всплакнула. "Вот он еще нормальный",
- говорила. Там, где болен, переворачивала. У него был рак
мозга.
Последний сожитель годился ей в сыновья и тоже только освободился. Я
понял, что у Симы хаза, а он, что меня прислали эту хазу цинковать. Потом
Сима умерла. "Думаю, помогли", - сказала соседка. Соседки Симу не
любили, наверное, завидовали успеху у мужиков с трудной судьбой.
8
Автохлопоты Всю неделю отец и сын Венцели, оба пузатые, возятся возле
старенького трабанта, или Артур просто обхаживает машину, думает. Если
накрапывает дождик, закатывают машину под навес и ковыряются там. Что-то
у них не ладится, хотя оба технари, Енц механизатор, а старший работал
инженером на тракторном, пока завод не остановили.
В пятницу заехал на серебристой машине Фридрих, благополучный брат
Енца, пригнал прицеп. Вызвали Виктора на техсовет. Артур что-то объясняет,
потом огорченно машет рукой, дескать, зря время потеряли. Шавен показался,
высокий, седой и уже опохмелившийся, лицо розовое. Надел очки,
заглянул по-соседски под капот и ушел. Это не его деревянный профиль.
- Надо будет Венцелям помочь, - предупредил с вечера Виктор.
А чем помочь, не сказал.
Выехали с утра. Вдоль дороги траншея.
- Эту траншею Енц на своем экскаваторе копал, - говорит Серега.
- Йа, йа, - подтверждает Енц.
Остановились возле одинокого трехэтажного дома. Дом посреди поля,
будто отстал от городка и о нем забыли. Пустой коровник обжили воробьи,
что-то ржавеет в засохшем бурьяне. Белье во дворе сушится до первого
дождя, ребятишки бегают в резиновых сапожках.
Енц вынес домкрат. Карапуз его провожает. Енц подавлен. Похоже, здесь
живет бывшая жена с детьми.
Приехали в райцентр. В тупичке брошенный близнец трабант стоит на
кирпичах.
Артур открыл капот, крутанул за ремень шкив. Рядом замычало. Серега
заглянул в сводчатое окно и сказал:
- Впервые вижу двухэтажный коровник.
Енц что-то объясняет.
- Ду арбайт? - уточняет Серега. И мне: - Он здесь работал.
Работал, наверное, на тракторе корма возил, навоз, семья была.
Быстро сняли двигатель, погрузили на прицеп.
Выехали за поселок, заяц наперерез, только уши мелькнули. Артур затормозил,
побледнел даже. Сидят перепуганные, не выходят. Машина красная
промчалась, сбитого зайца, кажется, не заметили, заяц лежит на обочине,
не дышит, обгадился. Поднимаю за уши, несу. Серега открывает багажник.
Устанавливаем двигатель в темноте. Лиза принесла настольную лампу и
удлинитель. Венцелям не терпится проверить. Мы уже не очень нужны, но
уходить неудобно. Затарахтел двигатель. Ликование. Даже Вальди гавкнул.
Лиза приглашает к столу.
Теснотища, низкие потолки, аквариум с рыбками, волнистые попугайчики.
Бабушку Уму усадили. Простенькая закуска. Артур сердечник, не выпивает.
Лиза не отстает от нас. Берет аккордеон, поет что-то озорное. Артур
только улыбается, не подпевает. После третьей Серега затягивает:
- Прощайте, скалистые го-оры-ы!
- Ты что, совсем поехал? - цедит сквозь зубы Виктор.
- Витя, не будь говном, собирай металлолом. - Остановить Серегу трудно.
Лиза подбирает мелодию.
- Нелегкой походкой матросской, - подхватываю, - иду я навстречу врагам...
Виктор качает головой, от меня такого не ожидал.
- Гут, - одобряет Лиза. Енц аплодирует.
Принесли кофе.
- Артур говорит, - переводит Виктор, - они не могут сделать вызов Николаю,
он узнавал в магистрате.
Малоимущие, потому и не могут.
Уже понедельник. Виктор звонил Олегу. Дети сказали, что папа придет
поздно.
- Поехали в город, - предлагает Серега. - Надо с ним поговорить.
Сколько можно сидеть?
- А бензин? - спрашивает Виктор.
- Что, мы тебе на бензин не скинемся?
Второй раз я в городе, и снова темно. Долго простаиваем в пробках,
наконец, сворачиваем к какому-то пролому. В свете фар остовы машин, ряд
пустых гаражей боксов, крыша провалилась. Даже грязь покрыта ржавчиной.
Неясные фигуры, прикрывают глаза от света фар, кто-то в плаще. Среди железного
хлама две живые машины перемигиваются фарами. Слева треугольный
дом, как ломоть торта, проемы окон, рам нет. Чем-то похож на развалины в
Орджоникидзе. И река недалеко. Одна машина разворачивается, уезжает. В
салоне другой горит свет. Здороваемся с сидящими.
- Павел.
- Тамара.
Еще машина подкралась, немцы. Договариваются с Павлом через окно, не
выходят.
- Хлопчики, вам горну веломашину нэ трэба? - спрашивает в плаще. От
него пахнет водкой.
- Мне надо съездить на полчасика, - говорит Виктор. - Вы здесь посидите
или погуляете?
- Пошли с задутым, посмотрим, - предлагает Серега.
Идем в бокс. Парень включает свет. Лоснится пропитанная маслами земля.
Верстак завален грязной ветошью, на козлах задний мост. Стараюсь ни
к чему не прикасаться. Ложе из автомобильных сидений, пуховик, белья,
конечно, нет.
Парень спускается в яму и говорит:
- Трымай.
Велосипед красавец, рама из толстых трубок, широкие шины с шипами.
- Уступлю за полтинник. - Парень подал руку, Серега вытащил его. - Вы
ж в сели живете?
- Мы уже неделю бичуем, - объясняет Серега.
Пятьдесят - это дешево. Немцы продевают тросик с замком в колесо и
оставляют велики на улице или в подъезде. Иногда тросики кто-то перекусывает.
- За сорок берешь? - Ему, видимо, очень хочется выпить.
- Мы подумаем, - говорю.
- Ее завтра заберут. - Парень направляется к яме, его пошатывает,
спускает велосипед.
Вышли из гаража в нормальную жизнь, трамвай идет, улица освещена, порядок,
чистота. Почему этот бомжатник не снесут? Забор, фонари, ухоженные
аллеи, самшит, скамейки. Правда, никто на лавочках не сидит. Пригляделся,
а за деревьями в глубине приземистые памятники, кладбище. Если
случится через такое ночью проходить, совсем не страшно.
Звоню из автомата.
- Аллеу! - Малая. Слышу, собачка лает, может, из рук вырывается или
на руки просится.
- Позови папу, - говорю.
- Мама, русские!
- Да брось ты эту собаку! - Светка. Голос сонный. - У него сегодня
занятия.
Вам звонила из Берлина.
Просил обращаться на "ты", но при всей ее бесцеремонности снова выкает.
- Она что-то передала?
- Что? Я ничего не слышу. Ты можешь выключить телевизор? Сказала, что
письмо напишет.
- Спасибо, - говорю. - Мы завтра позвоним.
- Как же вы позвоните? А номер телефона? Она телефон оставила, запишите.
- Ее телефон у меня есть. Я Олегу позвоню.
- А, - очень разочарованно, ей хотелось бы еще разузнать.
Забавно. В чужой стране, и вдруг дама из Берлина. Забыл спросить у
Светки, куда моя попутчица собирается писать. Скорее всего, на их адрес.
До востребования навряд ли.
В свое время меня занимал вопрос, могу ли я, советский моряк, отправить
по почте письмо. Из Италии в Португалию или из Португалии в Мелитополь.
Особист не удивился.
- Зачем тебе? - говорит.
И сам думаю, зачем. В Португалии никого, в Мелитополе тем более.
- Я передумал, - говорю. - А в принципе?
- В принципе, - отвечает, - не советую. - И тушует. Мы с ним в
пинг-понг на крытой палубе играли.
Бегу за шариком, спрашиваю:
- Почему?
Видел же в Генуе желтый ящик с рожком. Главное, чтоб из своих никто
не кладанул. Обратный адрес: "Дженова, Бернадо-Бреа". Пусть ищут. И
отослать в Новую Каховку.
- Есть правила поведения моряка за границей, - чекист бьет крученый.
- Слышал?
Слышал, но не читал. Когда нас вечером не выпускали в Рио на карнавал,
помпа ссылался на эти правила. Объяснил, что с наступлением темноты
увольнения на берег запрещены. Креолки, наверное, думали, что мы боимся
темноты. Есть дети, которым на ночь оставляют свет. Одну такую пугливую
девочку везли в моем купе.
Она нормально выспалась, а у меня разыгралась бессонница.
Получать за границей письма намного безопаснее, чем отправлять. В Генуе
на судно почту приносил один и тот же сотрудник консульства. В бумажном
мешке. Я сразу не шел, ждал, пока рассортируют по службам. Приходишь
в каюту после вахты, а они уже лежат, простенькие. Адрес обычный:
"Италия. Генеральное консульство СССР, т-х...". Круглый женский почерк
волновал так же, как и запахи.
Много было разговоров о том, что письма читают. Мотормен на спор написал
в деревню Чмаровку, что особист сожительствует со старшей официанткой.
Потом протрезвел и испугался. Бутылку он выиграл, но долго переживал,
почему не вызывают к помпе. Думал, уже следят, и теннисный стол
обходил стороной.
Виктор уже вернулся. Опять движение какое-то, авторазговоры, советы.
Хозяин велосипеда еле держится на ногах.
- Ты, Витя, как та баба, - подначивает Павлик. - Ей говорят: "Та гони
ты чоловика". А она: "Я бы прогнала, а вдруг он не вернется?".
- Надо подумать, - говорит Виктор.
- Эрих же сказал, что она четыре года простояла. Брать надо.
Едем к себе в деревню. Витя крепко озадачен, не поучает, чуть не прозевал
поворот.
- Мы Олегу звонили, - сообщает Серега.
- Я его видел. - Видел и умолчал. Что за человек? - Утром заберет
вас. Будете мостить стоянку.
- Как вас? А ты?
- Я завтра уезжаю.
- Решил брать "восьмерку"? За сколько?
- Просит полторы.
- А когда приедешь?
- Дней через десять.
Уехал он ночью, мы еще спали. Технического хлама поубавилось. Все,
что осталось, выбросили.
Человек из штази Олег гуднул в шесть часов утра. В машине сидел Толик
из цирка.
- Нам в робе ехать? - спрашивает Серега.
- Нет, братцы, - отвечает Олег. - Назад отвезти вас не смогу, слишком
день загружен. Поедете электричкой, потом автобусом.
Остановились перед шлагбаумом. Пешеходы тоже ждут, никто не спешит,
хотя можно успеть. Бабушка на велосипеде подкатила. Справа от переезда
строгий крест, знак дорожной скорби.
- Машина застряла, - объясняет Олег. - Вся семья погибла.
Интерсити пронесся обтекаемой сигарой.
Остановились где-то в центре возле ресторана. К зубастой пасти дракона
кто-то прилепил окурок. Вышла азиатка с мусорным ведром, перешагнула
через толстого спаниеля на крыльце. Ресторан называется "Шанхай". Олега
провожает бородатый европеец. Борода кажется приклеенной, лысина слишком
гладкая и тоже выглядит фальшивой. Олег садится в машину и говорит:
- Он нас догонит.
Приехали в дачный Зуденбург. Окраинный магазинчик, примелькавшаяся
вывеска "Тотто-лотто". Рядом глухая стена, бетонные плиты скреплены ржавыми
скобами.
Видимо, основным требованием была прочность.
- Здесь воинская часть стояла, - объясняет Олег. - Нетрудно догадаться,
да?
Ворота заперты, строгая табличка с восклицательными знаками. За стеной
желтое трехэтажное здание. Свечи тополей в шеренгу. По тополям можно
вычислить места дислокации. Так и кажется, что из-за стены прогавкают:
"Здра... жла...
тыщ...".
- Почему территорию не используют? - спрашиваю.
- Немцы даже трогать боятся. Там и солярку сливали в ямы, и отработанные
масла. Может что-то взорваться, случаи были.
- А зачем сливали?
- Потому что приезжали на пять лет, а после них хоть потоп. Все, что
могли, немцам распродали, особенно высший комсостав обогатился.
Высший комсостав для него, экс-майора, болевая точка.
Подъехал борода. С заднего сиденья сползает спаниель.
- Сделаете вертикальную планировку, - объясняет Олег. - Камень привезут,
разгрузите.
Площадка между магазином и воинской частью имеет форму трапеции. Мы
должны ее вымостить, чтобы можно было оставлять тележки для продуктов.
Пока колбаса тележек стоит в тесном магазинчике.
Выгружаем из багажника вибратор на полозьях, ручную гильотину. Едем к
бороде, вилла его поблизости. Участок захламлен, но хлам рассортирован,
старые машины, четыре штуки, кузов автобуса, гвоздатые черные доски. Домик
скромный и не новый, просто утепленная дача.
Борода приехал уже на тракторе с кузовом. В кабине снова спаниель Феликс.
Носим к трактору формованные камни, их, конечно же, не хватит. Подкатил
грузовик. Борода юркнул в кузов, огорченно качает головой, Толик ему
сочувствует. Заказанный камень другой формы.
- Зря таскали, - говорит Толик.
- Вот Плюшкин, - ворчит Серега. - Привык пули лепить.
Видимо, привык. Хотел мужик сэкономить.
- Софрон сказал, что борода им не доплатил, - сообщает Серега.
- Сережа, не бросай, они трескаются, - говорит Толик.
- Они все равно уже не нужны.
Борода ровняет доской песок. По разглаженному песку шаткой походкой
слоняется старина Феликс. Прилег. Бородатый его не прогоняет. Покажет
Толику, как делать, и убежит, за другое хватается. Суетливые мужики не
вызывают у меня доверия.
Проехала полицейская машина, третья за утро.
- Что это они разъездились? - спрашиваю.
- У них где-то здесь гараж или общага, - говорит Толик. - Ты треснувшие
откладывай.
Второй Витя на нашу голову.
Борода вставил камень в гильотину, нажал рычаг, камень раскрошился.
Поджал винт. Еще один испортил. У Толика тоже брак. Борода показал, что
надо резче нажимать.
- Он съездит к знакомому, - говорит Толик, - поменяет гильотину, эта
крошит.
На мастерового мужика борода не похож, твердости нет и своей гильотины.
Может, из безработных служащих? Не покидает ощущение, что я его
где-то видел, возможно, очень давно.
- Борода строитель? - спрашиваю.
- У него три ресторана, - говорит Толик. - Это он подрабатывает.
Ловко подрабатывает.
- "Шанхай" тоже его?
- Да. Его вьетнамцы арендуют.
У нас шанхайчиком называли квартал перед ипподромом, где во времена
запретов круглые сутки торговали вином. И сейчас, кому близко, приходят,
привыкли.
- Толик, а ты не пробовал по специальности устроиться? - спрашиваю.
- По какой?
- Ты же в цирке работал.
- Не в цирке, а в кабэ "Союзгосцирка", Харьков цирковой город, там
два цирка.
Видишь фонарь у дороги? У меня такой фонарь танцевал на арене.
- А здесь не обращался?
- Цирки у них есть, но "Союзгосцирка" нет. В Берлине директор сказал:
"Я знаю, что вы приехали, меня предупредили. Если понадобитесь, мы вас
вызовем". Уже два года вызывают.
Возвращаемся электричкой.
- Если у них электричка опаздывает, - говорит Серега,- то можно бесплатно
ехать, билеты не проверяют.
Появилась девушка в форменной фуражке, значит, не опаздываем. Задержалась
возле верзилы. Pюкзачок мешает длинному усесться, колени выставил
в проход. Не берет билет и не выходит, тянет время. У нас бы сказала:
"Мальчик, не стесняйтесь брать билет". Даже если мальчику за шестьдесят.
Показал ей какую-то бумажку, но она не отстает.
- Мне все это напополам,- бурчит. Соотечественник. Надо же.
Дотянул-таки до конечной.
- Я на восемьдесят марок могу прожить? - заорал с перрона.
Немцы шарахнулись.
- Автобус где останавливается? - спрашиваю его.
- Ты русский? Дай закурить.
Взял две и ушел, как в камыши. Есть такая одичавшая кефаль, лобаз,
которая уходит жить в камыши.
Только вышли к центру, брюнет привязался, предлагает альбом полистать.
На фотографиях лачуги, дувалы, много детей, нары, пещеры, чьи-то
ступни. Мертвые, что ли? Пристает на старательном английском, какие-то
списки разворачивает.
Сначала я расписался, потом Серега.
- Фо май вайф, - объясняет Серега и расписывается за всех домашних.
Брюнет доволен, но не совсем, по-кошачьи следит за руками.
С трудом освобождаемся от альбома и переходим на другую сторону. К
нам стремится женщина в платочке по арабской моде, наверное, жена.
- Листс, - требует Серега.
Муж в это время уже на немца переключился. Тот выслушал с сочувствием,
заглянул в альбом ужасов, отсыпал мелочи.
Серега расписался и сказал:
- Я сначала думал, что это кацюки.
- Это иранские курды, - говорю. - Они денег хотели.
- Конечно, хотели. Кто ж не хочет? И ты дал, я видел. Сколько ты ей
дал?
- Пять марок.
- Все-таки это свинство с моей стороны. Она же дама и товарищ по
борьбе. - Он возвращается, лезет в карман.
- А ты заметил, что у курда один глазик стеклянный?
Минут сорок ждем автобуса, возвращаемся поздно. Только зажгли свет,
постучал Енц. Слышу: "Телефон...Олег...". Идем к Венцелям. Вальди гавкает.
Енц набирает номер Олега, сообщает новость, передает трубку. Олег
переводит с расстояния двадцати километров. Серега говорит:
- Приезжал Пауль, был скандал. Нас отсюда выселяют.
- Какой Пауль? - спрашиваю.
- Главный инженер "Хесса".
Выходим во двор. На двери склада, где бак с соляркой, повесили замочек.
Серега спрашивает:
- Енц, шлюссель Пауль?
- Йа, Пауль.
Ключ забрал главный инженер. Енц был за сторожа, но теперь он вышел
из доверия.
- Когда Пауль увидел, сколько на счетчике, он рвал и метал,- говорит
Серега.
- Что ж, нам на улицу идти? - спрашиваю.
- Сегодня еще переночуем. Олег просил калорифер выключать, когда уходим.
Поднялись к себе. Серега рассеянно глядит в окно, потом говорит:
- Мне осталось месяц и четыре дня.
- А сколько ты здесь?
- Полтора.
Тогда нормально. Месяца за полтора до конца рейса начинали красить
машинное отделение. В дизельном висела доска над конторкой. На ней писали
мелом: "До Одессы осталось: дней, вахт, часов". Запись менялась трижды
в сутки, потому что в сутках три вахты. А матросы на мостике еще мили
писали.
Я пока дни не считаю, но ожидание конца шабашки уже появилось.
Проспали остановку, вышли на следующей. Догнали какой-то трамвай.
Трамвай свернул не туда и долго не останавливался. Когда добрались до
Тотто, уже светало. На стоянке никого. Из магазина в окно постучал Толик.
- Вы что, проспали? - спрашивает.
- Мы на штрассебане не туда заехали, - говорит Серега.
- Борода нас не уволил? - спрашиваю.
- Он поехал за машиной. Будем мебель перевозить.
Похоже, борода собирается максимально нас использовать.
- У него еще мебельный магазин есть? - спрашиваю.
- Он хату освобождает, хочет сдать.
- Интересно, как они жалюзи закрывают? - Серега рассматривает штангу
на окне магазина.
- Шарнир Гука знаешь? Я сделал двойной шарнир Гука. Нужно было перш
раскачать до сорока градусов. Перш вращается по арене, как стрелка часов,
еще получает собственное вращение. Ночами вставал к кульману. Она в
Ницце стала лауреатом.
Алдона... фамилия литовская, забыл.
- Интересно, - говорит Серега. - Толик, а где в городе секс-шоп?
- Тебе сколько лет? - спрашивает Толик.
- На одном сухогрузе полкоманды от куклы заразилось.
Борода пригнал крытый грузовик. В кабине опять Феликс. Едем к соседнему
микрорайону. Дом панельный, пятиэтажный. Суеты намного больше. Борода
ковер сворачивает, отодвигает мебель. Лестничная клетка тесная,
разворачиваться неудобно. Мебель хлипкая, рассыпается на ходу. Борода
подбирает, что отвалилось. Феликс улегся прямо на выходе из подъезда,
загрустил, понимает.
Возможно, вся его собачья жизнь здесь прошла.
- Знаешь, что это такое? - Толик собирает рассыпанные бумаги, какие--
то брошюрки. На агитке эмблема, гэдээровск
...Закладка в соц.сетях
