Жанр: Драма
Маленькая железная дверь в стене
...вшее также выход и на другую
улицу. Это был не то сарай, не то какая-то мастерская, давно уже пустующая.
- Это здесь, - сказал он. - Когда-то давно, еще до моего рождения, в
нашем дворе находилась стоянка дилижансов, а помещение, где вы находитесь в
данное время, являлось не чем иным, как местом, где отдыхали кучера
дилижансов. Здесь также могли подковать лошадь и произвести небольшой ремонт
дилижансов или тележек, в которых местные фермеры возили масло на
Центральный парижский рынок. Видите, от тех времен здесь сохранился
небольшой кузнечный горн. Вот он. Им еще иногда пользуются. Но редко.
Мы осмотрели старый почерневший горн, источавший слабый угарный запах
каменноугольного дыма. Ржавые железные обручи висели на кирпичной выбеленной
стене. Таково было единственное классное помещение ленинской школы в
Лонжюмо.
- Где же сидели ученики? - спросил я.
- Не помню, - ответил хозяин. - Я был тогда слишком мал. Где-то сидели.
Я смутно помню, что они где-то сидели. Вероятно, на скамьях, которые тогда
здесь стояли. Я помню, что некоторые из них что-то записывали в тетради.
- А преподаватели?
- Кажется, преподаватель сидел за столиком на плетеном стуле, который
каждый раз брал у нас в кухне. Это я хорошо помню.
- А вы помните Ленина?
- Не могу этого утверждать. Я был слишком мал. Я думаю, их было
несколько, преподавателей. Среди них даже была женщина. Дама. Даму я
запомнил. Впрочем, может быть, женщин было две или три. Одну из них я
особенно запомнил. У нее была французская фамилия. Мадам была не красива, но
очаровательна: великолепные каштановые волосы и черные красивые глаза. Я был
совсем маленьким мальчиком, но я до сих пор помню эти прелестные, теплые
глаза. Она была настоящая француженка. От нее пахло хорошими духами. Я
думаю, это были духи "Вэра-Виолетт" фабрики Пивера или что-нибудь в этом
роде, цветочные духи, а не абстрактные, как теперь. Она была чем-то вроде
инспектора классов.
- Инесса Арманд? - спросил я.
- Не знаю. Я только помню, как она приносила расписание уроков и
отмечала в списке опоздавших. Иногда она делала им замечание, что явились
босиком. Это было очень смешно - целый ряд босых ног.
- Но неужели вы не помните Ленина?
- Мосье, я сам рабочий, социалист. Но я не принадлежу к партии
коммунистов. И я не разделяю доктрину Ленина. Я ее считаю в лучшем случае
бесполезной. Во всяком случае, для французов. Для русских она, может быть, и
годится. Для славян, для поляков - может быть. Но я не могу не считаться с
фактом существования Ленина, и я даже вполне думаю, что он был выдающимся
человеком. Поэтому я охотно пускаю сюда посетителей. Но лично мне совершенно
безразлично, была ли здесь когда-нибудь школа или не была. Прошу вас,
осматривайте! Я не буду вам мешать. Я уважаю чужие убеждения.
Но больше осматривать было нечего.
- И много у вас здесь бывает посетителей? - спросил я.
- Не слишком много, - ответил он. - Но и не очень мало. Почти каждый
день кто-нибудь наведывается из Парижа. Все больше иностранцы, славяне. Но,
конечно, бывают и французы: студенты, рабочие...
Вдруг его лицо оживилось.
- До войны сюда приезжал один ваш знаменитый советский авиатор.
Красивый человек с широкими плечами, в очень хорошем костюме. Войдя сюда, он
снял свою фетровую шляпу - в знак уважения к этому месту. И долго стоял
молча. Этот русский большевик мне, признаться, очень понравился. Вы,
наверное, его хорошо знаете. Его имя трудно для произношения: мосье
Чкалов, - с усилием произнес он.
- Так здесь был Чкалов! - воскликнул я.
- Да. И он, так же как и вы, расспрашивал меня о Ленине и о его школе,
но я ничего не мог ему сказать интересного, потому что я не политик, хотя и
читаю "Либерасьон". "Либерасьон", конечно, не "Юманите", но все-таки... Для
меня она достаточно левая. До свиданья, мосье. Рад был оказать вам услугу,
хотя, по правде сказать, меня утомляют эти постоянные посещения. A bientot!
Он скрылся в своем домике, как бы втянулся в него, как улитка в свою
хорошенькую раковину, а я еще некоторое время стоял возле старого горна,
представляя себе лето 1911 года, невероятную жарищу и Ленина без пиджака, в
рубашке "апаш", с открытой шеей, который, вытирая мокрую лысину носовым
платком, входил в единственный класс своей партийной школы, садился за
столик на кухонный стул и клал перед собой маленькие исписанные листочки план
лекции.
Мы знаем, каков был Ленин на трибуне. Об этом много написано. "Никакого
оратора не слушали так, как Ленина, - пишет, например, М.Эссен. - Впервые я
увидела его на трибуне в 1904 году в Женеве, когда он делал доклад о
Парижской коммуне. Ленин на трибуне весь преображался. Какой-то весь ладный,
подобранный, точно сделанный из одного куска. Вся сила сосредоточена в
голосе, в сверкающих глазах, в чеканной стальной фразе... Мне приходилось
тогда слышать очень крупных ораторов, которые говорят точно для того, чтобы
поразить слушателей, блеснуть яркой фразой, остроумной шуткой, умеют
использовать силу и гибкость голоса, плавный жест, красивую позу. Таковы
были Плеханов, Жорес, Вандервельде, считавшиеся мировыми ораторами. В их
выступлениях было много эффектного, но мне никогда не удавалось отрешиться
от впечатления какой-то искусственности их речей... Не то Ленин.
Непередаваема сила его речей. В них нет как будто никакого внешнего блеска,
они просты и ясны, но, слушая Ленина, забываешь обо всем. Он овладевает
слушателем всецело. И тут разница между Лениным и Плехановым разительна...
Плеханов любил красиво отточенные фразы. Он знал цену своему таланту, знал,
когда повысить и понизить голос, умел вовремя блеснуть остроумием, поднять
утомленное внимание аудитории кстати рассказанным анекдотом. Но его слушали
спокойно, он волновал в меру... У Ленина нет этого внешнего блеска, он не
оттачивает фразы, но тем не менее именно его слушают... так, точно он
раскрывает твои самые сокровенные мысли, заветные мечты. Другие ораторы
восхищают, но слушаешь их точно со стороны, - Ленин зовет к действию. Его
речи зажигают энтузиазмом и желанием действовать. Речи Ленина нельзя забыть:
все чувствуют, что он сказал самое важное и нужное... Ленин говорил о
Коммуне, и мы ощутили ее могучее дыхание, ее пафос, ее трагедию, ее мировое
значение. Парижская коммуна встала перед нами, как сверкающая заря новой
жизни, как первый опыт рабочих взять власть в свои руки. Мы мысленно видели
осажденный Париж, трусость и предательство господствующих классов, продажное
правительство, сбежавшее в Версаль и предавшее родину, мы видели героический
рабочий класс, взявший на себя защиту отечества и задачу построения
государства на новых началах. Ленин показал все трудности выполнения этих
задач, вскрыл все противоречия, ошибки Коммуны, рассказал о ее гибели... Я
до сих пор помню и эту речь, и тот энтузиазм, какой она вызвала. Из всей
речи Ленина, такой вдохновенной и огненной, стало ясно, что Парижская
коммуна - не только героический эпизод истории, показывающий силу и мощь
рабочего класса, но и вдохновляющий пример для нас... С собрания
возвращались небольшой компанией, все были радостно возбуждены. Я спросила
Ленина:
- Неужели мы доживем до того времени, когда Коммуна снова встанет в
порядок дня?
Ленин встрепенулся.
- А вы сделали такой вывод из моего доклада?! - спросил он.
- Да, и не одна я, а все, кто слушал вас сегодня".
"Слушать Ленина на собраниях, видеть его за работой, углубленного в
книги, или за разрешением политических вопросов, слушать его планы поражения
противников, его уничтожающие характеристики - все это давало яркую картину
его многогранности..."
Отличная характеристика Ленина - трибуна, полемиста, политического
оратора, "вдохновенного и огненного". Но до сих пор еще мало написано о
Ленине - не лекторе, не политическом ораторе, не революционном трибуне, а о
Ленине-учителе. Учителе не в высоком, философском значении, а об
учителе-преподавателе. В Лонжюмо Ленин был учителем в самом прямом, бытовом
смысле этого слова. Он не только "читал лекции", но и просто "давал уроки",
как это делается в народных школах и гимназиях, хотя эти уроки и назывались
лекциями.
Занятия в партийной школе Лонжюмо происходили регулярно. Владимир Ильич
был загружен больше всех преподавателей: двадцать девять лекций по
политической экономии, двенадцать - по аграрному вопросу, двенадцать - по
теории и практике социализма в России. Семинарскую работу по политической
экономии вела Инесса Арманд.
Надежда Константиновна Крупская говорила мне, что лекции Ленина больше
всего напоминали самый обыкновенный школьный урок, и Ленин был в это время
не вождь, не трибун, даже не профессор, а простой русский учитель,
старающийся как можно яснее и доходчивее растолковать свой предмет взрослым
ученикам. Он объяснял, спрашивал с места, заставлял иногда повторить только
что сказанное им, сердито стучал карандашом по столу, если замечал, что
кто-нибудь невнимателен.
...Представляю себе Ленина, как он сидел, сгорбившись, и слегка
покачивался на кухонном стуле с плетеным сиденьем, поджимая под себя крепкую
ногу, иногда вставал и ходил перед учениками взад-вперед, разминаясь и
тревожно поглядывая на босые ноги некоторых своих взрослых учеников.
- Присягин, повторите, что я только что сказал?
- Вы сказали, Владимир Ильич, что старые экономисты обманывали себя и
других, любили ссылаться на Бельгию. А новоэкономисты, то есть ликвидаторы,
любят ссылаться на мирное получение конституции Австрией...
- В каком году?
- В тысяча восемьсот шестьдесят седьмом.
- Хорошо! - одобрительно кивнул Ленин. - Но что же из этого следует?
- Из этого следует, что и старые экономисты, и наши ликвидаторы
выбирают такие примеры, случаи, эпизоды из истории рабочего движения и
демократии в Европе, когда рабочие бывали в силу тех или иных причин слабы,
бессознательны, зависимы от буржуазии, и подобные примеры выставляют как
пример для России.
- Хорошо, - еще более одобрительно кивнул Ленин. - Какой же вывод мы
должны сделать для себя как для партийных работников, большевиков, подлинных
революционеров?
- Должны сделать тот вывод, что и экономисты и ликвидаторы есть
проводники буржуазного влияния на пролетариат. Верно, Владимир Ильич?
- Абсолютно так. Прекрасно, товарищ Присягин. Запомните же это все и
никогда и ни при каких обстоятельствах во время вашей практической
революционной работы в России не поддавайтесь этому гнилому буржуазному
влиянию, ибо оно может привести к гибели все наше дело. Садитесь,
пожалуйста, Присягин. - Ленин с улыбкой произнес эту старорежимную, какую-то
унтер-офицерскую фамилию. - Пойдем дальше. - И Ленин, поставив в записную
книжку против фамилии Присягина птичку своим тоненьким карандашиком, перешел
к столыпинской реакции.
Крупская пишет, что Ильич был очень доволен работой школы.
"В свободное время ездили мы с ним, по обыкновению, на велосипедах,
поднимались на гору и ехали километров за пятнадцать, там был аэродром.
Заброшенный вглубь, он был гораздо менее посещаем, чем аэродром Жювизи. Мы
были часто единственными зрителями, и Ильич мог вволю любоваться маневрами
аэропланов".
Ленина привлекало все новое, небывалое, революционное. Как раз недавно
в мире произошла техническая революция, открывшая для человечества новую
эру: люди научились летать на аппаратах тяжелее воздуха. Это еще были пока
лишь первые попытки, но они уже не казались робкими. Каждый день приносил
новые победы. Уже на весь мир прогремело имя французского авиатора Луи
Блерио, перелетевшего на своем аппарате через Ла-Манш из Кале в Дувр расстояние
свыше тридцати километров по воздуху, над бурным проливом, что
казалось тогда прямо-таки невероятным, во всяком случае, гораздо большим
чудом, чем чудо Христа, согласно легенде прошедшего пешком по воде
Генисаретского озера. Авиационная лихорадка охватила весь мир, в особенности
Францию. Под Парижем, в Исси-ле-Мулино, устраивались шумные, напоминающие
карнавал авиационные недели, где демонстрировались последние модели
аэропланов. В Мурмелоне состоялись международные гонки аэропланов. Туда
съехались богачи со всего земного шара. Названия аэродромов "Ле-Бурже",
"Исси-ле-Мулино", "Шювизи" прогремели на весь мир и бесчисленное количество
раз повторялись в газетных отчетах и агентских телеграммах. Любимым
развлечением парижан стало ездить "на полеты".
Пользуясь малейшей возможностью, "Ильичи" садились на свои видавшие
виды велосипеды и отправлялись "на полеты".
Как здесь уже упоминалось, Ленину ужасно не везло с велосипедом. Во
время одной из поездок "на полеты" - в Жювизи - Ленин попал под автомобиль,
сам по счастливой случайности уцелел, но велосипед его превратился в груду
обломков. Марсель Кашен с восхищением и чудесным юмором рассказывал мне
слышанную им историю о том, как Ленин после аварии, отряхнувшись от пыли и
обмахнув носовым платком ботинки, искоса посмотрел своими живыми,
темно-карими глазами на жалкие остатки велосипеда и будто бы сказал,
обращаясь к Крупской:
- Видишь, Надя, от одного толчка извне велосипед превратился в свою
противоположность, полностью сохранив количество своей материи. Качество в
один миг перешло в количество. Теперь это уже не велосипед, а нечто совсем
другое. Качество "велосипед" перешло в количество - "стальной лом".
"Товарищ Ленин, - заметил Кашен, поглаживая свои характерные усы, никогда
не пропускал случая на реальном примере показать непреложность
законов диалектического материализма. Он был одновременно и практик и
теоретик, кроме того, обладал настоящим высоким юмором, без чего нельзя себе
представить истинно великого человека".
...Ленин и Крупская сели на велосипеды и поехали по длиннейшей и
скучнейшей Гранд-рю Лонжюмо, мимо церкви с вечным петушком над крестом
колокольни, где музыкально перезванивали жиденькие воскресные колокола,
возвещая анжелюс, мимо крошечной чистенькой площади, окруженной официальными
зданиями времен империи: полицией, судом и мэрией с трехцветным флагом над
фронтоном ампир. Площадь была окружена маленькими, очень коротко
остриженными тополями с узловатыми ветками, а посредине стоял крошечный
провинциальный памятник, воздвигнутый жителями Лонжюмо своему знаменитому
гражданину, какому-то малоизвестному драматургу Адольфу Адаму, автору пьесы
"Кучер почтового дилижанса". Цоколь памятника был украшен лирой и пальмовой
веткой. Проезжая мимо него, Ленин и Крупская переглянулись и засмеялись:
было действительно курьезно, что на местном постоялом дворе, где,
по-видимому, разыгрывалось действие знаменитой пьесы Адольфа Адама, теперь
разместилась русская партийная школа социал-демократов - большевиков.
Времена меняются!
Они проехали по мостику над речкой с мопассановским названием Иветта,
над неподвижной, заросшей камышами водой, на которой листья водяных лилий
лежали, как палитры. В воде отражались глухие каменные стены домов, старая
водяная мельница и задние дворы главной улицы, а дальше виднелись
зелено-голубые, туманные луга, и барбизонские рощи, и мутные июльские дали,
изнемогающие от полуденного зноя. Улица была пустынна. Все население,
видимо, находилось в церкви, откуда долетали грозовые звуки органа. Наконец
выехали из Лонжюмо на простор, в поле, и помчались в облаке горячей пыли по
проселку между двух стен поспевшей пшеницы, в чаще которой кое-где на
декадентских стеблях ярко алели атласные чашечки дикого мака с черными
газовыми пятнами сердцевины. Иногда попадались родные русские васильки,
которые здесь, во Франции, напоминали маленькие голубые иностранные ордена.
В небе заливались жаворонки. Тоже родные, русские. Стало весело. "Ильичи"
припустили. Впереди мчался Владимир Ильич, как машина работая своими
крепкими ногами, за ним с трудом поспевала Надежда Константиновна, в шляпке,
сбитой ветром набок, в старых ботинках, с юбкой, зажатой между колен, чтобы
не попадала в передачу. Они одним духом отмахали пятнадцать километров среди
полей и рощиц - для них это были сущие пустяки - и наконец очутились на
большом лугу глухого, отдаленного аэродромчика.
Полеты уже начались. Один аэроплан выводили из дощатого ангара, а
другой уже находился в воздухе над острой колокольней сельской церкви,
скрытой за холмом, так что виднелся только ее шпиль с крестом и петушком.
Ленин пристально посмотрел на аэроплан, прикрыл глаза ладонью от солнца.
- Мы очень удачно попали. Это "фарман-4". Посмотри, Надя, как он
устойчиво держится в воздухе. А? Это тебе не какой-нибудь Вуазен!
Аэроплан сделал крутой вираж и выровнялся. Вслед за тем слабенький,
стрекозиный треск мотора прекратился. Мотор еще несколько раз чихнул и
окончательно смолк. Наступила зловещая тишина.
- Падает! - слабо ахнула Крупская.
- Нет, нет, не волнуйся. Все в порядке. Смотри: сейчас авиатор будет
делать планирующий спуск, так называемый "воль планэ".
Теперь биплан довольно высоко и, казалось, неподвижно висел над парком
замка, повернутый фасом, так что обе его плоскости - верхняя длиннее, нижняя
короче - с фигуркой авиатора между ними и с бензиновым медным баком, в
начищенной поверхности которого желтой звездочкой отражалось солнце,
отчетливо, во всех подробностях, рисовались на фоне летнего неба с
несколькими белыми облаками, такими самыми, как где-нибудь в Шушенском или
Уфе. Быстро увеличиваясь, аэроплан, как на салазках с высокой горы, поехал
круто вниз, пролетел так низко, что едва не задел колесами шляпу Надежды
Константиновны, и, обдав ветром и шумом крутящегося по инерции пропеллера,
коснулся луга и тотчас покатился, слегка подскакивая на своих велосипедных
колесах по цветущему клеверу.
- Чудесно! - воскликнула Крупская.
- Каково мастерство! - воскликнул Ленин. - Ты обратила внимание, как он
перед самой землей выровнял машину? А как великолепно сел? Изумительно! Но
самое главное: кто бы мог подумать, что человек в такой короткий
исторический срок научится летать? Летающий человек... Гм, гм... Это принципиально
новое качество человека. Правда, пока летают только избранные
и аэропланы принадлежат богатым людям. Но когда пролетариат экспроприирует у
капиталистов летательные аппараты и сделается хозяином не только земли, но и
воздуха, тогда ого-го! Только держитесь, господа капиталисты!
И тотчас Ленин вернулся к мыслям о судьбе Парижской коммуны, которые
неотступно преследовали его. "Еще не известно, - подумал он, - как бы
обернулось дело Парижской коммуны, если бы у парижских рабочих было в руках
такое средство, как современная авиация. А то баллоны! На баллонах далеко не
улетишь".
- Десяток-другой таких вот "фарманов" пустить на Версаль, - сказал
он. - Да начать сверху бомбардировку. Как ты думаешь, Надя? Эх, не было у
нас в руках в пятом году летательных аппаратов тяжелее воздуха. Мы бы не
допустили разгрома Пресни и всыпали бы по первое число господину Дубасову!
Пока опустившийся "фарман-4" уводили в ангар и возились с другим
аэропланом, пробуя капризничающий мотор, Ленин и Крупская положили свои
велосипеды на траву, а сами сели на разостланные носовые платки. Ленин
посмотрел на часы и, увидев, что стрелка показывает час, заметил, что пора
завтракать. Крупская извлекла из велосипедной сумочки промаслившийся сверток
с двумя сдобными рогаликами - круассанами, а Ленин вынул из бокового кармана
две плитки молочного швейцарского шоколада "Сюшар" в сиреневой глянцевитой
обертке с головой сенбернарской собаки с бочоночком на ошейнике. Это был их
любимый завтрак во время вылазок за город. Старая швейцарская привычка.
"Дешево и сердито", - как любила говорить Надежда Константиновна. Тем
временем приготовили для полета второй аэроплан. Вокруг него ходили
несколько человек, одетых в элегантные полуспортивные костюмы. Среди них был
один маленький, черненький, в синем замасленном комбинезоне, с гаечным
ключом в руке - механик, а другой - в желтых кожаных крагах и в клетчатой
кепке, повернутой козырьком на затылок, с великолепными нафиксатуаренными
усами и римским носом с чуть заметной галльской горбинкой - сам авиатор. Он
ходил вокруг своего аппарата, время от времени пробуя, хорошо ли натянуты
тонкие стальные тросы креплений, и поглаживал покрытую особым лаком
поверхность несущих плоскостей, сделанных из натянутого тончайшего
желтоватого полотна с темными пятнами касторового масла, покрытыми пылью.
Крылья приходились по грудь авиатору. Это был моноплан с пропеллером
впереди. Ленин с живым любопытством рассматривал маленький звездообразный,
пластинчатый мотор, вращающийся вместе с пропеллером.
- По-моему, это мотор "гном", - сказала Крупская, рассматривая аэроплан
в маленький театральный бинокль, взятый у матери.
- "Гном-рено", - уточнил Ленин. - Шестьдесят лошадиных сил. Они его
поставили на "блерио". Это что-то новое.
- Контакт! - крикнул маленький моторист.
- Есть контакт! - ответил сурово авиатор.
"Гном-рено" зафыркал, зачихал и стал быстро крутиться вместе с
поблескивающим лакированным пропеллером. Ветер побежал по лугу, прижимая к
земле цветы и травы. Теперь авиатор сидел на своем месте, опустив на глаза
полумаску больших очков, и пробовал контакт, а трое господ и моторист
держали аэроплан за хвост, чтобы он не улетел раньше времени. Один из
господ, по-видимому собственник аэроплана, был в серой визитке и сером
твердом котелке. Ветер сорвал с его головы котелок и покатил по траве.
Мелькая серыми элегантными гетрами и полосатыми брюками, господин побежал за
котелком, пытаясь его поймать ручкой бамбуковой трости, и наконец поймал.
Ветер трепал на его лысой голове черную ленту крашеных волос. Авиатор встал
во весь рост на своем сиденье, повернул назад.
Он сделал немного театральный жест рукой в кожаной перчатке, приказывая
отпустить аэроплан, поправил свои страшные квадратные очки, поудобнее уселся
на своем сиденье, маленьком, как решето, и привязался ремнями. Мотор
закружился изо всех сил, как поющий волчок. Господа, придерживая головные
уборы, бросились врассыпную, маленький моторист некоторое время бежал рядом
с аэропланом, давая последние наставления, и посылал воздушные поцелуи
авиатору.
- Bonne chance! Счастливого полета!
- Merci, mon ami!
Аэроплан вырулил на прямую. Ленин вскочил с травы и побежал к тому
месту, где, по его расчету, аэроплан должен был оторваться от земли. Если
сам по себе полет к тому времени уже перестал казаться чудом, то самый:
взлет, тот сокровенный миг, когда между бегущим колесом аппарата и
поверхностью земли вдруг оказывался еле заметный просвет, все еще продолжал
восхищать, как волшебство, к которому существу земному не так-то легко было
привыкнуть.
Ленин стремительно пробежал метров сто и совсем по-мальчишески упал
животом в траву, измеряя живым и острым глазом пространство.
- Надя, сюда! Здесь он оторвется от земли. Скорее, не упусти момент!
Крупская прибежала, шумя юбкой, и легла рядом с мужем, не выпуская из
рук крошечный бинокль. Жужжа мотором, моноплан бежал по лугу, приближаясь
сбоку к "Ильичам".
- Наедет на нас, - прошептала Крупская.
- Не наедет, - уверенно сказал Ленин.
Теперь уже аэроплан бежал совсем близко мимо них. Прижавшись к земле и
вытянув шеи, они видели велосипедные колеса с новенькими шинами, бегущие по
траве. Они чуть подскакивали. Аэроплан поравнялся с Лениным и Крупской.
Колеса слегка подпрыгнули и уже не сразу опустились, как бы повиснув в
воздухе на высоте каких-нибудь двух дюймов от земли, но все-таки опять
коснулись луга, затем снова подпрыгнули и уже на этот раз не возвратились на
землю, хотя и находились над ней совсем низко.
- Бежит, но еще не летит; затем бежит, но в то же время и летит; потом
летит, хотя в то же время и продолжает бежать; и наконец... стоп!
Критическая точка... летит и уже не бежит. Количество перешло в качество.
Смотри, Надя: летит! - радостно закричал Ленин, провожая оживленно
блестящими глазами удаляющийся моноплан, между колесами которого и землей
аэродрома уже виднелся широкий просвет и на горизонте дымчато-голубой парк с
графитными крышами замка над купами деревьев.
Почему я так ясно представляю себе этот пейзаж, типичный для
Иль-де-Франс лета 1911 года; знойный ветерок, шелковый блеск клеверного
поля, брошенные в траву сиреневые обертки швейцарского шоколада "Сюшар",
серебряные бумажки, до рези в глазах блестящие на солнце, аэроплан, косо
повисший над дальней колокольней, его полупрозрачные желтые крылья с
полосатыми, ребристыми тенями, напоминающими рентгеновский снимок? Почему я
так ясно слышу и теперь стрекозиный треск слабенького "гнома", чувствую
запах касторки, пыли, бензина? Почему мне так приятно об этом писать?
Вероятно, потому, что в то время почти абсолютно все увлекались полетами, и
я сам, четырнадцатилетний мальчик, затаив дыхание, лежал в полыни, ловя тот
сокровенный миг, когда в глазах совершалось волшебство полета, превращение
тела, бегущего по земле, в тел
...Закладка в соц.сетях
