Жанр: Драма
Луговая арфа
..., веселясь от этой мысли. - Я полагаю, что именно все
эти деньги и стали причиной того, что Верина слегла, - не унимался он.
Долли нахмурилась:
- Все это их поведение, такое мерзкое и отвратительное, не имело ни капли
смысла. Они были настолько взбешены, что, казалось, были готовы убить нас, хотя
я и не понимаю, за что и какое отношение имеет ко всему этому Верина - ведь она
знала, что мы оставляем ее в покое и уходим. Я даже записку оставила, но если
она больна, если это так, господин судья, то ведь мы об этом не знали!
- Не знали! - поддержала Кэтрин.
- Да, с ней не все в порядке, так оно и есть, но Верина не та женщина, чтобы
слечь от какой-нибудь пустяковой болячки, что не лечится аспирином. Я помню,
когда она затеяла переустройство кладбища, чтобы воздвигнуть что-то вроде
мавзолея себе и всем Тальбо, и одна из дам подошла ко мне и сказала, ну не
ненормальная ли эта Верина Тальбо, раз носится с этой идеей поставить себе такое
надгробие, нет, сказал я, нет! Единственно, что ненормально в этой истории, я
сказал, было то, что Верина затеяла потратить деньги на эти вещи при том, что
сама она ни на йоту не верила, что вообще когда-либо умрет.
- Мне не совсем нравится, как вы говорите о моей сестре, - вежливо напомнила о
своих родственных связях Долли. - Она много работала и заслужила то, что она
хочет для себя. Во всем происходящем есть и наша ошибка, и мы подвели ее, и нам
не место в ее доме.
Хлопковая жвачка во рту Кэтрин пришла в движение:
- Долли, ты ли это! Или ты стала лицемеркой?! Судья наш друг, и почему бы тебе
не рассказать, как Та Самая и тот маленький еврей украли наше лекарство!
Судья обратился к нам за переводом того, что промямлила Кэтрин, но Долли
сказала, что слова Кэтрин всего лишь чепуха и вздор, не стоящие того, чтобы их
повторять, и, решив покончить с темой, спросила судью, как освежевать белок.
Кивнув задумчиво, он повел взглядом вокруг нас, скользнул мимо нас, затем вверх,
высматривая что-то в объятой голубым небом, нежно ласкаемой ветерком листве.
- Вполне может быть, что ни для кого из нас нет места, если только мы не знаем
втайне, что все-таки оно есть, это место, - где-то, и, если мы находим его и при
этом жизнь пролетает мгновенно, но мы все равно находим его, - тогда мы вправе
считать, что на нас снизошло благословение. А место это - ваша обитель, - сказал
судья, слегка дрожа от волнения, так же дрожа, он произнес еще одно: - И моя...
Тихо и незаметно день перешел в вечерние сумерки. Легкий осенний туман с речки
пополз, крадучись, сквозь деревья, а вокруг бледного солнца образовался легкий
дымчатый ореол - дальний предвестник зимы.
Но судья не собирался покидать нашу компанию:
- Две женщины и мальчик?! Одни в лесу, во власти ночи? И Джуниус Кэндл со своими
дурнями и неизвестно какими намерениями в голове! Нет уж, я остаюсь с вами!
Из всех нас наверняка именно судья Кул чувствовал себя на своем месте, в своей
тарелке здесь, на дереве. Было приятно видеть те перемены, которые вдруг
произошли в нем за последний час: он почувствовал себя снова мужчиной, а не
дряхлеющим пенсионером, более того, он почувствовал себя защитником. Он
освежевал белок своим перочинным ножом, тогда как я натаскал сучьев и подготовил
костер на земле под деревом для нашей сковороды. И затем судья самолично занялся
приготовлением ужина. Долли открыла бутылку с вином: оправданием послужило то,
что становилось довольно прохладно.
Блюдо из белок получилось весьма вкусным, их мясо было нежное, и судья, видя
наше одобрение, гордо заявил, что нам следовало бы отведать жареного сома в его
исполнении. Затем мы выпили вина в тишине, и запах листьев и дыма, исходящий от
догорающего костра, будил в нас воспоминания об осенних деньках нашего прошлого,
и нет-нет да и вылетал у кого-нибудь из нас глубокий вздох. В глиняном кувшине
плясал огонек свечи, а вокруг нас сквозь черные ветви завертелся беспорядочный
хоровод мотыльков. Затем, как-то внезапно, мы вдруг почувствовали чье-то
постороннее присутствие в кромешной безлунной беззвездной тьме - нет, мы не
слышали даже, как шелохнулась листва под ногами незнакомца, мы просто
почувствовали, что он или оно рядом.
- Кажется, кто-то или что-то здесь есть, - прошептала Долли, выражая наше общее
мнение.
Судья схватил свечу, ночная мелочь поспешила подальше от пляшущего огня свечи, и
где-то на верхушке дерева снежная сова тяжело порхнула в темноту.
- Кто там?! - грозно, по-солдатски спросил судья. - А ну-ка, отвечай, кто там?!
- Это я, Райли Хендерсон, - донеслось из темноты.
Да, это был Райли Хендерсон собственной персоной. Он отделился от темных
деревьев, и его вздернутое вверх, насмешливое, ухмыляющееся лицо было искажено в
дрожащем свете свечи.
- Я лишь пришел посмотреть, как вы тут. Надеюсь, вы не в обиде на меня: я ни за
что никому бы не сказал, где вы, если бы знал, из-за чего поднялась вся эта
шумиха вокруг вас.
- Никто не винит тебя, сынок, - сказал судья, и я вспомнил, что именно судья Кул
защищал Райли в его борьбе против Хораса Холтона - родного дяди Райли: между
судьей и Райли уже установилось взаимопонимание. - А мы как раз наслаждаемся тем
прекрасным вином, которым нас угостила мисс Долли, я уверен, что мисс Долли с
удовольствием примет тебя в нашу компанию.
Кэтрин запричитала, что на дереве нет места - еще одна унция лишнего веса и
доски рухнут, сказала она. Но, так или иначе, мы подвинулись поближе друг к
другу, давая место и для Райли, который не успел влезть к нам и устроиться
поудобнее, как Кэтрин схватила его за волосы:
- А это тебе за то, что ты целился в нас сегодня утром, хотя я тебя
предупреждала не делать этого, а это, - с этими словами она дернула Райли за
волосы еще раз, четко цедя слова: - А это тебе за то, что ты навел на нас
шерифа.
В этой ситуации Кэтрин показалась мне совсем несносной в своем нахальстве, но
Райли все было нипочем: он лишь вполне добродушно мычал в ответ, что она могла
бы найти кого-нибудь более достойного для подобной нахлобучки прямо перед сном.
Потом он рассказал, что городок взбудоражен, как растревоженный пчелиный улей, и
немалую роль в этом сыграли преподобный отец Бастер и миссис Бастер. Миссис
Бастер просто сидела весь день у парадного входа в свой дом, выставив на
обозрение горожанам свою шишку на голове. Шериф Кэндл, по словам Райли, уговорил
Верину подать официальное заявление в полицию на получение ордера на наш арест
по поводу того, что мы якобы украли собственность, принадлежащую ей.
- А насчет судьи у них тоже появилась идея, - продолжал Райли. - Они задумали
арестовать вас за нарушение общественного спокойствия, а также за то, что вы
препятствовали отправлению правосудия, - это то, что я слышал, и еще, мистер
Кул, наверное, мне не следовало бы говорить вам об этом, но по дороге в банк я
встретил вашего младшего сына Тодда и спросил его, что он собирается предпринять
по поводу возможного ареста его отца, и тогда он сказал, что ничего он делать не
будет, он сказал, что они все знали, что что-нибудь дурное да и произойдет с
вами и что вы сами напроситесь на неприятности.
Нагнувшись, судья Кул задул свечу - казалось, тем самым он хотел просто скрыть
выражение своего лица от нас, и в темноте кто-то из нас заплакал - это была
Долли, и ее плач явился для нас чем-то вроде тихих уз любви и сострадания друг к
другу, невидимой нитью, охватившей нас как бы по кругу и привязавшей нас друг к
другу. Судья Кул мягко произнес:
- А когда они придут, нам нужно быть наготове, - теперь слушайте меня...
Глава 3
- Мы должны хорошо знать нашу позицию - это основное правило. Следовательно, вопервых:
что нас свело вместе здесь? Неприятности? Да. У мисс Долли и ее друзей
неприятности, у нас с тобой, Райли, неприятности. Наше место здесь, на дереве,
иначе мы бы не оказались здесь. - Долли успокоилась при уверенном спокойном
голосе судьи, а тот тем временем продолжал: - Сегодня утром, когда я отправился
в этот поход на стороне шерифа, я был уверен, что моя жизнь прошла не связанной
ни с чем и ни с кем - абсолютно без следа. А сейчас, я полагаю, что все-таки мне
повезло. Кстати, мисс Долли, помните те года, еще когда мы были детьми, я помню
вас, чопорную и краснеющую всякий раз, когда вы проезжали в фургоне вашего отца,
и вы тогда не слазили с него, чтобы мы, городская ребятня, не увидели, что на
вас нет обуви.
- У них-то обувь была, у Долли и у Той Самой, а вот у кого не было обуви, так
это у меня, - вмешалась Кэтрин.
- Все те годы, что я вас видел, я не знал вас, мы были чужие во всем, я не
понимал вас, но сегодня я впервые увидел, кто вы, - вы - личность и в вас есть
что-то языческое.
- Языческое? - переспросила Долли, встревоженная, но заинтригованная.
- Да, да - вы личность, личность, которую невозможно оценить просто на глаз.
Личности воспринимают нашу действительность такой, какая она есть, со всеми ее
недостатками, со всеми ее противоречиями, и они всегда навлекают на себя
неприятности. Мне же никогда не следовало бы быть судьей, ибо, находясь на этом
посту, я часто принимал не ту сторону, какую бы следовало, - закон не допускает
никаких отклонений от стандартных рамок - помните старого Карпера, того самого,
что ловил рыбу здесь, на этой реке, в плавучем доме-лодке? Его выгнали из города
за то, что он хотел жениться на той малолетней черной красавице - кажется,
теперь она работает у мистера Постума, - но тогда она любила его, надо было
видеть, как она любила его, надо было видеть, как я видел, когда ловил рыбу: как
они были счастливы вместе! Для него она была тем... тем... кем никто никогда не был
для меня, например - для него она была единственным человеком на свете, от
которого он ничего не мог скрыть. Но, черт возьми! Если бы он все-таки женился
на ней, шериф должен был бы арестовать его, а я должен был бы судить его. Иногда
я представляю в моем воображении, что все те, кого я когда-то признал виновными,
приходят ко мне и признают меня виновным: вот поэтому-то, может быть отчасти, я
хочу хотя бы перед смертью принять именно ту сторону, быть на правильной
стороне.
- Вы теперь как раз на той правильной стороне, Та Самая и тот еврей...
- Тихо, - сказала Долли.
- Единственный человек на свете... - Райли был все еще под впечатлением от
рассказа судьи про старого рыбака и его любовь. В его голосе сквозила просьба
рассказать о той любви еще.
- Я имею в виду, что всегда нужен человек, которому ты можешь рассказать все без
утайки. Мы ведь всю жизнь прятали самих себя... Но так и не упрятали - и вот мы
сидим здесь, пятеро дураков, на дереве, хотя для нас это большое счастье, если
только мы знаем, как воспользоваться им: это же здорово, нам больше не надо
думать о том, что мы из себя представляем на людях, - мы свободны быть тем, кто
мы есть на самом деле. Если б нам знать, что нас никто отсюда не погонит... эта
неопределенность, что все еще сдерживает нас, заставляет нас скрывать себя... В
прошлом я все-таки открывался для незнакомцев - людей, что вскоре исчезали,
сходили на следующей станции, - все они, если собрать их вместе, составили бы в
сумме того самого человека, но я нашел-таки его, того человека, здесь - это вы,
Долли, ты, Райли, все вы... с дюжиной разных лиц... вы все так многогранны.
- Но у меня не дюжина лиц, - прервала судью Кэтрин. Долли это замечание ее
подружки не понравилось: если не можешь нормально поддержать разговор, то, может
быть, лучше отправиться спать?
- Но мистер Кул, - сказала Долли. - Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду,
когда говорите нам, что нужно раскрыться, - нам что, нужно рассказать друг другу
свои секреты?
- Секреты? Нет... нет... - сказал судья, зажигая свечу. В дрожащем отблеске свечи
его лицо неожиданно показалось жалким и несчастным: мы должны помочь ему, как бы
говорило, умоляло выражение его лица. - Поговорим о ночи, посмотрите - луны-то
не видно... Знаете, о чем мы говорим, не имеет большого значения, но как мы о том
говорим, вкладываем ли в наши слова всю нашу душу, принимаем ли мы сказанное со
всей душой - вот что важно. Моя жена Ирен была замечательной женщиной, мы могли
бы делиться друг с другом всем, что у нас в душе накопилось, но все же, увы,
ничто нас не сближало - мы существовали как бы врозь. Она умирала у меня на
руках, и перед ее смертью, наконец, я осмелился спросить ее - счастлива ли ты
была со мной, Ирен, сделал ли я тебя счастливой? Она пробормотала: "Счастлива...
счастлива... счастлива..." - Какая двусмысленность была в ее словах, и до сих пор я
не могу сказать, говорила ли она "да" или это было последнее эхо от моих слов в
ее устах... Если бы я знал ее лучше, может быть, я бы знал точно, что она имела в
виду... Мои дети... Увы, я не вижу их уважения к себе: я хотел их уважения, хотя бы
их уважения, как к отцу... Но, увы, такое ощущение, словно бы им известно что-то
постыдное обо мне... и, по-моему, я знаю, что именно... Я скажу вам это. - Его
глаза, сверкающие, как грани алмаза при отсвете свечи, пробежали по нам, как бы
проверяя, сочувствуем ли мы ему, готовы ли на искренность. - Пять лет назад,
может шесть, я сел в поезде на место, на котором до меня путешествовал какой-то
ребенок, и этот ребенок оставил какой-то детский журнал. Я взял его от нечего
делать и стал просматривать, и там, в конце журнала, я увидел адреса детей,
которые хотели бы переписываться с другими детьми. Там был адрес одной девочки с
Аляски, ее имя я помню как сейчас - Хитер Фолс. Вскоре я послал ей открытку,
простенькую, и это было так приятно для меня. Она ответила мне сразу: это было
письмо, что потрясло меня! Это было очень умное описание быта и жизни на Аляске
- очаровательное описание овцеводческой фермы ее отца, описание северного
сияния. Ей было всего тринадцать, и в конверт она вложила свою фотокарточку - не
сказать, что красавица, но очень доброе и умное лицо. Я прошелся по всем своим
старым альбомам и нашел-таки свою фотографию, на которой мне всего лишь
пятнадцать лет, во время рыбалки, с форелью в руке. Фотография выглядела почти
как новая, и я написал ей письмо в ответ, словно я это тот мальчик с рыбой в
руке. Я описал ружье, что мне подарили на Рождество, о том, как ощенилась наша
собака и какие имена мы дали щенкам, рассказал о странствующих циркачах,
посетивших наш городок. Представьте, как волнующе и весело для старика моих лет
вновь стать подростком и иметь подругу сердца на Аляске. Позже она написала мне,
что влюбилась в одного парня из местных, и я почувствовал настоящий укол
ревности - совсем, как молодой... Но мы остались друзьями, а два года спустя после
начала нашей переписки я написал ей, что собираюсь поступать на юридический
факультет университета, она прислала мне золотой самородок - по ее словам, он
должен был принести мне удачу. - С этими словами судья пошарил в кармане и
выудил оттуда нам на обозрение тот самый самородок - и мы как бы почувствовали
присутствие этой девочки среди нас - Хитер Фолс, словно этот благородно
сверкающий маленький слиток был частицей ее сердца.
- А что же здесь постыдного? - удивилась Долли. - Вы ведь лишь составили
компанию одинокой девочке на Аляске. А там лишь снега.
Судья Кул сжал в кулак руку, и самородок исчез в его ладони.
- Да не то чтобы они упоминали мне об этом случае... просто как-то ночью я
услышал, как мои сыновья и их жены обсуждали между собой, что со мной делать...
Наверняка они отследили мои письма и прочли их - ящики в моем комоде не имеют
замков, с чего бы в собственном доме запираться, - и они нашли письма... И что они
подумали... - Судья слегка шлепнул себя по голове.
- Я тоже как-то раз получила письмо. Коллин, налей-ка мне попробовать, - сказала
Кэтрин, указывая на бутыль с вином. - Да, именно письмо. Один раз. Оно у меня до
сих пор сохранилось где-то, и я все до сих пор думаю, кто же мне его написал?
Знаете, что было там: "Привет, Кэтрин, приезжай в Майами, и мы поженимся. С
любовью, Билл".
- Кэтрин, мужчина предложил тебе брак, и ты мне никогда об этом не говорила?!
Кэтрин пожала плечами:
- Вот и судья говорит, что мы ничего друг другу не говорим. Кроме того, знавала
я несколько таких по имени Билл - никто из них не стоил того, чтобы за них
выходить замуж. Но что меня до сих пор волнует, так это - кто же из этих Биллов
написал мне ту писульку? Просто интересно, поскольку это первое и последнее
письмо в моей жизни. Это мог бы тот Билл, что покрыл мою крышу, но тогда я уже
была старой. Тот Билл, что распахал мне сад - это было аж в 1913, хорошо
управлялся с плугом. Был еще один Билл, что починил мне курятник, он потом
устроился куда-то, вот он-то, наверное, и написал мне письмо. Или же другой
Билл, а нет - то был Фред. Какое вино хорошее, Коллин.
- Наверное, и я глотну, - сказала Долли. - А то Кэтрин уж слишком меня...
- Хммм, - неодобрительно отозвалась Кэтрин.
- Если бы вы говорили помедленнее или жевали бы поменьше, - судья Кул полагал,
что Кэтрин жует табак.
Тем временем Райли как-то отделился от беседы, он сидел, сгорбившись,
всматриваясь в темноту, где пронзительно вскрикивала какая-то пташка.
- Вы немного не правы, судья, - сказал он.
- А в чем же, сынок?
На лице Райли прочитывалось беспокойство.
- Когда вы говорите о том единственном человеке и проблемах... У меня нет никаких
проблем. У меня нет никаких неприятностей. Я ничто, и у меня ничто. Я все думаю,
а что мне осталось? Охота, машина, дурака повалять? И меня страшит эта мысль:
неужели это все, что мне отведено?! Еще: у меня нет чувств, кроме тех, что я
питаю к своим сестрам, - но это не то совсем... Вот, к примеру: я водился с одной
девушкой из Рок Сити почти год. Где-то неделю назад на нее что-то нашло, и она
спросила, где твое сердце, Райли, еще она сказала, что если я ее не люблю, то
она скоро помрет. Ну я и остановил машину прямо на железнодорожном полотне и
сказал, ну что ж, давай посидим здесь, а полуночный экспресс подойдет минут
через двадцать... Так мы и сидели, не отводя глаз друг от друга, и я не чувствовал
ничего, кроме...
- Тщеславия? - подсказал судья.
Райли не стал отрицать:
- Может быть. Более того, если бы мои сестры были достаточно зрелы и способны
заботиться о себе сами и захотели сотворить подобное, я бы спокойно дожидался
этого экспресса вместе с ними на рельсах.
У меня от этих слов даже кольнуло в животе, ведь я-то хотел признаться ему в
том, что он для меня являлся всем, кем я хотел быть сам.
- Вы вот уже сказали о том единственном человеке. А почему бы и мне не подумать
о ней, как о том человеке? Я хотел бы принять ее за того человека, но суть в
том, что нужно ли это мне - здесь, наверное, все зло во мне. Может быть, если бы
я был другим, если бы я мог думать еще о ком-то, быть привязанным к кому-нибудь
так, как вы говорите, судья, я бы что-нибудь бы и предпринял: знаете, я бы купил
тот кусок земли на Парсон Плэйс и застроил бы его с выгодой - но не сейчас!
Может, мне надо просто остепениться, кто знает...
Ветер тихо теребил листочки и, играя с ночными облаками, расчистил от них небо,
и звездный свет хлынул в образовавшиеся бреши: и наша свеча, словно испугавшись
неожиданного светового напора, ниспосланного ночным небом, упала на землю и мы
увидели, там, над нами, уже по-зимнему бледную тускловатую луну, похожую на
снежный ломоть, и вся живность неподалеку и вдали от нас оживилась при ее
появлении - где-то затрещали лягушки, где-то громко вздохнула рысь. Кэтрин
развернула стеганое одеяло, настаивая на том, чтобы Долли завернулась в него, а
сама прижалась ко мне, тесно обхватив меня обеими руками, и принялась почесывать
мои волосы, пока я, умиротворенный движениями ее пальцев, не затих сладостно в
ее объятиях.
- Тебе холодно? - спросила она, и я притиснулся еще ближе к ней - ее тело было
мягким, уютным и теплым, как старая наша кухня.
- Сынок, я бы сказал, что ты, во-первых, не с того начал, - проговорил тем
временем судья Кул, поднимая ворот своего пиджака. - Как мог бы ты быть
привязанным к той девушке, если ты не можешь испытывать хоть какие-то чувства
даже к листочку на этом дереве?
Райли, с охотничьим интересом вслушиваясь в тихий рык рыси в глубине леса,
сорвал листок с ближайшей ветви. Еще один листок, опадая, попал в руки судьи. И
в его руках он как будто бы приобрел какой-то свой потаенный смысл. Мягко
прижимая листочек к своей щеке, он проговорил:
- Мы говорим о любви. Лист, горсть семян - начните с них, и вы познаете, что
значит любить. Сначала просто лист, просто дождь, затем должен появиться ктонибудь,
кто узнал бы от тебя ту тайну, что рассказал тебе тот лист... тот дождь...
Это совсем не легкий процесс, познать это... может, потребуется вся жизнь - как у
меня, и все равно у меня не получилось: я лишь знаю теперь правило этой
премудрости - любовь - это цепочка из колечек симпатий и привязанностей, так же,
как и природа, это цепочка из множества...
- Тогда я бы сказала, что я любила всю жизнь, - откликнулась Долли и поплотнее
укуталась в одеяло. - Нет, я совсем другое имела в виду. - Она немного замялась,
подыскивая нужное слово. - Я никогда не любила мужчину, можно сказать, что и
возможности у меня такой не было... кроме папы. - При этих словах Долли смутилась,
сделала паузу, словно полагая, что уже и так сказала слишком много, затем,
собравшись с духом, продолжила: - Но я любила другие вещи. Розовый цвет,
например, когда я была еще ребенком, у меня был всего один цветной карандаш, и
он был розовым, и рисовала розовые деревья, розовых котов, тридцать четыре года
я жила в розовой комнате. А еще у меня есть сундук, где-то там, на чердаке,
сейчас, знаете, я должна попросить Верину, чтобы она мне его отдала, ведь там
мои первые любимые вещи - сушеные пчелиные соты, старое гнездо шершня, другие
разные вещи - высохший апельсин, яйцо сойки. Когда я их собирала, я была полна
любви, любви к этим вещам, и все во мне пело, как поют птицы... Но лучше не
показывать своих чувств на людях - ведь для кого-то это даже обременительно, это
делает людей, не знаю, почему, несчастными... Верина укоряет меня за то, что я
якобы прячусь по углам, но я боюсь, что я напугаю людей, если вдруг они увидят,
как они мне интересны, что я в самом деле думаю о них. Помните жену Пола
Джимсона? После того как он заболел и не мог больше разносить почту, она сама
принялась выполнять его работу... Боже мой, маленькая бедняжка с огромным мешком
за спиной... Как-то раз зимой, днем, а было очень холодно, она подошла к нашим
дверям, и я видела, что у нее ужасный насморк и слезы от холода ручьем текут из
ее глаз. Она вручила мне бумаги, а я сказала ей: подожди, постой, возьми мой
носовой платок, вытри свои глаза, и все, что я хотела этим сказать, было лишь
то, что мне ее жаль и что я люблю ее, - я взяла да и провела этим платком по ее
лицу - и что вы думаете? - она вскрикнула и помчалась прочь от меня. И с тех пор
она не заходит к нам, чтобы положить почту у дверей, - она просто швыряет ее
через забор!
- Жена Пола Джимсона! Нашла, о чем так горевать! Дрянь она такая! - сказала
Кэтрин, ополаскивая рот остатками вина.
- У меня вот есть чаша с золотыми рыбками, но только из-за того, что я люблю
рыбок, я не могу любить весь белый свет. Любовь - это сплошная путаница. Ты
можешь говорить все, что ты хочешь, но часто это лишь вредит людям, и все, что
ты кому-то взял да и выдал, - лучше забыть. Людям следует все держать в себе.
Все то, что у тебя там, в глубине твоей души, - это лучшая часть в человеке, а
что же останется в человеке человеческого, если он выплескивает свои тайны
наружу?! Судья сказал, что мы здесь, на дереве, из-за того, что у нас какие-то
неприятности. Чепуха! Мы здесь по очень простой причине: одна из них - это
дерево наше и другая - Та Самая и тот еврей хотели украсть то, что принадлежит
нам; третья причина - все вы здесь потому, что хотите быть здесь: та самая,
глубинная часть нашей души приказала нам быть здесь, но ко мне это не относится
- я предпочитаю крышу над головой, Долли-дорогуша, поделись частью своего одеяла
с судьей - уж очень сильно он дрожит, как будто мы здесь Хэллоуин празднуем.
Долли застенчиво приподняла край одеяла и кивнула судье воспользоваться им.
Судья был человеком отнюдь не застенчивым и тут же юркнул в тепло одеяла. Райли
остался в одиночестве, он сидел сгорбившись, как несчастная сирота.
- Ныряй сюда, твердолобый, можно подумать, тебе здесь не холодно, - приказала
Кэтрин, предлагая ему примоститься возле ее правого горячего бока - слева уже
разместился я.
Поначалу казалось, что ему не хотелось попасть под крыло Кэтрин: может быть, он
учуял, что пахла она как-то не так, то ли просто посчитал, что не по-мужски все
получится, но я подстегнул его - давай, Райли, лезь к нам, так даже теплее, чем
под одеялом. И после некоторой паузы Райли все же присоединился к нам. На
некоторое время среди нас воцарилась тишина, и я подумал, что все отошли ко сну.
Но вдруг почувствовал, как напряглось тело Кэтрин.
- Меня осенило, я теперь знаю, кто мог бы написать такое письмо: Билл Никто! Это
Та Самая написала, вот кто! Это так же точно, как мое имя Кэтрин Крик! Точно!
Она наняла какого-то ниггера в Майами написать мне это письмо, чтобы я тут же
отвалила туда и никогда не возвращалась! - Кэтрин торжествовала - загадка всей
ее жизни была раскрыта.
Долли вяло откликнулась на догадку Кэтрин, сонным голосом она сказала:
- Тихо... молчим... спим... нам нечего бояться... с нами мужчины, что могут защитить
нас...
Одна из веток отошла под ветром, давая ход лунному свету вовнутрь нашего
убежища, и в слабом свете я увидел, как судья тихо взял ее руку в свою. Это было
последнее, что я видел той ночью.
Первым проснулся Райли. Он тут же разбудил меня. На небе все еще догорали
последние три звездочки, на листьях собралась роса, где-то уже порхали, радуясь
новому солнцу, дрозды. Райли поманил меня за собой, и мы тихо скользнули с
дерева. Храпящая во все легкие Кэтр
...Закладка в соц.сетях
