Жанр: Драма
Гребцы галеры
... мягкую ткань к лицу — настолько
я успел убедить себя в нереальности вчерашних событий.
Так мне ничего не приснилось! Все это было, случилось на самом деле!
Я раздулся от радости вчетверо, расправил крылья и принялся летать.
Чуть позже я даже написал по этому поводу стихотворение. Не слишком
удачное, как, должно быть, все стихи влюбленных, но в точности выражавшее мои
ощущения, испытанные тем утром.
Именно тогда я подарил тебе первого из ежиков. Принес его вместе со
стихами прямо на работу (мы дежурили в разные смены). Как же ты растаяла! Долго
держала ежика на руке, рассматривала, гладила... Не его, казалось, гладишь —
меня.
Маленькая стеклянная .игрушка долго потом сопровождала тебя повсюду,
обитая в кармашке сумки. Последующие ежи поселялись где-то дома, а этот, самый
первый (в том ли кармашке живет он сейчас?), оказался тебе особенно дорог.
В чем-то и мне. Им было проиллюстрировано еще одно признание.
Признание, острой сладкой болью сжавшее мое сердце.
Ты положила его на открытую ладошку и, серьезно глядя мне в глаза, тихо
произнесла:
— Знаешь, чего бы мне больше всего хотелось? Чтобы ты у меня был вот
так, — и захлопнула ладонь, с силой зажав игрушку в кулаке.
Я с ужасом понял, что совсем бы не прочь оказаться на месте ежика.
...Снятая с тормоза, машина дрогнула и покатилась под гору, набирая
скорость.
Ну не могу я, ну не умею. Не умею и не хочу! Не для меня это занятие —
линейные вызова обслуживать. Откровенно говоря, я их слегка побаиваюсь. Не
настолько, конечно, как линейные бригады к нашим больным попадать, но все-таки.
Вроде и руки у меня на месте, и голова не мякиной набита. Знаю немало.
Умею почти все. И тем не менее. Люси утверждает, что это проистекает от
недостатка линейного опыта.
— К нашему дураку приходишь — ты сразу его видишь.
У тебя в голове тут же — диагноз, прогноз, степень опасности. Парочка
вопросов для уточнения — и четко знаешь, что с ним делать. Нет?
— Ты права на все сто.
— А я не сомневалась. Теперь спроецируй все сказанное на линейных. У
них то же самое. Пришел, увидел, засадил. Покуда больной задницу трет, уже
карточка отписана. Это потому для тебя мука мученическая, что тебе над
непрофильными больными думать надо. А линейный не думает. Есть в башке картинка
болезни, быстренько совместил с той, что видит, — ага, совпало! Умные люди даже
термин специальный для этого придумали —
Диагноз узнавания
.
— Случаи всякие бывают.
— Разумеется. Но большая часть клиентуры все-таки обслуживается на
автопилоте. Они к одному своему больному из сотни умственные усилия
прикладывают, а ты, на соматические вызова попадая, с каждым вместе умираешь.
Для линейных инфаркт или там авто — такая же рутина, как для тебя алкогольный
галлюциноз.
Конечно, все так. Справляюсь я в итоге неплохо, один или с врачом.
Только не мое это. Когда-то, немало времени тому назад, сделало мне тогдашнее
начальство лестное предложение — перейти на реанимационную бригаду. Престижное
для
Скорой
место. Уважаемая всеми служба. Шарахнулся я в сторону, как черт от
ладана, с криком:
Умоляю, не надо!
Разинуло то начальство в изумлении рот.
Шура, — грит, — ты что! Подумай
.
Что тут думать? Я ж не на
Скорую
работать шел, а на психперевозку.
Это не я придумал ее на
ноль-три
поставить, а не у психдиспансера. В таком
вот ключе начальству и объяснил. Покачало оно головой, мол, если Бог хочет
покарать кого, то лишает его разума, да и отстало. Ну и хорошо.
А еще лучше было бы на те линейные вызова вовсе не ездить. Только эта
мечта, увы, неосуществима. Никто и не думает всерьез, что, когда в гараже
пусто, а в диспетчерской весь стол вызовами завален, старший врач будет
спокойно глядеть на единственную оставшуюся машину. Вылетим пробочкой!
Не это, так жизнь сама подкинет работы. Населению без разницы, кто там
сидит в автомобиле. Кресты на бортах, белые халаты на людях — значит, помогут
стал-быть, спасут. Ведь не откажешь, в самом-то деле! Остановишься, вылезешь,
пойдешь смотреть. Это — нормально.
Чего только не подберешь по дороге! Чаще, понятно, натыкаешься вот так,
попутно, на автоаварии и сбитых пешеходов, но попадались мне и поножовщина, и
отравление, и (не раз, кстати) роды. У моей сменщицы (кого, интересно, она там,
далеко, теперь меняет? Неужто Влада на мое место посадили?) как-то выскочил
чуть не под колеса голый мужик с жуткими ожогами по всему телу — кипящую смолу
на себя опрокинул.
Так что хочешь не хочешь, а все равно любую работу делаешь. На что
попадешь — то и лечишь. Вот и мы с Люси сегодня попали.
Стандартная ситуация, до отвращения всем знакомая — увидели машину у
соседнего подъезда и побежали отлавливать выходящих из дома медиков. Добро,
хоть сами к автомобилю подошли. А то зачастую просто звонят из соображения, что
от одного подъезда до другого ехать недолго. А диспетчер в своей постоянной
запарке не помнит, где кто находится. И едет вторая бригада в тот же дом.
Бывает, и третья — в соседний, особливо если у него адрес по другой улице
значится...
Ну, тут обижаться нам не на что. Звали не зазря. Напрасно только не
сделали этого раньше. Все, как в учебнике: бабулечка — холодная, мокрая,
липкая. Губы синие. Задыхается. Боль — за грудиной, отдает в левое плечо.
Давление низкое. Нитроглицерин под язык — без эффекта. Кардиограф (которого у
нас отродясь не было) для уточнения диагноза не требуется. И без него все ясно.
Инфаркт. Ох...
— Кардиобригаду? — тихо спрашиваю у начальницы.
— Спроси, где они находятся. У нас сейчас больничка недалеко, за часок
сами довезем.
Пошел спрашивать. Вернулся с носилками и Патриком.
— Грузим?
— Что, далеко?
— Дальше, чем больница. Да и заняты еще.
— Значит, грузим.
Обезболили. Поставили капельницу. Кислородную маску приладили. Едем,
сверкая иллюминацией. Жаль, что не летим. От городской окраины сразу
перескочили на ухабистый проселок — не разгонишься. А старушка нехороша.
Гормонов в резинку капельницы закачали солидно, но давление помалу ползет вниз.
— Адреналин заряжать?
— А дофамина нет?
— Ну, откуда, это ж не аминазин...
Бабульки — они знают. Приоткрыла невидящие глаза, шепчет:
— Сынок, я сейчас помру
— Да ты что, родимая, — пытаюсь ее успокоить, — зачем так торопишься?
Туда не опаздывают.
— Не надо, сынок. Я уж чую, срок пришел.
Спокойно так говорит, без страха. Вроде как естественное дело для нее —
с жизнью расставаться.
— Эй, бабка, — меняю тактику, — ты это брось! У тебя разрешение-то
есть?
— Какое разрешение, милый?
— Ты что, не знаешь? Указ вышел — на то, чтоб помирать, в полицейском
управлении разрешение взять нужно. На гербовой бумаге и с печатями.
Тень улыбки тронула сухие губы.
— Шуткуешь над старухой? Я уж своё отшутила.
Сердито швыряю грушу тонометра. Шестьдесят на двадцать. Остатки сердца
работать отказываются категорически. Молча показываю своей начальнице опущенный
большой палец. Мышка перескакивает на секунду к водителю — справиться, далеко
ли еще. С безрадостным видом перелезает обратно.
— Молчи уж лучше, молчи, — тихо произносит больная, — я и так все знаю.
Рат устроилась на краю носилок, проверила, хорошо ли держится
капельница в канюле катетера, открыла ее зажим, ускорив введение раствора. Тихо
гладит маленькой лапкой высохшую старушечью руку, перевитую узловатыми
сплетениями выступающих вен.
— Бабушка, милая, ты уж помирать обожди, пожалуйста. Нам бы тебя до
больницы довезти, там, глядишь, помогут. Ну сама подумай — для чего тебе на тот
свет? Да и нам неприятностей много будет.
Не врет, кстати. Человек может помереть где угодно — от собственной
постели до лужи под забором. Он имеет право быть залеченным докторами
стационара, зарезанным в пьяной драке, сбитым поездом. Ему никто не запрещает
утонуть, отравиться, захлебнуться собственной блевотиной. Но если его душа
отправится на небесный сортировочный пункт, расставшись с телом в транспорте
Скорой помощи
, бригаду замучают.
На полсуток обеспечено торчание в полицейском участке — осмотр места
происшествия (то бишь машины), протокол, дача многочисленных объяснений. Затем
разбор случая у себя на базе — со старшим врачом, на утренней конференции, в
кабинете у зама по лечебной части. После проведения судмедэкспертизы все
повторится по новой. А уж в
надлежащих выводах
администрации не извольте
сомневаться. Похоже, если просто злоумышленно зарезать человека — нервы мотать
гораздо меньше станут.
Сорок на ноль. Почему больная еще в сознании — загадка. Такого, по
идее, быть не должно. Люси продолжает поглаживать руку старушки, тихо ей о
чем-то говоря. Та делает еле уловимые движения подбородком — намек на согласие.
Выражение землисто-бледного лица спокойно. Она уже подошла к черте. Почти
неслышно отвечает мышке:
- Дочка, ты такая добрая. Я не хочу тебе плохого. Я подожду немного,
чтоб тебе из-за меня не страдать.
Последние километры я просидел как на иголках, не отпуская бабулысино
запястье, на котором почти не определялось нитевидное дрожание пульса.
Вездеход лихо влетел во двор и развернулся, скрипя тормозами на всю округу.
Патрик высыпался из машины и бегом припустил за больничной каталкой. С
грохотом мы ворвались в приемный покой. Люси заполнила сопроводительный лист с
фантастической быстротой и забегала по столу, докладывая бригаде отделения
кардиореанимации положение дел. Те, выслушав ее, поспешили к старушке.
Она, почувствовав их приближение, зашептала что-то.
— Что? — Я наклонился к больной.
— Уже больница?
— Больница, милая. Сейчас врачи тобой займутся.
— Сынок!
— Что, моя хорошая?
— Девочку береги. Не обижай ее. Девочка добрая, ласковая. Ты женат?
— Да сам не пойму.
— Ты тоже такой славный, душевный. Чем вы не пара? Сыграли б свадебку,
я на небесах за вас порадовалась бы.
Больничный персонал суетился вокруг старушки, разворачивая свою сложную
аппаратуру
— Прощай, сынок. — Окончательно побелевшая ладонь чуть приподнялась и
упала.
Всё.
Я отвернулся, не желая глядеть, как реаниматологи издеваются над
бездыханным телом. Она и так прожила на Добрых полчаса больше, чем ей было
отмеряно. Как и обещала.
Люси, с разбега заскочив ко мне на плечо, изогнувшись, вопросительно
заглянула в лицо: Как?
— Уже никак. — О том, что старушка на смертном одре пыталась нас
сосватать, я не стал упоминать, боясь в ответ услышать шутку.
— Что ж, она сдержала слово.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Стрекозы и в этом мире обитают. Может быть, не стрекозы, но существа,
здорово на них похожие. Огромные, шестикрылые, с полосатыми, как у ос,
оранжево-черными телами. В полете такое насекомое жужжит, как швейная машинка.
На речке стрекозы тоже жили особенные. Таких я больше нигде не
встречал, ни до, ни после. Маленькие, увертливые, тельце и крылья необычного
ровного темно-синего цвета с сильным металлическим отливом.
А еще там росло поразительное количество цветов. Высокие розовые башни
медвяного кипрея полыхали на гарях. В низинках выглядывали из связок зеленых
шпаг желтые и синие болотные ирисы, дразнясь пестро-крапчатыми язычками. Плыли
по воде плотные бубенчики кубышек. Сплошные заросли низкорослого шиповника
теснили со всех сторон и без того узкую тропинку.
Шиповник вечно мешает тебе пройти. Наденешь юбку — цепляется шипами.
Наденешь шорты — царапает ноги. Но красив — до обалдения. Куда там оранжерейным
розочкам...
Целуешь меня. Забавляясь, требуешь, чтобы я не пытался отвечать на
поцелуи. Не получается — мои губы сами раскрываются и тянутся навстречу.
Прикладываешь к ним палец, трясешь кудряшками, запрещая:
А тебе — нельзя!
—
пытаешься снова. Опять не могу. Хохоча, сгребаю тебя в охапку и опрокидываю на
пристроенное в тени покрывало...
Впитываешь мои ласки, как сухой песок — воду, наслаждаясь ими
неприкрыто и откровенно, целиком отдавая себя моим рукам. Губы приоткрыты, меж
зубов блуждает кончик языка. Глаза затуманены. Я, распаленный, срывающимся
шепотом рассказываю тебе — о тебе: какой я тебя вижу, как тебя чувствую, каково
мне с тобой. Ты, задыхаясь:
— Говори еще... Каждое твое слово — как поцелуй...
Обхватила колени руками. Смотришь грустно.
— Знаешь, я, кажется, ревную тебя к твоей жене.
Киваю полусогласно.
— Я и сам чертовски завидую твоему мужу. Быть рядом с тобой, иметь
возможность видеть тебя постоянно... Счастливый!
— Нашел тоже, кому завидовать! Поставь-ка себя на его место: ты на
работе пропадаешь, а супруга в это время с Сашкой обнимается...
Мотаю головой, сгоняя неприятно вцепившуюся в бороду стрекозу и
вытрясая посторонние мысли. Устраиваюсь поудобнее, отвлекаю от занятий
маникюром начальницу.
— Все-таки я не понял, какова была разумная целесообразность
использования нас в качестве вампировозки.
— А никакой. — Люси ловко подтянулась на собственном хвосте и,
перевернувшись вверх головой, изящно перепрыгнула на приборную доску, а с нее —
на капот.
—Тогда к чему?..
— Знаешь, у нас был один линейный доктор, так тот по три раза на дню на
себя психбригаду тягал. И все вызовы мотивировал одинаково:
Больной в
состоянии алкогольного опьянения
.
— С каких это пор опьянение стало поводом для вызова психиатра?
— С тех же, что и вампиризм.
— Непонятно. У нас же был совершенно спокойный пациент.
— Ну и что? По телефону, когда вызов принимают, этого не видно. Война
предполагалась, оттого нас и послали. В обоих случаях требовались не психиатры,
а мордобойцы. Так вот наши коллеги нас расценивают.
— Это еще что! Там, откуда я прибыл, нас как-то среди ночи местный
дурдом на себя вздумал дернуть. Диспетчер спрашивает:
Что у вас случилось?
А
ему отвечают:
В больнице бунт
. Тот:
В полицию обращались?
Они:
В полицию? Знаете, нам и в голову...
Ожила рация, хрипло заклекотав:
— Зенит Пауль-Борис один-девять!
— Слышим вас.
— Один-девять, по нашей прикидке вы должны быть в районе Подболотья.
— Только что проехали.
— Один-девять, срочный вызов. Что там, мы не очень поняли. Звонили
тревожно, кричали — помирает. Не исключено, что суицид. На месте разберетесь.
Вы сейчас ближе всех, опять же — профиль. Записывайте...
М-да... Покойников я за свою жизнь повидал немало. Но вот такую смерть
мне меньше всего хотелось бы констатировать.
Население озерной деревушки выстроилось в гробовом молчании полукольцом
вплотную к желтой ленте полицейского ограждения. В руках многих мужчин —
топоры, вилы, лопаты, дубины. На суровых лицах — смесь горя и злобы.
— Пошла к тростникам, чтобы прополоскать белье.
Люди, услышав страшные крики, сбежались к ней, но преступник успел
скрыться в зарослях. Поиски ни к чему не привели, — пояснял мне пожилой усталый
сержант полиции, теребя грязными пальцами вислый седой ус, желтый от табака.
- Люси быстро бегала взад-вперед по лежащей на траве папке, диктуя сама
себе карточку:
— Труп женщины, на вид двадцати пяти — двадцати семи лет, лежит на
спине близ берега в луже крови...
Лужа — огромная. Сырая земля выпила, сколько могла, предоставив
остальной крови копиться на ее поверхности черно-красно-радужной, сильно
пахнущей кислым, тягучей пленкой. Края лужи прямо-таки шевелились от обилия
жирных мух с зелеными брюшками, довольно лазавших по спекшейся корке. Им — в
радость. У них — праздник.
Интересно, а кому могут быть в радость такие вещи? Ведь получил же
неведомый злодей от этого удовольствие...
Тело буквально в клочья изрублено многочисленными ударами ножа —
грудь, бедра, живот. В особенности живот — чудовище, совершившее бессмысленное
и дикое зверство, нанесло туда не один десяток ударов. Впрочем, почему
зверство
? Зверь так не поступает — он убивает только для защиты или
пропитания.
Вглядываюсь туда, где вязкое скопление темной кровяной массы особенно
велико, — да, так и есть! Покойная была беременна. Выкидыш у нее случился
прежде, чем наступил конец.
Сглатываю отдающую железом слюну, подавляя внезапную тошноту. Шура,
держи себя в руках! Ты же профессионал все-таки. Присаживаюсь на корточки рядом
с начальницей, сую в рот мятую сигарету, надеясь отогнать липкий дух смерти,
пропитавший воздух. Мышка морщится недовольно:
— Вместо того чтобы доктору помочь, курит. Завязывай, на фиг. На вот
лучше, заполни. — Ко мне полетел сложенный пополам сопроводительный лист.
Здесь такой порядок — специальной формы для документов, подтверждающих
смерть, не предусмотрено. Медик, прибывший на констатацию, оформляет
стандартную
проводиловку
, такую же, какая отдается врачам приемного покоя
стационара при доставке туда больных.
Вношу в отпечатанные на грубой, серой, почти оберточной бумаге графы
сообщенные мне полицейским сержантом данные погибшей, время получения вызова,
номер наряда. Против надписи:
диагноз врача/фельдшера Скорой помощи
проставляю слова: смерть до прибытия Скорой
.
— Люсь, а что указывать в графе Куда госпитализирован
?
— В смысле?
— Ну, я ж не знаю, куда ее на том свете поместят — в рай или вовсе
наоборот?
Мышка глянула на меня сердито и недовольно буркнула:
— Всем невинно убиенным место в раю. А твоему поганому языку место в
помойной яме! Нашел повод для шуток! Ставь прочерк.
Поставил. Указал наши фамилии. Подал листок полисмену, старательно
заворачивающему в прозрачный пластик орудие убийства. Не нож это, кстати, а
длинная, косо заточенная столярная стамеска со сбитой железной накладкой на
желтой полированной рукоятке. Нам здесь больше делать нечего. Взяв в одну руку
начальницу, а в другую — ящик, не без облегчения поспешил к стоящему поодаль
автомобилю.
Зеленовато-бледный Патрик выбрался навстречу нам из кустов, вытирая рот
клетчатым носовым платком. Руки его тряслись так, что потребовалось с пяток
попыток, чтобы попасть ключом в прорезь замка зажигания.
Колеса с визгом провернулись на мокром песке, стукнули отброшенные
назад мелкие камушки, и мы заторопились прочь от страшного места.
— Доктор, а доктор!
— Чего еще тебе, Шура?
— А вызовочек-то, похоже, вполне профильный образовался.
— Ты о чем?
— Нормальный человек, поди-ка, такого не сотворит.
Мышка чуфыкнула устало, поскребла задней лапкой под левой лопаткой и
вздохнула:
— Знаешь, Шура, чем больше я на вас, двуногих, смотрю, тем больше
удивляюсь. Похоже, ваше самое любимое в жизни занятие — душить котят, топить
щенков и обрывать крылья насекомым.
Каждый год приходят устраиваться на
Скорую
молодые ребята и девчата,
привлеченные романтикой выездной работы. Они наслушались во время учебы баек от
тех, кто уже успел поездить, о спасенных тяжелых больных и сложных
диагностических случаях, о веселых приключениях и неунывающем скоропомощном
народе. Они молоды и любопытны, рвутся в дело, им все интересно.
Их ждут бессонные ночи, рев сирены на перекрестках, надежда и вера на
лицах озабоченно встречающих у дверей людей, заполненные суетой приемные покои.
А еще — неудобные носилки, которые тащить придется с бог знает какого
этажа на своем горбу, бессмысленные вызовы к тем, кто мог бы благополучно
обойтись таблеткой анальгина, пьяная блевотина на полу салона, нецензурная
брань и жалобы на лечение от тех, кого только что спасали, угрозы наркоманов и
смрад полуразложившихся трупов.
Я много лет тяну скоропомощную лямку и не жду нового вызова с
нетерпением, выйдя из того возраста, когда размазанные по асфальту мозги
вызывают интерес. Уже давным-давно мне это противно и скучно наблюдать. Но,
очутившись тут, на какое-то время оказался в положении той жадной до нового
молодежи, удивляясь непривычным чудесам.
А чудеса — они что? Просто рамка. А картина — все та же. Вот эта
замученная женщина — романтика? Какой вам еще романтики нужно?
Любите вы дорогу? Я так люблю. А иначе что мне делать в кабине целыми
днями? Казалось бы, обзаведись романом потолще, заляг на носилки, сверни
шинелку под голову — и читай. Не хочешь читать — спи все свободное время. Его
не так много, чтоб не использовать его с толком. Вот как начальница использует.
Я подозреваю, что в ее мягком пушистом брюшке скрыт некий потайной
выключатель, позволяющий ей, забравшись на спальное место, начинать
задрыханство, едва донеся голову до подушки. Или даже не донеся — еще в полете.
Ценное качество для выездного работника. Я, в общем-то, и сам так умею,
что естественно при моем скоропомощном стаже. Где угодно и как угодно — хоть
вверх ногами.
Но не всегда пользуюсь выпавшей минуткой. Дело даже не в солидарности с
водителем, которому тоскливо целыми днями торчать за баранкой одному, не имея
того, с кем можно почесать языком. И не в желании почесать им самому. Просто
люблю дорогу.
Пилоту — ему оно по должности положено, иначе такую профессию выбирать
ни к чему. А вот откуда это у меня — сам не знаю. Не всегда так было, кстати.
Сперва, в начале моей работы на
Скорой
, просто не до дороги было. Меня
тошнило, мутило и укачивало. Таблетки в аэропорту коробками закупал.
Потом, уже адаптировавшись, зевал от скуки, ожидая с нетерпением конца
длинных перегонов. Далее научился дрыхнуть на ходу, и рейсы стали субъективно
короче. Многие так и застревают на этой стадии. Моя первая начальница даже
подушку с собой возила. И последняя, которая сейчас сопит в перчаточном ящике,
верно, развлекалась бы таким манером бесконечно, да мешает избыточная
общительность и неуемное любопытство.
Прошло время, и я с удивлением стал замечать за собой, что не валюсь на
капот сразу, как только сдам больного. Вместо того все больше и дольше сижу,
положа ногу на ногу и закинув за голову руки, покуриваю, изредка перебрасываясь
парой-тройкой словечек с пилотом, любуюсь дорогой.
Дорога — она разная. Даже одна и та же трасса, наезженная сотнями
рейсов, всякий раз предстает в ином обличье. То она чистенькая, умытая,
розовеет в раннем, еще не рыжем, а кровянисто-темном солнышке, то пестрая от
осеннего листа, который метет острый боковой ветер в кислую слякоть. То
обрамлена полосами нежной, светлой, прохладной весенней зелени, то тонет в
снегу, падающем рваной тяжелой метелью, комьями осыпающемся с ветвей. То она
раскаленная, пыльная, слепящая отраженными гладким покрытием лучами, то
растворяется в серой туманной дымке, и дождь отскакивает от нее крупными
холодными дробинками. А ночью после дождя от луны на асфальте, как на море,
тянется к тебе лунная дорожка. Есть поверье, что пройтись по лунной тропинке —
к счастью. А она все обманывает, убегая из-под колес, дразня своей
недостижимостью...
Обрывочки мыслей о дороге то сплетаются, то расплетаются, помалу
складываясь в рифмованные строчки, Они сперва корявые, нескладные:
Если жить тебе стало трудно, если жизнь показалась убогой,
Выйди, вечером на дорогу — на дороге всегда помогут.
Чепуха какая-то. Чуть приспускаю боковое стекло, запаливаю сигаретку,
нагло пользуясь тем, что начальница дрыхнет. Мы плутаем среди мелких перелесков
по извилистой грунтовке. Запах цветущего клевера не в силах заглушить даже
табачный дым. Клевер здесь почему-то ярко-голубой, и, глядя на залитые им луга,
кажется, что это качается отражение яркого неба в спокойной воде озер.
Свет в асфальте вечернем тает,
Встанешь рядом, поднимешь руку,
И замрет грузовик у края...
Нет, не то. Не то и не так. А пахнет-то, пахнет! Совсем как дома. Лечь
бы сейчас в траву и лежать на спине долго-долго, провожая взглядом прозрачные
перья медленно плывущих облаков... Может, остановить машину да лечь? Вот просто
лечь да лежать, и гори все синим пламенем...
Пошарил за сиденьем, потом за другим, с сожалением понюхал пустую
бутылку. Отправил ее в окошко, окурок — за ней. Окурок унесло назад, он долго
катился по асфальту, рассыпая оранжевые искры. Путаница образов неожиданно
выстроилась в отчетливую картинку, будто фишки в детской мозаике, и вдруг
стихотворение предстало совершенно законченным. Словно не я его придумал, а оно
всегда было именно таким, только разорванным на кусочки, которые следовало
правильно сложить.
Я так упивался строчками, родившимися совершенно неожиданно, что не
обратил внимания на то, что мышка давно уже проснулась и, пристроившись
напроти
...Закладка в соц.сетях
