Жанр: Драма
Я - сыр
... Он собирается драться, и я
чувствую, что снова кричу:
- Этот байк. Он мой. Ты утащил его на Майн Стрит.
- Ты сумошедший. - говорит он. - Я купил его сегодня у подсана. Я
заплатил за него пятнадцать баксов.
- Врешь.
- Это ты врешь. Ты нагло врешь. Вали-ка лучше отсюда или получишь.
Я в ужасе, но хватаюсь за руль, отбрасываю портфель и дергаю байк. Это
мой байк, и я приеду на нем в Ротербург-Вермонт завтра утром, и ничего не
сможет остановить меня. Ничего. Я отталкиваю его вместе с байком, мы падаем
и нелепо возимся на земле, затем поднимаемся и продолжаем. И только слышно,
как мы сопим и хватаем воздух - поочереди. В этот момент на планете только
мы вдвоем. И теперь он толкает меня, я теряю равновесие и падаю. Ударяюсь о
землю и качусь. Он пытается бежать, держась за руль. Я подставляю ногу. Он
спотыкается и падает на бетонный поребрик. Слышен хруст костей. Надо
уходить, пока он не встал. Он шевелится и медленно встает. Я забираю байк -
он мой. Оглядываюсь вокруг, наклоняюсь и поднимаю портфель. Ему удается
достать нож, но я уже бегу с байком в направлении улицы. Оборачиваюсь, он
стоит шатаясь на ногах и держится за челюсть. Но я уже верхом на байке,
лечу. Лечу вниз по улице, не в ту сторону, куда мне нужно, без фонаря, во
мраке. Но я еду. Подо мной снова мой байк. Педали крутятся легко, и я снова
на пути в Ротербург.
------------------------------------
TAE OZK014 2155 date deleted T-A
Т: Ты звал меня. Желаешь говорить?
А: Да... Я не знаю. Я понимаю, что уже поздно, но я не могу спать. Я
спал раньше. Мне сделали укол. Но я встал. Я не могу больше спать, и больше
не хочу уколов.
Т: Мне нравится, что ты хочешь говорить со мной.
А: Я не знаю, хочу или нет.
Т: Снова вопрос доверия?
А: Да... кажется, да.
Т: В чем причина недоверия с твоей стороны?
А: В том, что я не знаю ничего о вас. Вы говорите, что ваше имя Брайнт,
но это все, что я про вас знаю. Мне неизвестно, доктор вы или нет. Доктор -
тот, кто делает мне уколы, дает пилюли - что-то вроде того.
Т: И что же объясняет тебе то, что он доктор, а я нет? Просто, потому
что он одет в белое, а я предпочитаю деловой костюм? Потому что он
распоряжается лекарствами, а я нет? Потому что он делает тебе уколы, а я,
очевидно, бездельничаю?
А: Более чем...
Т: Чем что?
А: Я думал, что в первую очередь вы психиатор, ведущий меня в прошлое,
чтобы найти и узнать обо мне все.
Т: Разве не так?
(пауза 10 секунд)
А: Да.
Т: Так в чем же сомнения, к чему это бесконечное недоверие?
А: Потому что вы всегда толкаете меня туда, где уже все известно.
Т: Не одна ли это из моих функций? Сколько раз я должен повторять, что
я всего лишь твой гид в этой части. Я не направляю тебя. Факт, что я часто
следую туда, куда ты ведешь.
А: Вы словно ищите достоверную информацию. Настораживает то, что вы
говорите о ней всегда, и она выглядит для вас важнее чего-либо еще, что есть
во мне.
Т: Бедный мальчик. Посмотри, как далеко мы зашли. От того первого
маленького ключика, коим был автобус, затем собака, к тому огромному
количеству познаний, что мы раскрыли в тебе.
А: Я знаю. И я благодарен вам за то, что я так раскрылся, но...
Т: Но что?
А: Все это не до конца. Пустоты остались. Факт, что иногда я в пустоте.
Иногда я говорю с вами, и не помню откуда я, где моя комнота в этом
помещении, или же где мы вообще. И иногда мне это кажется странным, я
отвечаю на вопросы, на которые уже много раз отвечал.
Т: Нам необходимо много раз возвращаться к одним и тем же вопросам.
Иногда ты можешь на них ответить, а иногда - нет.
(пауза 15 секунд)
А: Я устал. Мой разум устал.
Т: Ты хочешь вернуться в комноту?
А: Нет. Это странная мысль. Как минимум здесь, я понимаю, что
существую.
Т: Нам стоит поговорить немного - о том, что не расстраивает тебя. О
чем-нибудь приятном.
А: Без поиска информации?
Т: Без поиска информации.
А: Эмми. Я много думаю о ней.
Т: Мысли об Эмми - счастливые мысли?
А: По большей части. Все эти "Номера" с ней... иногда они так
просветляли меня, и она дарила мне свет. Когда эти мысли были потеряны...
Т: Твои мысли должны течь к Эмми. Те "Номера". Хорошие времена.
Говоришь, что любишь ее. И ты не хочешь вернуть хотя бы часть того, что ты
знал о вашей с ней жизни?
А: Нет, но...
Но он хотел. Еше в тот вихрь дней, когда он открывал для себя прошлое
своих родителей и их реальную ситуацию, он понял, в глубине души обвиняя и
себя тоже, что ход событий затягивает в свой водоворот и его жизнь. Он
ощущал дистанцию от других детей в школе, которая не была тем изолированным
отшельничеством, как-то беспокоившим его - скорее одиночеством, которое
можно было объяснить поразному, как что-то исключительное - даже сладостное.
Его мучило то, что он должен был скрывать от Эмми и от других все, что
обрушилось на него в те дни. Он не смел поделиться с нею ничем. Она ничего
не должна была знать, а ему хотелось сказать ей однажды: "Наша жизнь - моя и
моих родителей, это бесконечный "Номер" - для всех нас." Он был вынужден
избегать ее, и это угнетало его. Он боялся своей неспособности
сопротивляться той драме, что розыгрывалась в нем в отношении к ней:
"Смотри, Эмми, я не просто стеснительный и неуклюжий Адам Фермер. Я беглец,
гонимый жизненными сомнениями. Я - Пол Делмонт."
И он избегал ее, не звонил, ссылаясь на то, что он занят, или на то,
что мать больна. Вместе с тем его все глубже поглощала пучина тоски, потому
что он не мог дать всему этому выйти на поверхность.
"Я сожалею обо всем." - сказал однажды отец, очевидно, скрывая тоску. И
Адам не говорил с ним об Эмми, о его желании быть с ней всегда, о боязни
того, что не удержавшись он выложит ей все, что он узнал в последнее время.
Он не рассказывал отцу о своем залихватском поведении при ней, чтобы
выглядеть в ее глазах еще привлекательней.
Т: И ты ничего не говорил Эмми Херц?
А: Ничего. Никогда. До того дня...
Т: И что это за день?
В тот день зазвонил телефон, и мать сказала, что произошло то, чего она
так боялась - звонок, что снова должен был перевернуть всю их жизнь. Адам
узнал о нем, когда пришел домой поздним субботним утром после "Номера",
который они с Эмми наконец выкинули на стоянке около церкви. Но из того
"Номера" вышел пшик.
"Извини, Асс," - сказала Эмми. - "Это не лучший момент в моей жизни."
Идея была хороша, но исполнение дало осечку. Что-то было за пределами
ее контроля. Они долго не могли начать. В течении получаса перед началом
ритуала венчания машины непрерывно заполняли стоянку на огромной площади
перед церковью. Венчание начиналось в десять утра. Адам наблюдал за всеми
входящими внутрь. Каждый был подобающе одет. Целые семьи: держась за руки -
отцы, матери и маленькие дети проходили мимо Адама, пробуждая в нем
сентиментальные чувства.
Словно читая его душу, Эмми сказала: "Не уже ли это неприятно, Адам?
Ведь это так здорово однажды пожениться и иметь детей, бегающих по всему
дому." Она называла его по имени, только в самые трепетные моменты.
Он нежно коснулся ее руки, вместе с тем пытаясь глубоко скрыть порывы
своей души. Она улыбнулась ему. Ему хотелось сказать: "Я люблю тебя, Эмми."
Но он промолчал, а она, наверное, смеялась над ним в душе, острила и
называла его "Ассом". Он внезапно погрузился в депрессию. Сколько еще ему
придется держать в заперти все свои секреты от Эмми и от всех, отделяясь
бездной молчания от всего мира? И сможет ли он быть с кем-либо еще так же
близок, как и с ней?
- Так в чем же "Номер", Эмми? - спросил он, слова вышли словно из
тумана смущения и тоски.
- О-Кей. - сказала она неохотно. Она всегда удерживала идею каждого
предстоящего "Номера" до последнего момента, нагнетая драму. - Я обсасываю
предстоящее действо. - снова сказала она.
- Смотри, Асс, в нашем распоряжении около сотни машин на этой площади,
с того момента, как в церкви начнется венчание. И ты убедишься в том, что
многие из них не просматриваются. Я не знаю, сколько из них не будут
закрыты.
- И в чем же наша задача? - спросил Адам. Было прекрасное утро, ветер
ласково шевелил травинки, солнце плясало на капотах и стеклах машин,
выстроенных на площади.
- Просто. Каждый из нас берет половину машин, что на площади,
подкрадывается к одной из них, открывает дверь и залезает внутрь. При этом
нужно убедиться, что тебя не видят. Каждый прибывший находится внутри и
наблюдает за церемонией. Мы сильно не рискуем. А затем необходимо сделать
две вещи. Первое, надо включить приемник и вывернуть регулятор громкости до
отказа. Второе, рычажок дворников надо поставить на позицию "O". Затем
нужно выйти из машины и приступить к следующей.
- Не понимаю. - сказал Адам. - Моторы заглушены, приемники и дворники
работать не могут.
- Конечно же, верно. - сказала она важным голосом. - Ничего не должно
работать в машине, пока ее владелец не сел в нее и не повернул ключ
зажигания - в каждой из ста. И тогда бешено начнут взрываться приемники, а
дворники начнут скрести по стеклам. Ты можешь представить себе все их
очумелые физиономии?
- Да, - сказал Адам. Он смог себе это представить, но кое-что мешало
его воображению. Во-первых, он не настолько сошел с ума, чтобы лезть в чужие
машины. Для него все это звучало как ножем по стеклу. Во вторых, он не знал,
сколько приемников и дворников могли быть оставлены включенными в машинах их
хозяевами. Он смотрел на Эмми, на огоньки в ее глазах, и не хотел ее
разочаровывать. Но в себе он разочаровался окончательно. Он думал: "Может
отделаться от этого "Номера"? Что случится, если я покину эту стоянку
где-нибудь сзади?"
- Что случилось, Асс? - спросила Эмми встревожено.
В один отчаянный момент, он хотел слиться с ней воедино, но знал, что
это невозможно.
- Ничего. - сказал он.
И Эмми, до чего уж привычная к смене его настроений, не уточняла
деталей его замешательства. Немного погодя она сказала: "Надо идти." И они,
украдкой и не спеша, как в фильме про индейцев, пробирались через площадь,
осматриваясь и залезая в машины. Адам, забравшись в старый "Бьюик" с
откидывающимся верхом, рассеяно искал рычажок дворников, когда вместо него
там была кнопка. Наверное, он выглядел нелепо, сидя внутри.
Он осмотрелся и увидел человека, выбегающего из церкви на стоянку,
одетого в старую вельветовую куртку - уж точно не участвовавшего в церимонии
венчания. Очевидно, церковный дворник.
Адам оцепенел, подумав, что он не может рисковать, если его разоблачат.
Голос Эмми застал его где-то рядом: "Беги, Асс, беги! Нас видели!". Адам
держался за дверную ручку очередной машины и уже поворачивал ее. К нему
приближался топот бегущих ног, и он быстро ускользнул. Человек в куртке
заглядывал в машины и осматривал их снаружи. Он выглядел, как пьяный
баскетболист с мячем, и еще призывал Эмми остановиться и подойти к нему в
сею же минуту...
Эмми шустро, смазанным пятном пронеслась через стоянку к посадке
деревьев. Никто не смог бы ее схватить. Человек в куртке не смотрел на Адама
вообще. Он прошел мимо него. Адам, как ни в чем не бывало, шел через стоянку
к улице. Он уже спустился вниз по этой улице и вспомнил реплику Эмми: "Act
ochalat, alway akt a thougt elog wherever yоu are."
Они встретились, где договорились. После каждого "Номера" они
встречались на Беккерс-Дрегстор, на одном и том же месте. Эмми долго
смеялась над всей неудачной стратегией прошедшего "Номера".
- Извини, Асс. - сказала она. Она пришла раньше его и уже почти
давилась мороженым - "Шоколад с ванилью", как всегда. - Как много машин, в
которых ты успел побывать? - спросила она. - Я только в пяти, прежде чем
этот парень заметил меня. Он закричал: "Держите их!" - просто как в кино.
Все-таки было забавно...
И тогда безо всякой причины они стали хохотать с трудом держась за
животы, разозлив Хенри Саннета - продовца, ему было около шестидесяти, вряд
ли кто-либо младше сорока стал бы торговать мороженым. Адам взял у него два
ванильных молочных коктейля, и они с Эмми долго говорили о других "Номерах"
в "A", и было приятно находиться в этом магазинчике, в солнечный день.
Эмми сидела напротив него в маленькой кабинке, краснея и любя. В его душе
играло: "Она моя, разве нет? Моя!"
Затем они расстались, Адам ушел домой пообедать, хотя в его желудке все
еще плескался молочный коктейль, а Эмми пошла навестить отца в редакцию.
"Позвони." - крикнула она через плечо, когда уходила.
Адам шел домой пиная по сторонам всякий мусор. Он думал об Эмми, об
автомобильных приемниках и о стеклоочистителях. И все это ради того, чтобы
успеть к кашмару, который начался, пока его не было.
Он вошел. Мать оказалась у двери. Ее лицо было белее тумана, а глаза
потрясали мраморной окраской.
- Что случилось? - спросил он.
- Грей звонил, - сказала мать. - Тревога.
Т: О, ты видишь - ты нуждаешься во мне? Беседовать так важно.
А: Почему?
Т: Открытия, даже когда не ищешь. Ты пришел сюда ночью, не находя себе
места, никому не веря, и вдруг ты начал говорить свободно - об Эмми, и в
процессе мы очень многое открываем - тревога...
(пауза 5 секунд)
А: Возможно, я не хотел бы это открывать. Меня тошнит. Я устал.
Т: Я не думаю, что у тебя есть другой выбор в главном.
А: О чем вы?
Т: Я думаю, что ты прибыл в ту точку, на которой ты уже не можешь
задушить воспоминания, и ты даже хочешь вызвать их, ты желаешь их больше
чего-либо. Факт, что имено это привело тебя сюда в эту комноту, ночью. Это
значит, что нужно вспоминать. Воспоминания - они должны выйти наружу, они
сами проявляются. Они больше не могут гноиться в подсознании.
(пауза 8 секунд)
Т: И нет смысла в доверии чему-либо еще, важна сама неизбежность.
Познания должны выйти, ты не можешь их больше держать в заперти.
А: Знаю, знаю.
И он знал. Он знал, что познания ждали своего выхода. Они сидели внутри
и ждали, когда он выразит их, выразит их словами, и это уже было реально. Но
в то же время, он колебался. Какая-то часть его все еще сопротивлялась.
Т: Что произошло?
А: Мне надо выждать момент.
Т: Время ожидания проходит.
Он знал это, но он также знал, что Брайнт, или кто еще он там был,
сидел напротив него, выжидая, как предатель, как враг - а он теперь им и
был. Адам также знал, что Брайнт мог проявить в нем то, что ему самому было
недоступно.
Все, чем он мог помочь, это тем, что он мог найти знания о нем без
искажений - без искажений чего?
Т: Расскажи мне - расскажи мне о той тревоге, что принес вам Грей.
А: Да, я расскажу...
Он мог рассказать о том, что мать была расстроена. Ее руки незаметно
дрожжали, когда она вела его в гостиную. И еще его поразило спокойствие в ее
голосе, свежесть ее слов. Все правильно - она была расстроена, но она могла
все вокруг держать под контролем.
- Все будет хорошо. - сказала она, ее голос был тверд, словно она
командовала ему быть твердым. Адам подумал, что во все времена родители
убеждают своих детей в том, что все замечательно, когда оно, в общем-то, не
так. Но ради детей они готовы и на ложь.
- Где отец? - спросил Адам.
- У себя в офисе, заботится о мелких деталях. В ближайшие дни мы
уезжаем, Адам.
- Куда мы уезжаем? Почему? Что все это? - спрашивал он повышая тон,
желая разобраться во всем, что происходит с его матерью.
Она взяла его за руку и повела в гостиную.
- Однажды, когда-то это уже случилось, Адам. Это было похоже на пожар в
школе или на муляж бомбы. В любом случае, Грей звонил около часа тому назад.
О думает, что, возможно, наши данные обнаружены. Он не уверен и может
ошибаться, но он требует от нас бдительности.
- И что он знает?
Она раздраженно, через рот выпустила воздух.
- И это самое смешное, Адам. Вспомни, я говорила тебе, что никогда не
знаешь, где твоя игра переходит опасный предел. Конечно, Грей тоже этого не
знает. Он сказал, что один из его людей подслушал телефонный разговор, в
котором упоминался Монумент...
- Подслушивание. - "Это обсурд, - подумал Адам. - что им делать со
мной, с Эмми Херц, с "Номером" и школой, а также с моими родителями."
- Да. Управление держит под контролем определенных людей. И Монумент
был указан в разговоре. Дата была также указана - завтра. Может быть это
ничего и не значит. Возможно, Монумент, упомянутый в подслушанном разговоре,
не обязательно наш город и в нашем штате, но прозвучал именно Монумент. Грей
думает, что нет шансов быть обнаруженными. Но он считает, что мы на
несколько дней должны уехать - прогуляться, попутешествовать. Между тем, его
человек будет в городе, наблюдать за домом, проверяя некоторые
подозрительные конверты.
- Ты говорила, что нечто подобное случалось и раньше?
- Да. Дважды. Первый раз было одно из случайных совпадений.
Несколько лет тому назад наш город встречал двухсотлетие - он одним из
первых был заселен на этой территории. Был празднечный парад, большое
количество участников. Ото всюду прибыли телевизионные группы - из Бостона,
из Уорчестера, и даже из Нью-Йорка - для съемки всего этого события. Одна
телевизионная сеть планировала специальную программу о том, как маленький
городок празднует свое двухсотлетие. Сюда на неделю или на две прибыли
репортеры, операторы и постановщики. Грей думал, что нам было бы логично
уехать отсюда на две недели - государство оплачивает наше пребывание в
Майне. Две недели на берегу моря, на пляже. Но кое-что делало этот отдых
нелегким - осознание причины нашего отъезда.
- Кажется, я помню этот марш. - сказал Адам. - Я помню, что меня что-то
разочаровало. Я маршировал в большой колоне Бой-Скаутов, и вдруг мы свернули
на Майн Стрит, а потом вы с Па говорили, что в лучшие времена ходили чеканя
шаг, и это звучало, словно хлопки в ладоши.
Мать добавила:
- Все вина твоего отца, и я таила это, Адам. - в словах матери снова
слышалась печаль.
- Что было в другой раз?
- Такой же переполох. Свидетель перед Комитетом Конгресса в Вашингтоне
сказал, что он имел секретные материалы, составленные журналистом, который
давал первые показания. Он сказал, что этот журналист исчез при загадочных
обстоятельствах, и при этом на севере появился какой-то новый страховой
агент. Все это было очень неопределенно, конечно же, но Грей почувствовал,
что у нас может и не быть другого шанса. И снова, мы поехали в какое-то
путешествие. На этот раз в Калифорнию, в Сан-Франциско. На неделю. И каждый
день там были дождь, жара и холод. Тебе было только семь. Так получилось,
что те показания ничего не изменили в жизни твоего отца, но для некоторых
журналистов такая ситуация обернулась тем, что им пришлось превратиться в
агентов ЦРУ.
В дверь позвонили. Напряженная пауза его мать внезапно вздрогнула,
словно оживший труп в фильме ужасов. Ключ повернулся в двери, и отец вошел в
прихожую.
- Хорошо, Адам. - сказал он. - Ты дома. - он посмотрел на мать. - Ты
сказала ему?
В первый же момент, Адама начало тошнить от морщин на отцовском лице -
маленькие бездны, углубляющиеся в кожу.
Отец быстро прошел в гостиную.
- Смотри, - сказал он. - Мне кажется, мы можем на выходные куда-нибудь
смотаться, например, на север - сейчас самое подходящее время года побывать
там. Мы остановимся в чудесном мотеле, и может быть Старый Инн посетит нас
во время традиционного Ново-Английского обеда. - он хлопнул в ладоши сцепив
их, словно в ожидании дальнего путешествия, которое будет приятным. - Я
думаю, что можно. И, Адам, в понедельник, где-нибудь по дороге мы можем
позвонить в школу и договориться о твоем отсутствии в тот день. И у нас
будет возможность отдохнуть сегодня, в воскресенье и в понедельник. И, кто
знает, может мы задержимся и на вторник.
Отцовский голос был жизнерадостным и жаждущим. И почувствовав холодок
Адам внезапно осознал, что это правда: отец играл в игру, не веря стенам,
действуя, словно не было того телефонного звонка, принятого от мр.Грея. Его
лицо стало изможденным, а глаза осторожными и подозрительными, и блеск
энтузиазма в голосе остро контрастировал с тем, как он реально выглядел.
- Ладно, надо укладываться. - сказал он, повернувшись к матери.
Она улыбнулась, угасая.
- Я готова. Мой чемодан всегда уложен.
Отец кружился около Адама, водя руками над его плечами.
- Все будет хорошо, Адам. - шептал он. Шептал членораздельно - здесь, в
гостиной. "Что значит их разворот друг к другу?" - подумал Адам. - "Что за
шанс дает нам мр.Грей?" В первый же момент, ужас ситуации родителей стал
реальным и для него.
- Надо идти, - сказал отец. Его руки теребили плечи Адама. Пучина тоски
кипела в его глазах.
- О-Кей, Па.
Мать уже спускалась в подвал за чемоданами.
(пауза 20 секунд)
Т: Тебе нужно немного передохнуть?
А: Нет. Я хочу дойти до полного конца. Моя голова трещит, но я не хочу
пилюли. Я хочу закончить, поставить точку...
Т: Нам надо продолжить...
TAE CHAGE:
ED OZK014
------------------------------------
Мотель находится на окраине Белтон-Фолса, и я жму к этому месту. Уже
темно, и я знаю, как опасно находиться на дороге без фонаря и
световозвращателей. К тому же, я в комуфляжной куртке. Все это делает меня
невидимым. Но я весь в побоях и не хочу идти пешком. Кости бурлят от боли, я
утомлен, легкие горят, руки и ноги зябнут, но я продолжаю крутить педали.
Машины пролетают мимо, ослепляя меня, и одна сигналит - звук клаксона вопит
во мраке, но я еду. Я всего лишь в полумиле или чуть дальше от
бензозаправки, чтобы свернуть в этот мотель. И уже вспоминаю его название:
"Ret A-While Motel", и это небольшая площадь с отдельными кабинками. Мать
говорила: "Разве это не романтика?". И мы останавливались здесь. Большенство
кабинок были двухместными, но их можно было сдвинуть в домик, так что мы
могли быть вместе всю ночь. Я ложился в таком сдвинутом домике и чувствовал
себя в комфорте и безопасности, слушая отцовский храп и дыхание матери -
ритмичное, вибрирующее и напоминающее танец бабочки на ее губах.
Я вспоминаю и еду. Позади магазины и дома, и длинный торговый склад,
что проплыл мимо, словно огромный бесшумный корабль. У меня за спиной ревет
мотоцикл, проносится мимо и почти сносит меня с дороги. И, наконец, я вижу
огни заправочной станции напротив мотеля. Мои засохшие губы и я кричим:
"Ура!". Мотель близко. Я ехал так далеко, ничего не остановило меня, и
теперь уже ничего не остановит. Ночью я буду спать в кабинке, в которой я
останавливался в последний год с матерью и отцом, и снова буду в тепле и
безопасности, думая о них. А завтра я встану, и приеду в Ротербург-Вермонт.
Он через реку отсюда.
Мотель не освещен. Вывеска не горит. Она качается на ветру. Кабинки
имеют запущенный вид. Мотель закрыт на зиму, словно мороженое в морозильной
камере. Я осматриваю кабинку, отведенную под офис - она также заброшена. Я
оставляю байк и захожу в нее. Дверь легко поддается. Она не закрыта на ключ.
Я толкаю ее, открываю и запах спертого пространства бьет в ноздри, вонь
какого-то старья висит в воздухе. Свет уличных фонарей проецируется окнами
на стены и на пол. Два кресла - одно на другом в неприличной позе. Стол
завален бумагами, книгами и всяким хламом, словно кто-то злобно расшвырял
все. Меня интересует, который час, и где еще я смогу остановиться на ночь.
Голова пульсирует, и тело жаждет отдыха. Не помешали бы и лекарства, чтобы
побыстрее уснуть.
Я ставлю оба кресла на пол, сажусь в одно из них, а на другое кладу
ноги и какое-то время отдыхаю - прямо в одежде. Поразительно, как много
здесь изменилось за один лишь год - кабина выглядит или скорее кажется
заброшенной уже много лет. Я думаю о том, как быстро проходит процесс
разложения, и содрогаюсь. Вспоминаю о пилюлях и тысячу раз жалею о том, что
не взял их с собой. В голову приходят истории про токсикоманов,
пристрастившихся к лекарствам. Они крушат витрины магазинов и кого-нибудь
убивают не справляясь со своими внутренними проблемами. И я начинаю понимать
их. Именно в эту минуту я многое могу отдать за то, чтобы лечь в постель.
Пилюли действуют магически и успокаивают.
Шорох ломает тишину. Кто-то снаружи, около байка. Я спускаю ноги и
выхожу наружу, ноги не слушаются - они затекли.
Маленькая собачка - коккер-спаниэль, резвая и подвижная. Она обнюхивает
переднее колесо байка. Я не боюсь кокер-спаниэлей и выхожу наружу. "Ну,
давай, вали отсюда." - говорю я. Собака какое-то время обнюхивает меня и
уходит прочь, виляя обрубком хвоста.
Через дорогу от меня работник заправки - подросток с длинными черными
волосами, лежащими на плечах. Он заправляет машину. Я хочу быть похожим на
него: иметь такую же работу, хорошо выполнять ее, копить деньги к концу
недели и ухаживать за девочкой, похожей на Эмми. Я завидую ему, хотя с ним и
не знаком. Представляю себе его друзей, семью, и меня снова мучает чувство
одиночества. "О-Кей," - говорю я себе, - "Рваное дерьмо жалости не подлежит.
Да будет тебе."
Поднимается ветер, и я снова мерзну. Отворачивась от заправочной
станции, что через улицу. Ветер метет дорожку к офису, и я знаю, что мне
нужно: немного перекусить, вернуться и спать. Я могу улечься в комноте и
подпереть креслом дверную ручку, чтобы никто не вошел, и спать всю ночь. И
тогда завтра я, свежий и отдохнувший, проделаю последние неско
...Закладка в соц.сетях
