Жанр: Драма
Кубик
...лись под
дрожащим носом, делая ее чем-то похожей на капитана Скарамуша кукольного
театра "Гран-Гиньоль".
Я склонен думать, что это была собака не натуральная, а искусственная,
созданная человеческими руками, в лаборатории какого-нибудь гениального
экспериментатора-кибернетика или бионика, сумевшего создать во времени и
пространстве искусственное существо - подобие гораздо более сложного
животного организма по типу обыкновенного карликового пуделя, каких
миллионы, очень может быть, того самого, которого мы, как я уже упоминал,
однажды ночью видели в Веймаре и который, по словам ныне забытой, но
замечательной поэтессы Наталии Крандиевской, кажется, Фаусту прикидывался
пуделем, женщиной к пустыннику входил, простирал над сумасшедшим Врубелем
острый угол демоновых крыл - или что-то в этом роде.
Я думаю, что экспериментатор создал в своей лаборатории именно этот тип
собаки, даже не подозревая, какой оборотень послужил ему моделью. Мне
кажется, ученый слишком осложнил нервную организацию этой собачки, сделал ее
чересчур восприимчивой к сигналам внешнего мира. Кубик был один из первых,
не вполне удачных экземпляров искусственного животного, созданного в
упомянутой лаборатории с чисто коммерческими целями - на продажу - ввиду
большого рыночного спроса именно на такую породу собак.
В Кубике было множество недостатков, чисто технических просчетов,
недоделок. Для обыкновенной натуральной собаки он, например, получился
слишком глупым. Его мозг был создан небрежно из недорогого материала, без
учета равновесия, гармонии, взаимодействия всех его сигнальных узлов, а уж о
сером веществе и говорить нечего: оно получилось совсем не того высшего
качества и клетки коры головного мозга не очень закрепляли впечатления и
удерживали информацию.
...А потом со страшным скрежетом на улице появились уродливые
гиганты-роботы, и негры со светящимися глазами и белоснежными,
фосфорическими зубами с хохотом стали опорожнять мусорницы в разинутые пасти
своих железных машин, облитых помоями, и распространилось такое зловоние,
что Кубик завыл и потерял сознание.
Самый же главный дефект в конструкции этого животного был тот, что
аппарат ощущения времени работал крайне некоординированно и эффект времени в
ощущении животного не имел той диалектической непрерывности, без которой
даже весьма сложное живое существо остается на самой низкой ступени своего
интеллектуального развития, "...отмечая и подчеркивая прерывистость
времени, - прочитал я в одной умной книге, - следует опасаться и
абсолютизации этой стороны времени".
По-моему, в случае с Кубиком произошла именно эта абсолютизация.
"...Уместно вспомнить апории Зенона, в которых ставится вопрос о
прерывности и непрерывности времени, в частности апорию "стрела". В этой
апории Зенон пытался доказать невозможность движения ссылкой на то, что
летящая стрела находится в каждый определенный момент времени лишь там, где
она находится, то есть что каждый данный момент времени она покоится, а
стало быть, в целом она неподвижна".
Мучительная прерывистость времени, каждый миг которого, как проклятая
стрела Зенона, останавливался над бедным недоделанным животным, причиняла
невероятные страдания его несовершенному мозгу, и Кубик моментами впадал в
буйный идиотизм, будучи не в силах справиться с миллионами угрожающих
сигналов, летящих в него со всех концов не только возбужденного Парижа,
находящегося на грани революции, но и всего мира со всеми его зонами
напряжения и военными действиями с применением самого совершенного способа
уничтожения людей, животных и растений.
Здесь нельзя не вспомнить задачу, которую великий экспериментатор
Капица задал не менее великому теоретику Ландау: "С какой скоростью должна
бежать собака, к хвосту которой привязана сковородка, чтобы она не могла
слышать грохот сковородки о мостовую?" Ответ Ландау был величественно прост:
"Собака должна сидеть на месте".
Настоящая, натуральная собака - да. Но сидеть на месте в то время,
когда весь мир грохотал по мостовой бесконечности, как сковорода,
привязанная к его короткому хвостику, как бы состоящему из семи или восьми
распущенных черно-серых веревочек, - искусственной собаке было не под силу.
Стрела Зенона впивалась в ее черное тело, и собака вдруг начинала вертеться
на поводке, как бешеная, сверкая своими безумно светящимися глазами, полными
статического электричества.
В такие минуты лишь Мосье Хозяин и Мадам Хозяйка могли кое-как его
успокоить: в нем было надежно запрограммировано уважение к хозяевам.
Впрочем, это всего лишь мои догадки. Очень возможно, что я ошибаюсь. И
даже наверное. Просто это была паршивая собачонка, воспитанная в буржуазном
духе: она ненавидела бедность - все ее оттенки и виды - и бесилась всякий
раз, когда чувствовала наступление какого-нибудь социального конфликта. В
особенности ее раздражало приближение какой-нибудь забастовки; сначала оно
приводило ее в состояние депрессии, а потом она - вдруг - теряла рассудок и
могла укусить первого встречного из низших слоев общества.
Однажды в Монте-Карло, где Мосье и Мадам вместе с приглашенными и
сопровождающими их лицами проводили пасхальные каникулы - "ваканс", занимая
целый этаж в лучшей в мире гостинице "Отель де Пари", на прелестной
тончайшей японской бумаге которой - с нежно-голубой коронкой наверху пишутся
страницы этой печальной истории, Кубик устроил большой скандал,
укусив официанта, вкатывавшего в салон люкс стол с сервированным на нем
пятичасовым чаем.
С утра назревала забастовка электриков, и уже было известно, что
повсюду в Монако в течение трех часов будет выключен электрический ток.
...О, эти не слишком крупные грушевидные жемчужины яркой, живой
белизны, в которой как бы вследствие некоего оптического чуда угадываются
все семь светящихся цветов весенней радуги; они свисали с декадентских
веточек, набранных из светлых изумрудов чистейшей воды... Что это? Вход в
старинную станцию парижского метрополитена или первомайские ландыши,
украшающие по бокам пасхальное яйцо из чистого золота, покрытого сеткой
голубой или гранатовой драгоценной эмали, выставленное в пустой витрине
легендарного Картье - золотых дел мастера и брильянтщика - на черной
бархатной подушке среди скрытой электрической сигнализации как символ
воскрешения Христова...
А Мадам, в прелестном весеннем костюме от Диора, в туфельках первой
весенней модели, в темно-зеленых легких дамских очках на слабых, стареющих
глазах, с милой улыбкой, уже несколько сгорбившаяся, идет мимо витрины
дальше, все дальше, совершая с Кубиком предпраздничную прогулку по
пустынному солнечному Монте-Карло, время от времени заходя в нарядные
магазины и делая, - нет, не делая, а совершая! - совершая небольшие покупки,
делая заказы: там пасхальные яйца из шоколада "миньон", которые душистая
продавщица с серебряными щипчиками в руках затейливо завертывает в золотую
бумагу, здесь выбирает сырые цветы - темно-синие пармские фиалки, белую и
лиловую отборную сирень, горшочки с кустиками азалии, густо усыпанными
розовыми цветами, розы цвета кардинал - маленькие бутоны на длиннейших
стеблях, - букетики первых незабудок и тигровые орхидеи в прозрачных
кубических коробках, перевязанных лиловыми шелковыми лентами с праздничным
бантом, а затем, присев на золоченый стул, пишет за крошечным будуарным
столиком, скрытым в тропически влажной глубине магазина, среди драгоценных
растений, дышащих теплой сыростью оранжерейной земли, поздравительные
карточки, вкладывая их в крошечные, совсем кукольные конвертики, а потом
идет дальше, в другие лавки и магазины делать заказы на фрукты, касаясь
небольшой, изящной ручкой в замшевой перчатке разных плодов: авокадо,
персиков, очень крупного дымчатого алжирского винограда, манго, лесной
удлиненной земляники и сухой садовой желтовато-розовой клубники, мандаринов,
черешни - выставленных в плетеных корзиночках, коробочках, нейлоновых
сетках, а Кубик - тем временем - вертится на своем поводке под ногами Мадам
Хозяйки и сопровождающих ее лиц, благосклонно перенося запахи их, в
общем-то, довольно тщательно вымытых тел, надушенных приличной туалетной
водой и духами, а также их легкой, модной, очень дорогой весенней обуви, и
ему нравится опережать их и первому останавливаться возле тех магазинов,
куда они собираются войти.
Он прекрасно изучил эти магазины, наполненные драгоценными пасхальными
сувенирами, а также поздравительными картинками, разноцветными восковыми
свечами самых причудливых форм, подносами с воспроизведенными на них
картинами постимпрессионистов, еще более ярких и художественных, чем их
подлинники в холодных холщовых залах парижских музеев. Кубик видел, что у
нарядной девушки Ренуара с вишневыми губками, в деревенской соломенной
шляпке с маками или васильками, сидит на руках странное мохнатое существо, в
котором он не хотел и никак не мог признать своего брата собачку, хотя в
глубине души и чувствовал нечто родственное, заставлявшее его еле слышно
повизгивать и еще шибче кружиться на поводке вокруг старчески прелестных
ножек Мадам Хозяйки.
По календарю еще зима, февраль, но молодой предпасхальный воздух,
льющийся вдоль побережья Ривьеры прямо из Италии, дрожит над
божественно-лазоревым заливом, над квадратным акваторием гавани, где на
якоре стоит яхта легендарного Арахиса - неряшливого старика, носатого
грека-пиндоса в больших очках с залапанными стеклами, с плохо застегнутой
ширинкой поношенных серых штанов - как говорят, самого богатого человека в
мире и собственника всего, что видит вокруг бедный человеческий глаз - и
ванны литого чистого золота в будуаре яхты, - кроме, конечно, высокой гряды
Приморских Альп, не пускающей сюда зимний холод, дожди, парижские туманы,
назревающую на Левом Берегу революцию... - таким образом, больше половины
года здесь царит мягкая, прохладная весна, светит солнышко и даже в январе,
среди влажных газонов, прямо в открытом грунте, под войлочными стволами
финиковых декоративных пальм, как бы среди вечного пасхального стола, цветут
нежные цикламены, осененные водянистым перезвоном итальянских колоколов,
доносящимся сюда из Вентимильи...
...и странные флаги над глупейшими куполами и безвкуснейшими вышками
игорного дома - казино, - где в похоронной тишине громадных,
недоброжелательно-равнодушных залов днем и ночью бегают по кругу и щелкают
по металлическим шипам костяные шарики рулеток.
Все было бы здесь хорошо, - лучше не надо! - если бы не забастовка
электриков, приближающаяся из метрополии, неотвратимая, как тень
давным-давно уже предсказанного затмения, которая вот-вот пересечет высокий
гребень Приморских Альп и траурным покрывалом сползет на весь этот сияющий
радостью и комфортом весенний мир экс-монархов и миллиардеров.
...сигналы тревоги, сигналы бедствия неслись отовсюду, ну и так далее.
У Кубика были слишком восприимчивые рецепторы и плохо работала
тормозная система. Он раньше всех почувствовал приближение тени, сползание
ее с горы. А ведь, в сущности, какой пустяк была вся эта забастовка
электриков: с четырех до семи; всего каких-нибудь три часа без
электрического тока - и то не абсолютно, потому что освещены были
электричеством собственной станции больницы, родильные дома, пункты Скорой
помощи, все медицинские учреждения, а также, разумеется в первую очередь,
громадное здание игорного дома с его могучим подземным хозяйством: дежурными
пожарными командами, нарядами вооруженной охраны, бюро тайной полиции,
сейфами, набитыми запасом резервной валюты, золота, драгоценностями и
всяческими ценными бумагами.
Ну, и что за беда, если в течение каких-нибудь трех часов в "Отель де
Пари" не будет электрического освещения? Там уже давно повсюду в
апартаментах, ресторанах, холлах и коридорах на всякий случай были
приготовлены спиртово-калильные лампы, свечи в серебряных шандалах, плошки с
таким расчетом, что в нужный миг - когда вдруг всюду, как по команде,
погаснет электричество - весь отель мягко, хотя и скупо, засветится внутри
как бы восковым церковным светом - таким теплым, живым, трепетным, а в
роскошном баре нижнего этажа, скорее похожего не на бар, а на библиотеку
какого-нибудь английского замка, с его глубокими кожаными креслами,
старинными раскрашенными гравюрами на мотивы скачек и охоты, не тесно
развешанными на матовых, темно-зеленых стенах, как будто дьявольски
элегантного, суконного, охотничьего цвета, с солидной стойкой и круглыми
столами ценного палисандрового дерева, что напоминало не только библиотеку,
но также некую респектабельную контору в старом лондонском Сити, а в этом
роскошнейшем баре, говорю я, - вдруг зашипели калильные лампы в стиле начала
XIX века, воспламеняя красное опорто в толстых, как лампады, старинных
стеклянных рюмках, поставленных на легкие кружочки прессованной японской
бумаги все с тою же голубой коронкой "Отель де Пари"...
Могло показаться, что отсутствие тока даже к лучшему: гораздо красивее,
праздничнее, таинственнее - в особенности робкие, даже как бы несколько
греховные огоньки парафиновых плошек в конце длинных, заворачивающих куда-то
гостиничных коридоров, поглощавших шаги толстой дорожкой, и уже совсем
волшебно блестела внизу в громадном холле против входной вертящейся двери
бронзовая лошадка с выставленным вперед, как медная ручка, коленом, до
золотого блеска натертая руками суеверных игроков в рулетку, верящих, что
прикосновение к ноге бронзовой лошадки на высоком пьедестале принесет им
удачу.
Однако остановились лифты, и тут уже ничего нельзя было поделать: как
бы ни был богат постоялец отеля, будь он королем нефтяного флота всего
земного шара вроде южноамериканца греческого происхождения Арахиса, все
равно ему - хочешь не хочешь - приходилось с легкой одышкой тащиться вверх
по ковровой дорожке парадной лестницы в свои апартаменты, выходящие окнами в
морской простор. Даже сама мадам Ротшильд бодро поднималась пешком по
лестнице в легком распахнутом манто из серебристо-розовых норок, всем своим
видом показывая, что ей это даже любопытно. Бывшая югославская королева,
дама бедная и сварливая, тоже делала вид, что, в сущности, ничего особенного
не произошло, хотя ее склеротические ноги порядком-таки побаливали и даже
как бы слегка потрескивали на каждой ступени. Конечно, для Кубика ровно
ничего не составляло, крутясь на поводке, взбежать на свой бельэтаж, но
животное настолько привыкло ездить вверх и вниз в зеркальном лифте, что один
лишь вид парадной лестницы, неярко озаренной канделябрами, по которой надо
было бежать наверх, перебирая лапками по жесткому ковру, привел его в
состояние скрытого бешенства. Сотни тысяч, миллионы тревожных, пугающих
сигналов возбуждали его несовершенную, болезненно-чуткую нервную систему,
вселяя в животное ужас перед какими-то непостижимыми силами, власть которых
делала бессильным даже Мосье Хозяина, - несомненно, самое могущественное
существо в мире, разумеется, после Арахиса...
Кубик смутно представил себе всех этих подлецов в старых тергалевых
костюмах, пропитанных запахом пота и ненавистной лаванды Аткинсона, которые,
где-то собравшись вместе по ту сторону горной цепи, в полутемном помещении,
молчаливые и неумолимые, приказали погаснуть яркому электрическому свету и
остановиться лифтам ровно на три часа - ни секунды больше, ни секунды
меньше, и плевать им на то, что короли, королевы и самые богатые люди в
мире - даже Арахис, даже Арахис! - в это время должны, кряхтя и делая вид,
что в мире ровно ничего не произошло, подниматься со своими породистыми
собаками по великолепной мраморной лестнице середины XIX века с
торжественными двойными спусками, как бы созданными для полонеза Огинского.
О, тягостное чувство зависимости от каких-то подлецов, думал Кубик,
чувствуя расстройство своего вестибулярного аппарата, от подлецов,
называющихся забастовочным комитетом...
...и тень упала на княжество Монако...
Стрела Зенона в каждый данный момент времени висела в состоянии покоя
над возбужденной собакой, а стало быть, в целом она - эта стрела Зенона была
неподвижна.
Ну уж!..
Впрочем, все это весьма возможно, однако лишь при условии, если точно
известно, что из себя на самом деле представляет слово "момент", не говоря
уже о таком противоестественном сочетании, как "момент времени". Таким
образом, лишь не зная, что такое время, можно себе представить неподвижно
летящую стрелу. Но... кто знает доподлинно, что такое время и как его себе
вообразить... У Кубика воображение было сконструировано на скорую руку,
весьма халтурно, в самом зачаточном виде. Это были какие-то нервные вспышки,
дающие обрывки картин и образов, ничем между собою не связанных, что
причиняло собачке дополнительные муки. Вселенная постоянно грохотала за ее
хвостом, как чугунная сковородка с многочисленными трещинами.
...сковородка Галактики...
Кубик ощущал всю опасность окружающей его вселенной, попавшей в руки
негодяев, но эта опасность - или, вернее сказать, миллионы смертельных
опасностей - была лишена зрительного или логического воплощения. Она
раздражала нервную систему. И только. Если собака была действительно
искусственная, - в чем я не совсем уверен, даже совсем не уверен! - то,
по-видимому, ее сконструировали и пустили в продажу люди определенной
социальной среды; в противном случае откуда бы у собаки взялось это как бы
врожденное презрение к бедности, ненависть ко всему хотя бы отчасти - не
скажу революционному, а просто невинно-радикальному. Эта ненависть приливала
и отливала по каким-то еще не исследованным законам. Именно в данный момент
неподвижного времени, собственно говоря, и начался бурный прилив ненависти,
и глаза Кубика налились кровью, когда он увидел из-под дивана ноги
официанта, вносящего накрытый стол. Это был новый официант, совсем недавно
устроенный в "Отель де Пари" корсиканской родней.
Актеры любят видеть своего Смердякова - в гримерном зеркале между двух
голых электрических ламп - примерно таким: опрокинутое скопческое лицо
сероватого оттенка, лакейский фрак, нервные руки в несвежих нитяных
перчатках и под черной кожей штиблет на резинках с синими матерчатыми
ушками - раскаленные мозоли, доводящие до исступления; отдаленно подобное
было и в этом официанте плюс нечто корсиканское: жгучий брюнет, заросшая
шея... Однако при наличии высокой чаадаевской лысины и бритого
иссиня-голубого рта, окруженного двумя толстыми саркастическими морщинами,
он мог бы сойти за католического священника низших степеней, понапрасну
бреющего дважды в день свою неистребимую щетину. Его третье имя было
Наполеон. Жан-Пьер-Наполеон: дань преклонения перед Императором, обязанным
семье нашего официанта своим спасением, когда вскоре после смерти Людовика
XVI Корсикой управлял генерал Паоли, человек энергичный и жестокий,
ненавидевший революцию, между тем как Наполеон Бонапарт, молодой
артиллерийский офицер, проводивший свой отпуск на родине, в Аяччо, старался
использовать все свое влияние, а также влияние членов своей семьи для
торжества новых идей. Молодой Бонапарт и генерал Паоли уже враждовали между
собой, и случилось так, что во время этой кровавой корсиканской вражды
предки официанта спасли будущего императора Франции от неминуемой смерти от
рук сторонников Паоли... Или что-то вроде этого... в результате чего
впоследствии официант получил имя Наполеона от своей семьи, которая вот уже
второе столетие плодилась и размножалась в Аяччо, в той самой узкой и
темной, как щель, типично неаполитанской улице с развешанным бельем, где
некогда в по-провинциальному большой, но нелепой и запущенной квартире
промотавшегося дворянина синьора Буонапарте, едва успев вылезти из портшеза,
отпустить носильщиков и, подобрав юбки, добраться по грязной каменной
лестнице до своей квартиры, с криками и воплями среди невообразимой
суматохи, среди ночных горшков и фаянсовых тазов, на скрипучей двуспальной
кровати красного дерева в стиле одного из Людовиков синьора Буонапарте
произвела на свет злого, крикливого мальчишку, будущего императора Франции,
умудрившегося залить Европу кровью и наделать много других гадостей. Ему-то
было хорошо: имя Наполеон как нельзя лучше подходило к белоснежной
горностаевой мантии с черными запятыми хвостиков, простертому скипетру и
драгоценной императорской короне. Все возможности красоты и величия,
заложенные в этом имени, были исчерпаны. А вот каково-то пришлось всем
другим Наполеонам, расплодившимся с его легкой руки и постепенно вконец
измельчавшим и выродившимся? В лучшем случае это были всего лишь жалкие
эпигоны. Постепенно теряя все свое величие, это некогда блестящее, кровавое
имя в конце концов стало водевильным: авторы маленьких театров с Больших
бульваров вроде "Театра де Нувоте", куда обожали водить своих подруг
приказчики, описанные Эмилем Золя, чаще всего наделяли этим именем
какого-нибудь глуповатого лакея, тайно влюбленного в свою госпожу. Я
заметил, что комплекс неполноценности в высшей степени свойствен людям
маленького роста, носящим имя Наполеон. Они всегда немного комичны, и
сознание этого постоянно держит их в состоянии скрытой ярости. Чаще всего
они в конце концов попадают в дурное общество, делаются анархистами,
становясь в надлежащее время под черное знамя Ровашоля.
Увидев Наполеона, Кубик сначала попятился к стене, а потом вдруг
стремительно выскочил из-под дивана и, утробно рыча - ему даже не сумели как
следует сделать аппарат лая, и этот аппарат часто отказывал - и, говорю я,
утробно рыча и дрожа мелкой дрожью, он, сверкая своими дьявольскими глазами,
впился в лодыжку официанта, порвал черные шевиотовые брюки и трикотажные
подштанники и слегка куснул икру Наполеона своими слабыми, совсем детскими
зубками.
В течение одного неподвижного мига они - собака и человек, - содрогаясь
от бешенства, смотрели друг другу в глаза. О, как они ненавидели друг друга!
"Ровно в 14 часов и одну минуту по астрономическому времени над Москвой
будет закрыто 74 процента солнечной поверхности".
Радио 22 сентября 1968 года.
Они были наедине в сумрачном салоне, освещенном несколькими свечами,
огни которых бесполезно отражались в огромном глазу померкнувшего
телевизора, как бы покрытом пленкой катаракты.
- Ах ты, паршивая собачонка, - прошипел приглушенным басом корсиканец,
дрожа и бледнея от негодования. - Ты посмел меня укусить? Да? Меня?
Человека? Посмел? Укусить? Так я ж тебе покажу, подлец! - И официант,
злобно, хотя и набожно бормоча: "О, санта мадонна" - стал изо всех сил
пинать ногой под диван, пытаясь попасть Кубику в самую морду или, по крайней
мере, угодить в живот и отбить внутренности; при этом Наполеон все время
оглядывался на дверь, ощерив клыки, из которых один был с золотой коронкой,
и на всякий случай улыбался мягкой отеческой улыбкой, которая в случае
внезапного появления Мосье и Мадам Хозяев могла обозначать: "Ах ты, мой
милый, нехороший песик, разве можно кусаться?.. Или ты хочешь, чтобы я
пожаловался на твое поведение Мосье Хозяину? Ай-яй-яй! Ты же знаешь,
дурачок, как это его огорчит! Смотри же у меня, будь паинькой!"
Все это происходило почти в полном молчании, как убийство кинжалом
из-за угла, не нарушая глубокой тишины этого огромного отеля; однако если бы
можно было поймать и аккумулировать все нервные импульсы, излучения и
сигналы, летящие от одной животной системы к другой, то это был бы уже не
просто шум скандальчика, а грохот новейших скорострельных батарей
тактического действия или такой брамбахер ядерных устройств, что на месте
семиэтажного "Отель де Пари" со всеми его решетчатыми жалюзи, лепными
балконами с видом на Средиземное море, - где в это время воровато шныряли
посыльные суда, а на горизонте тяжело выступал из воды силуэт утконосого
авианосца VI американского флота, - с видом на океанографический музей, где
в гигантских полукруглых окнах таинственно белели скелеты китов, и горки
старого мертвого жемчуга серебрились, как сухая рыбья чешуя, и в подземелье
в светящихся аквариумах плавали, поводя усами, морские чудовища, - в один
миг должно было возникнуть сернисто-желтое ничто с йодоформовыми краями
гангренозной язвы, неумолимо покрывая Монакское княжество... И в один миг
все бы исчезло, перестало существовать - даже те сухие наивные деревянные
кубики на веревочках, которые следовало подкладывать под оконные рамы, в
случае сквозняков - надежное старинное средство, которым до сих пор
пользовались в этом всемирном отеле, оборудованном по последнему слову
техники... А серые деревянные кубики на веревочках не научились ничем
заменить... А чем вы замените хорош
...Закладка в соц.сетях
