Жанр: Драма
Другие голоса, другие комнаты
...колько слов (сын, дай, мяч, пить), чуть-чуть шевелить головой (да, нет) и
одной рукой уронить теннисный мячик (сигнал просьбы). Все удовольствие, всю
боль он выражал глазами, и глаза его, как окна летом, редко бывали закрыты -
всегда глядели, даже во сне.
Айдабела дала ему нести ведерко с червями. Через поле тростника, узкой
тропинкой в гору мимо негритянского двора, где голый ребенок гладил
маленькую черную козу, по аллее черемухи пришли в лес.
- Наклюкаешься от нее, как чижик, - сказала она про черемуху. - Дикие
кошки, жадины, так напиваются, что всю ночь вопят... Послушал бы ты их -
орут, как ненормальные, от луны и черемухи.
Невидимые птицы, листьями шурша, шныряли, пели; под невозмутимой сенью
беспокойные ноги топтали плюшевый мох; меловой свет цедился, разбавляя
природную тьму. Бамбуковая удочка Айдабелы цепляла нижние ветви: пес
возбужденно и подозрительно ломился сквозь заросли ежевики. Генри -
дозорный, Айдабела - проводник, Джоул - пленник: трое исследователей в
сумрачном походе по отлого сбегающей вниз стране. Черные с оранжевым кантом
бабочки кружились над стоячими лужами размером с колесо, крыльями чертя по
зеркалам из ряски; целлофановые выползки гремучих змей валялись на тропинке;
в рваных серебряных сорочках паутины лежал валежник. Прошли мимо маленькой
человеческой могилы - на колотом дереве креста надпись: "Тоби, убитая
кошкой". Могила осела, выбросила корень платана - видно было, что старая
могила.
- Что это значит, - спросил Джоул, - убитая кошкой?
Это было до моего рождения, - ответила Айдабела так, как будто дальнейших
объяснений не требовалось. Она сошла с тропинки на толстый ковер
прошлогодней листвы; в отдалении прошмыгнул скунс, и Генри кинулся туда. -
Эта Тоби, ты понимаешь, была негритянская малютка, а мама ее работала у
старой миссис Скалли, ну как Зу сейчас. Она была женой Джизуса Фивера, а
Тоби - их дочка. У миссис Скалли была большая красивая персидская кошка;
один раз, когда Тоби спала, кошка к ней подкралась, присосалась ртом к ее
рту и выпила из нее весь дух.
Джоул сказал, что не верит; но если это правда, то более страшной истории
он никогда не слышал.
- Я не знал, что у Джизуса Фивера была жена.
- Ты много чего не знаешь. Всякие странные были дела... по большей части
они случились до моего рождения - из-за этого еще легче веришь, что все
взаправду было.
До рождения да; что же это было за время? Такое же, как теперь, время - и
когда они умрут, все равно будет, как теперь: эти же деревья, это же небо,
эта же земля, желуди те же, солнце, ветер - все то же самое; лишь они
изменятся, и сердца их обратятся в прах. Сейчас, в тринадцать лет, Джоул был
ближе к знанию смерти, чем когда-либо в будущие годы: цветок распускался в
нем, и, когда все сжатые лепестки скроются, когда полдень юности разгорится
ярче всего, он обернется, как оборачивались другие, ища другую отворенную
дверь. В этом лесу, где шли они, сто лет и больше звучало неугомонное пение
жаворонков, и лавы лягушек скакали под луной; звезды падали здесь и
индейские стрелы; приплясывали негры с гитарами и пели о бандитских золотых
кладах, пели горькие песни и духовные песни, баллады о давно минувшем: до
рождения.
- Я - нет, я меньше верю, что все это было взаправду, - сказал Джоул и
остановился, ошеломленный вот какой истиной: Эйми, Рандольф, отец - они все
вне времени, все обходят настоящее стороной, как духи: не потому ли и
кажутся ему похожими на сон?
Айдабела оглянулась, дернула его за руку.
- Проснись.
Он посмотрел на нее большими встревоженными глазами.
- Не могу. Я не могу.
- Чего не можешь? - недовольно спросила она.
- Да так.
Ранние путники, они спускались рядом.
- Возьми мои очки, - предложила Айдабела. В них все такое красивое.
Стекла травяного цвета окрасили ручей, где нервные стайки пескарей
прошивали воду, как иглы; иногда в бочаге случайный луч солнца высвечивал
рыбину покрупнее - толстого неуклюжего окуня, темно и лениво ходившего под
водой. Леска Айдабелы дрожала над стремниной, но за час у нее ни разу даже
не клюнуло; теперь, крепко воткнув удочку между двух пней, она легла,
головой на подушку мха.
- Ладно, отдавай обратно, - велела она.
- Где ты их взяла? - Он хотел такие же.
- Цирк приезжал. Каждый август приезжает - не особенно большой, но у них
есть чертово колесо и горки. А еще двухголовый младенец в бутылке. А очки -
я выиграла; сперва я их все время носила, даже ночью, но папа сказал, глаза
сломаю. Курить хочешь?
Сигарета была только одна, мятая, "Уинг"; Айдабела разломила ее пополам,
закурила.
- Смотри. Могу кольцо в кольцо продеть. - Кольца поднимались в воздухе,
голубые и правильные; было тихо, но всюду вокруг чувствовалось скрытое,
затаенное, едва уловимое шевеление; стрекозы скользили по воде; что-то
шелохнулось невидимое, и осыпались лепестки подснежника, сухие и бурые,
давно потерявшие запах. Джоул сказал:
- Вряд ли мы кого-нибудь поймаем.
- А я и не надеялась, - ответила Айдабела. Просто я люблю приходить сюда
и думать про свои заботы; тут меня никто не ищет. Хорошее место... просто
полежать спокойно.
- А какие заботы тебя заботят?
- Это - мое дело. А ты знаешь что?.. Нос у тебя чересчур длинный, вот
что. Я никогда не шпионю - ни боже мой. А все остальные тут, они тебя живьем
слопают - ну как же, приезжий, и в Лендиш е живешь, и вообще. Флорабелу
возьми. Прямо агент.
- По-моему, она очень красивая, - сказал Джоул, просто чтобы досадить.
Айдабела не ответила. Она бросила окурок и свистнула по-мальчишески в два
пальца; Генри, шлепавший по мелкой воде, взбежал на берег, мокрый и
блестящий.
- Снаружи-то красивая, - сказала Айдабела, обняв пса, но главное - что у
ней внутри. Все время говорит папе, что надо прикончить Генри, говорит, что
у него смертельная болезнь, - вот какая она внутри.
Белое лицо дня оформилось в небе; враг его там, подумал Джоул, - прямо за
стеклянными дымчатыми облаками; каков бы ни был его враг, кто бы он ни был,
это его лицо ярким пробелом вывалилось в небе. В этом отношении Айдабеле
можно было позавидовать; она хотя бы знала своих врагов: ты и ты, могла
сказать она, тот-то и тот-то, такой-то и такой-то.
- Ты когда-нибудь боялась сойти с ума?
- Никогда про это не думала, - сказала она и засмеялась. - А их
послушать, так у меня ума и нету.
Джоул сказал:
- Нет, ты серьезно ответь. Я что спрашиваю: ты когда-нибудь видишь такое
- людей, там, целые дома, - видишь их, чувствуешь их и точно знаешь, что это
все взаправдашнее... а на самом...
- А на самом деле - нет, - закончила Айдабела. - Когда змея ужалила, я
целую неделю жила в жутком месте: там все ползало - и пол, и стены, все.
Глупость, конечно. А то еще было интересно: прошлым летом ходили с дядей
Огестом (это который девочек так боится, что даже не смотрит на них; а ты,
говорит, - не девочка; я дядю Огеста очень люблю, мы с ним - как братья)...
ходили с ним на Жемчужную реку... и один раз гребли там в темном месте и
наткнулись на остров змей; он был маленький, просто одно дерево, но все
кишело мокасиновыми змеями, даже на ветках висели. Даже боязно, правду
говорю. Когда люди рассказывают про вещие сны, я теперь, по-моему, знаю, что
это такое.
- Я не совсем об этом, - смущенно, вполголоса сказал Джоул. - Сны -
другое дело, от сна можно проснуться. А когда что-то видишь... Даму,
например, и видишь там, где никого не должно быть, а потом она от тебя не
отстает, у тебя в голове... Вроде того, как тут вечером Зу испугалась:
слышит, собака завыла, и говорит, что это ее муж вернулся, подходит к окну:
"Вижу его, - говорит, - присел под инжиром. И глаза прямо желтые в темноте".
Я посмотрел - никого, совсем никого.
Айдабелу все это не особенно поразило.
- Ерунда! - Она тряхнула головой, и короткие рыжие волосы полыхнули
чудесным огнем. Все знают, что Зу настоящая сумасшедшая. Один раз жара была,
как сегодня, а я мимо шла - стоит у почтового ящика с дурацким своим лицом и
говорит мне: "Какой вчера вечером снег был красивый". Вечно про снег
говорит, вечно она что-то видит, твоя Зу сумасшедшая.
Джоул смотрел на Айдабелу со злостью: какая противная врунья. Зу не
сумасшедшая. Нисколечко. Однако он вспомнил снег их первого разговора: снег
валил, лес слепил белизной, и приглушенный снегом голос Айдабелы доносился
будто издалека:
- Это "Айвори". Оно не тонет.
- Для чего? - спросил он, принимая белый кусок мыла, который она вынула
из кармана.
- Мыться, глупый. Да не будь ты такой барышней. Когда прихожу сюда,
обязательно моюсь. Ну-ка, положи одежду на пень, где удочка. Джоул робко
посмотрел на указанное место.
- Но ты же девочка.
С необыкновенно презрительным видом Айдабела выпрямилась во весь рост.
- Пацан, - сказала она и сплюнула между пальцев, - что у тебя в портках -
для меня не новость и совсем мне не интересно: я, черт возьми, с первого
класса ни с кем, кроме мальчишек, не водилась. И себя девчонкой не считаю -
запомни это, иначе мы не друзья. - При всей ее браваде, в заявлении этом
прозвучала подкупающая невинность, и когда она, нахмурясь и стуча кулаком о
кулак, сказала: - Как же мне охота быть мальчишкой - я бы стала моряком, я
бы... - бессилие ее было трогательно.
Джоул встал и начал расстегивать рубашку.
Он лежал на холодной гальке, прохладная рябая вода обтекала его; ему
хотелось стать листом, как те, что проплывали по течению мимо: мальчик-лист,
он поплывет легко, поплывет в реку и затеряется там, а потом в великой воде
океана. Зажав нос, он окунул лицо в воду: ему было шесть лет, и глаза его
цвета медных монеток округлились от страха: Святого Духа, сказал священник,
заталкивая его в купель; он закричал, мать, наблюдавшая с передней скамьи,
бросилась к нему, взяла его на руки, обняла и зашептала тихо: деточка мой,
деточка. Он поднял лицо из большой тишины, Айдабела обдала его озорной
волной, и семь лет исчезли в одно мгновение.
- Ты похож на ощипанного цыпленка, - сказала она. - Тощий, белый.
Джоул стыдливо свел плечи. Несмотря на совершенно искреннее равнодушие
Айдабелы к его наготе, он не мог так легко приспособиться к ситуации, как
она, вероятно, рассчитывала.
Она сказала:
- Не крутись, сейчас намылю тебе голову.
Ее голова уже была покрыта массой пенных завитушек, как торт глазурью.
Нагишом Айдабела еще больше походила на мальчишку - по большей части она
состояла из ног, вроде журавля или человека на маленьких ходулях: а в
веснушках, обсыпавших худенькие плечи, было что-то жалостное. Однако грудь у
нее уже начала набухать, и в бедрах угадывался намек на будущую округлость.
Джоул, считавший Айдабелу угрюмой и вздорной, сейчас удивлялся тому, как она
умеет веселиться и забавлять размеренно втирая мыло ему в волосы, она не
переставала смеяться и рассказывала анекдоты, порою вполне непристойные:
"...а фермер говорит: "Понятно, что ребеночек красивый - а как же, через
шелковый платок запускали".
Не дождавшись от него смеха, она спросила:
- Ну что? Не дошло? - Джоул помотал головой. - А еще городской, -
вздохнула она.
- Как это через шелковый платок запускали?
- Да так, - ответила Айдабела, споласкивая волосы, - мал ты еще.
Джоул подумал тогда, что соль анекдотов ей и самой не вполне понятна:
рассказывала она их не совсем как свои, а словно кому-то подражая - кому,
интересно?
А этот тебе кто рассказал? спросил он.
- Билли Боб.
- Кто он?
- Ну просто Билли Боб.
- Он тебе нравится? - спросил Джоул, не понимая, почему вдруг
почувствовал такую ревность.
- Конечно, нравится. - Она встала и пошла к берегу; глядя на воду, она
ступала медленно и грациозно, как птица в поисках пищи. - Конечно. Он, можно
сказать, мой лучший друг. Он ужасно храбрый. Билли Боб. В четвертом классе у
нас была злая миссис Эйкенс, била его линейкой по рукам чуть не до крови - а
он ни разику не заплакал.
Они сели обсыхать на солнце, и Айдабела надела очки.
- Я никогда не плачу, - соврал Джоул.
Она перевернулась на живот и, перебирая мох, сказала, прозаично и мягко:
- А я - да. Иногда плачу.- Посмотрела на него без улыбки. - Только ты
никому не говори, слышишь?
Ему хотелось сказать: да, Айдабела, милая Айдабела, я твой настоящий
друг. И хотелось дотронуться до нее, обнять, - только так, казалось ему
сейчас, он мог выразить все, что чувствовал. Он придвинулся еще ближе,
вытянул шею и, перестав дышать от осторожности, поцеловал ее в щеку. Стало
очень тихо; невесомые токи света и тени пробегали между ними, подобные теням
листьев, чуть колышущимся на их телах. Потом Айдабела напряглась. Она
схватила его за волосы и стала тянуть. Джоула обожгло горьким и недоуменным
гневом. Вот - настоящее предательство. И он схватился с ней; они сплелись и
стали кататься, и небо кружилось, опрокидываясь, падало. Темные очки
свалились с Айдабелы, и Джоул, притиснутый к земле, ощутил, как они треснули
и впились ему в ягодицы.
- Перестань, перестань, пожалуйста, - пропыхтел он.- У меня кровь.
Она сидела на нем верхом и сильными руками прижимала к земле его
запястья. Наклонила к нему красное, злое лицо:
- Сдаешься?
- У меня кровь, - упрямо повторил он.
Наконец она с него слезла, принесла воды и промыла порез.
- Заживет, - сказала она как ни в чем не бывало. Странно, но и в самом
деле будто не было ничего: и ни один, ни другая, конечно, никогда не смогли
бы объяснить, из-за чего подрались.
Джоул сказал:
- Очков жалко, извини.
Осколки блестели на земле каплями зеленого дождя. Она нагнулась, начала
их собирать, потом передумала, бросила обратно.
- Ты не виноват, - грустно сказала она. - Может... может, я когда другие
выиграю.
- 8 -
Рандольф окунул в баночку с водой кисть, и пурпурные усики потянулись от
нее, как быстро растущая лоза.
- Не улыбайся, мой милый, - сказал он. Я не фотограф. С другой стороны, и
художником меня едва ли назовешь - то есть, если понимать под художником
того, кто видит и берет, чтобы просто передать: а у меня всегда проблемы с
искажением, я пишу не столько то, что вижу, сколько то, что думаю: например,
несколько лет назад - в Берлине это было - я писал мальчика немногим старше
тебя, а на портрете он получился древнее Джизуса Фивера, и если в жизни
глаза у него были младенчески-голубые, то я видел мутные глаза пропащего
человека. И, как выяснилось, видел правильно, потому что юный Курт - так его
звали - оказался совершенным исчадием и дважды пытался меня умертвить... в
обоих случаях, замечу, проявив удивительную изобретательность. Бедное дитя,
что-то с ним сталось?.. Да и со мной, если на то пошло? Это вот самый
интересный вопрос: что сталось со мной? - По ходу разговора, как бы отбивая
фразы, он макал кисть в банку, и в постепенно темневшей воде, посредине,
тайным цветком распускалось красное сгущение. - Очень хорошо, можешь сесть
удобнее, передохнем.
Джоул вздохнул и огляделся; он впервые попал в комнату Рандольфа и за два
часа не успел в ней освоиться - уж больно не похожа была она на все виденное
прежде: потертое золото, потускневшие шелка, их отражения в витиеватых
зеркалах создавали такое ощущение, как будто он переел сладкого. Как ни
велика была комната, свободного пространства в ней оставалось не больше
полуметра; резные столы, бархатные кресла, канделябры, немецкая музыкальная
шкатулка, книги, картинки, казалось, перетекали друг в дружку - будто
наводнение занесло их сюда через окна и здесь оставило. За письменным
столом, формой напоминавшим печень, вся стена была под корой открыток; шесть
из них, японской печати, могли бы послужить к просвещению мальчика, хотя
Джоулу в какой-то мере был уже известен смысл того, что на них изображалось.
На длинном, черном, чудовищно тяжелом столе разместилось нечто вроде
музейной экспозиции, частично состоявшей из древних кукол: иные были без
рук, иные без ног, без голов, иные стеклянным пуговичным взглядом созерцали
собственные внутренности, соломенные и опилочные, сквозь отверстия ран; все,
однако же, были одеты - и нарядно - в бархат, кружево, полотно. А посреди
стола стояла маленькая фотография в серебряной рамке, затейливой до
нелепости, - фотография дешевая, сделанная, очевидно, среди аттракционов
заезжего цирка, ибо сфотографированные, трое мужчин и девушка, стояли перед
комическим задником с косоглазыми обезьянами и хитро косящими кенгуру;
Рандольфа Джоул узнал без труда, хотя здесь он был стройнее и красивее... да
и еще один мужчина казался знакомым... - отец? Лицо лишь отдаленно
напоминало человека из комнаты напротив. Третий, выше ростом, чем эти двое,
являл собой фигуру удивительную - крепкого сложения и, даже на этой
выцветшей карточке, очень темный, почти негроид; черные и узкие глаза хитро
блестели из-под пышных, как усы, бровей, а губы, более полные, чем у любой
женщины, застыли в дерзкой улыбке, которая еще больше усиливала впечатление
эстрадного шика, создаваемое его соломенной шляпой и тростью. Одной рукой он
обнимал девушку, анемичное, фавноподобное существо, глядевшее на него с
нескрываемым обожанием.
- Ну, ну, - сказал Рандольф, вытянув ноги и поднося огонь к ментоловой
сигарете, - не относись серьезно к тому, что здесь видишь; это всего лишь
шутка, учиненная мной надо мною же... забавная и ужасная... весьма
аляповатый склеп, можно сказать. В этой комнате не бывает дня и ночи; не
сменяются времена года, да и годы не идут, и когда я буду умирать, - если
еще не умер, - пусть я буду мертвецки пьян и свернусь клубочком, как в
материнском чреве, омываемый теплой кровью тьмы. Не иронический ли финал для
того, кто в глубине своей проклятой души желал простой и чистой жизни? Хлеба
и воды, бедного крова, чтоб разделить его с любимым человеком, и ничего
больше? - Улыбаясь, приглаживая волосы на затылке, он загасил сигарету и
взял щетку. - Какая ирония: родившись мертвым, я еще должен умереть; да,
родился мертвым буквально: повитухе достало упрямства шлепком вернуть меня к
жизни. Преуспела ли она в этом? - Он насмешливо посмотрел на Джоула. -
Ответь мне, преуспела она в этом?
- В чем? - спросил Джоул, ибо, как всегда, не понял: в этих темных
словах, казалось, Рандольф вечно вел тайный диалог с кем-то невидимым. -
Рандольф, - сказал он, - не сердись на меня, пожалуйста, но ты так странно
говоришь.
- Ничего, трудную музыку надо слушать по нескольку раз. И если сейчас мои
слова кажутся тебе бессмыслицей, то впоследствии они будут - чересчур ясны;
и когда это произойжет, когда сии цветы в твоих глазах увянут непоправимо,
что ж, тогда, - хоть никакие слезы не смогли растворить мой кокон, - я
все-таки всплакну о тебе. - Он встал, подошел к громадному вычурному комоду,
смочил голову лимонным одеколоном, расчесал блестящие кудри и, слегка
позируя, продолжал разглядывать себя в зеркале; повторяя его облик в общем,
зеркало это - высокое, в рост, и французских времен, - как будто высасывало
из него краски и обстругивало черты: человек в зеркале был не Рандольфом, а
любой персоной, какую угодно было воображению подставить на его место; и,
словно подтверждая это, Рандольф сказал: - Они романтизируют нас, зеркала, и
в этом их секрет; какой изощренной пыткой было бы уничтожение всех зеркал на
свете: где бы удостоверились мы тогда в существовании собственной личности?
Поверь мне, мой милый, Нарцисс не был самовлюбленным... он был всего лишь
одним из нас, навеки заточенных в себя, и узнавал в своем отражении
единственного прекрасного товарища, единственную неразлучную любовь...
бедный Нарцисс, - может быть, единственный, кто был неизменно честен в этом.
Его прервал робкий стук в дверь.
- Рандольф, - сказала Эйми, - мальчик еще у тебя?
- Мы заняты. Ступай, ступай...
- Ну, Рандольф, - заныла она, - может быть, он все-таки пойдет почитает
отцу?
- Я сказал, ступай.
Джоул ничем не выдал облегчения и благодарности: привычка скрывать
чувства превратилась у него почти в инстинкт; иногда благодаря этому чувство
даже не возникало. Но одного он не мог добиться, потому что не придумано
способа очистить сознание добела: все, что стирал он днем, выступало в
сновидениях и спало рядом, держа его в железных объятиях. Что же до чтения
отцу, он обнаружил такую странность: мистер Сансом никогда по-настоящему не
слушал; каталог посылочной фирмы "Сирз, Робак", как выяснилось, занимал его
ничуть не меньше любой повести о Диком Западе.
- До этого происшествия, - сказал Рандольф, вернувшись на место, - Эд был
совсем другим... изрядный гуляка и, на не слишком придирчивый вкус, хорош
собой (ты сам это можешь видеть на фотографии), но, по правде сказать, я
никогда его особенно не любил - даже наоборот; прежде всего, наши отношения
осложнялись тем, что он был хозяином Пепе, иначе говоря, его менеджером.
Пепе Альварес - тот, что в соломенной шляпе, а девушка, стало быть, -
Долорес. Карточка, разумеется, не слишком верна, наивна: придет ли
кому-нибудь в голову, что всего через два дня после того, как ее сделали,
один из нас покатился по лестнице с пулей в спине? - Он замолчал, поправил
доску с бумагой и стал смотреть на Джоула одним глазом, как часовщик. -
Теперь - тихо, не разговаривай. Я занимаюсь твоими губами.
В окна подул ветерок, зашелестел лентами кукол, принес в бархатный сумрак
солнечные запахи воли; и Джоулу захотелось быть там, где, может быть, сейчас
бежит по луговой траве Айдабела и Генри по пятам за ней. Составленное из
окружностей лицо Рандольфа вытянулось от усердия; он долго работал молча и
наконец, словно все предшествующее подспудно подвело его к этому, сказал:
- Позволь мне начать с того, что я был влюблен. Заявление, конечно,
обыкновенное, но не столь обыкновенен факт, ибо не многим из нас дано
понять, что любовь - это нежность, а нежность, вопреки распространенному
мнению, - не жалость; и еще меньше людей знают, что счастье в любви - не
сосредоточенность всех чувств на предмете; любят множество вещей, и любимый
является с тем, чтобы стать всех их символом; для истинно любящего на нашей
земле любимый - это распускание сирени, огни кораблей, школьный колокольчик,
пейзаж, беседа незабытая, друзья, воскресенья в детстве, сгинувшие голоса,
любимый костюм, осень и все времена года, память... да, вода и твердь
существования, память. Ностальгический перечень - но, опять же, где найдешь
на свете что-либо более ностальгическое? В твоем возрасте тонкостей почти не
замечают; и тем не менее догадываюсь, что при виде меня сегодняшнего ты не в
силах поверить, что я когда-то обладал душевной чистотой, необходимой для
такой любви. Однако же когда мне было двадцать три года...
Эта девушка на снимке - Долорес. Мы познакомились в Мадриде. Но она не
испанка, я думаю, - хотя так и не знаю в точности, откуда она...
по-английски она говорила безупречно. А я... к тому времени я пробыл в
Европе два года - прожил, если можно так сказать, по большей части в музеях:
не знаю, скопировал ли кто-нибудь когда-нибудь столько мастеров. Кажется, не
было на свете картины, которой я не мог бы воспроизвести самым обаятельным
образом... но стоило взяться за что-нибудь свое, и наступал паралич, словно
я лишен был собственного восприятия, всякой внутренней жизни, - я был как
анемон, чья пыльца никогда не найдет для себя пестика.
А Долорес как раз оказалась из числа тех, от кого мне удается иногда
зарядиться энергией: при ней я остро ощущал себя живым и в конце концов
поверил, что к чему-то способен; впервые я видел вещи без искажений и
целиком. Той осенью мы переехали в Париж, потом на Кубу - и поселились
высоко над бухтой Матансас, в доме... как описать его?.. из дымчато-розового
камня, и комнаты золотыми и белыми цветами унизывали стебли высоких
коридоров и синих обветшалых лестниц; в широкие окна задувал ветер, и дом
казался мне островом, прохладным и вполне безмолвным. А она - точно ребенок,
сладкая, как бывает сладок апельсин, и ленивая, восхитительно ленивая; она
любила сидеть нагишом на солнце и рисовать крохотных животных - жаб, пчел,
бурундуков, читала астрологические журналы, чертила звездные карты и мыла
голову (по три раза в день, самое малое); была азартна, и после обеда мы
спускались в поселок и покупали лотерейный билет или новую гитару: у нее
было больше тридцати гитар, и она на всех играла - признаться, ужасно.
И вот что еще: мы редко разговаривали; не могу вспомнить ни одного
длительного разговора с ней; всегда было между нами что-то недосказанное,
приглушенное, но молчание это происходило не от скрытности - оно само по
себе говорило о том чудесном мире, какой устанавливается иногда между
людьми, хорошо понявшими друг друга... Хотя по-настоящему мы друг друга не
знали, ибо не знали еще как следует самих себя.
Но... В конце зимы я обнаружил сонную тетрадь. Каждое утро Долорес
записывала сны в большой альбом и прятала его под матрас; записывала иногда
по-французски, чаще по-немецки и по-английски, но, независимо от языка, - 9 -
Джизус Фивер занемог. Вот уже больше недели желудок его не удерживал
никакой пищи. Кожа сделалась сухой, как старый лист, а глаза с молочной
пленкой видели странное: он божился, что в углу прячется отец Рандол
...Закладка в соц.сетях
