Жанр: Драма
Пять рассказов
...сплошная что у вас, что у нас. Ошибся кто-то,
видимо, в расчетах.
— Так тогда ж калькуляторов не было, — усмехнулся второй
и, приобняв хвостатого за талию, добавил: — Пошли. Дельце
есть.
Последнее, что видел Илья Ильич, заключалось в чрезвычайно
выразительном жесте, который сделал один из визитеров, щелкнув
себя пальцем по небритой нижней челюсти.
ИЛЬЯ АРТЕМЬЕВ
Как-то раз мы выпивали с приятелем-филологом, и после
очередных ста грамм он поднял на меня затуманенный взор и
спросил:
— А ты читал Артемьева?
По неграмотности своей я не нашелся что ответить и честно
признался:
— Не-а. А кто это?
— Ну ты даешь! — изумился филолог. — И как живет на
свете такой человек?
Мы приняли еще по сто.
— И чего он там написал, твой Артемьев? — спросил я.
— Это великий человек, — торжественно заявил приятель.
— Можно сказать, гений. Ты должен гордиться, что являешься его
современником.
— Ну да! А ты гордишься?
— Горжусь! — искренне заявил он и закусил огурчиком.
— Так дай почитать чего-нибудь. В целях рассеяния тьмы.
— Дык, — тут приятель запнулся, — его тексты — большая
редкость. Их у нас почти не издают, только в Штатах. Есть,
правда, журнал дальневосточный... не помню, как называется --
там опубликовали один рассказ. Такой скандал был!
— Странно, — я налил себе еще. — Это что, порнуха
какая-нибудь? Садомазохизм?
— Вот ты дурак, — филолог зарделся. — Я же говорю тебе:
он гений. Гений с большой буквы.
Таким манером мы поболтали еще пару часов, и мой филолог
окончательно утратил дар связной речи, да и я тоже. Однако имя
Илья Артемьев прочно засело в голове. Через пару дней я
заглянул в книжный магазин.
— У вас есть Артемьев? — спросил я миловидную барышню.
— К сожалению, нет, — ответила она. — Разобрали. Всего
пять экземпляров было.
Я прошелся по лоткам, и везде ответ был примерно
одинаковым: нет (или уже нет), разобрали, не привозили,
приходите через недельку. Самое странное, что традиционно
невежественные продавцы знали и с каким-то необъяснимым
почтением говорили об этом авторе. Мистика, подумал я и
заглянул в библиотеку, чего не случалось со мной с
университетских времен — а миновали они давным-давно. В
каталоге значилось: Илья Артемьев "Избранное". Обождав
положенные полтора часа, я узнал от вежливой старушки, что
книги нет на месте. Может украли или еще что, предположила она
и долго извинялась — вероятно, по старой интеллигентской
привычке.
Впрочем, я никогда не страдал особенным любопытством, и
скоро поиски загадочного Артемьева перестали интересовать меня.
Но однажды в рубрике частных объявлений одной уважаемой газеты
я наткнулся на объявление: "Продам собрание сочинений Ильи
Артемьева в трех томах. Звонить вечером". Я позвонил, но
телефон был занят и в тот день, и в другие. Что за черт? Эта
мистическая личность задела меня за живое. Как раз в то время у
нас на работе установили Internet, и я ринулся на поиски Ильи
Артемьева в "паутину". Поисковая система выдала три десятка
адресов, но почти со всеми связаться не удавалось. Наконец,
когда я решил уже окончательно бросить морочить себе голову,
чудом наткнулся на небольшую статью: "Илья Артемьев: позор и
торжество русской литературы". Не скажу, что я узнал нее
намного больше, чем из пьяных речей приятеля-филолога. Илья
Артемьев написал несколько романов и повестей, имеются также
пьесы, одну из которых в прошлом году репетировал один
столичный театр. Марк Захаров сравнил автора с Беккетом и
почему-то Теккереем и сомневался, что современный зритель
поймет всю глубину метафор и высокий трагизм произведения. Еще
в статье говорилось, что Илья Артемьев проживает в США на своем
ранчо, в чем прослеживаются аналогии с Сэлинджером. Подобные
аналогии можно обнаружить и в текстах. Впрочем, замечает автор,
глубокое исследование, проведенное писателем в знаменитом эссе
о Кафке, позволяет предположить, что Артемьева вдохновлял
"Замок".
Признаюсь, я не особый знаток литературы, и мое
техническое образование в последнее время все больше действует
мне на нервы. Бог с ним, с Кафкой (вряд ли мне удастся одолеть
во-от таку толстую книгу), но прочесть Артемьева сделалось
просто необходимо. Я решил подробнее порасспросить
приятеля-филолога. Он долго сопротивлялся, а затем по секрету
сообщил, что у них на факультете намечается чуть ли не
подпольная лекция о личности и творчестве Артемьева.
Приглашаются "только свои", но для меня "в силу моей искренней
заинтересованности" может быть сделано исключение.
— Ты никогда не оценишь этого подарка, — сообщил
приятель, когда мы плутали по темным университетским коридорам
в поисках нужной аудитории.
— Откуда такая секретность? — подивился я.
— Как ты не понимаешь? — авторитетно заявил он. — Это
человек, перевернувший русскую литературу. Procus profani, как
говорят латиняне. Не мечите бисера перед свиньями. Оглашенные,
изыдите.
Я терпеливо выслушивал весь этот бред, пока, наконец, мы
не вошли в маленькую полутемную комнату, донельзя грязную, с
исписанными столами и разнокалиберными поломанными стульями.
Суровый человек в костюме-тройке плотно занавешивал шторы.
Приятель отвел меня в самый дальний угол и велел сидеть тихо.
Понемногу собиралась разношерстая публика. Здесь были и
седовласые, преподавательского вида, дамы, и небритые юноши в
очках с большими диоптриями, и какие-то темные бомжеватые
личности, которые обычно повсюду таскают с собой холщовые
авоськи. Как ни странно, откуда-то взялся здоровенный бык с
золотой цепью на шее и мобильным телефоном.
— Это что, тоже почитатель Артемьева? — шепнул я
приятелю.
— Знание объединяет, — заговорщически подмигнул тот. --
И мытари, и грешники...
Он не договорил и вытаращился на дверь. В сопровождении
двух внушительного вида молодых людей, облаченных в нечто,
напоминающее рясы (охрана, подумал я), в комнату вошел
сморщенный карлик. Он едва доставал до пояса свои спутникам, и
ужасный горб раздувал его дорогой пиджак. Карлик окинул быстрым
взглядом собравшихся и вскарабкался на трибуну, вытирая пот со
лба огромным белоснежным платком. Аудитория почтительно
замолкла. Карлик промокнул платком багровую, в пигментных
пятнах лысину, водрузил на нос золоченые очки и сделал
невообразимо смешной жест, ткнув указательным пальцем куда-то в
потолок. Вместо того, чтобы рассмеяться, слушатели замерли и
уставились на торчащий палец, словно бы ожидая, что он начнет
источать сияние.
Наконец, карлик заговорил склочно-писклявым голосом,
вдобавок, кажется, по-английски. Один из его спутников начал
переводить, отвратительно коверкая русские слова и явно не
поспевая за лектором. Из своего угла я не разбирал почти
ничего, да и публика, кажется, тоже, однако во взглядах
собравшихся читался немой восторг, словно они созерцали живого
Будду. Речи карлика сводились к тому, что все мы, избранные,
являемся почитателями самого выдающегося из писателей
современности, а возможно и всей человеческой истории. Это
накладывает определенные обязанности. Без разрешения Совета
Читателей никто из присутствующих не имеет права разглашать
тайну теперишнего собрания и вообще вести разговоры о Нем с
непосвященными. Всякое слово, брошенное на ветер, обернется для
Него непоправимой утратой, поскольку Он, творец, раним и
беззащитен, как и всякий гений. Мы обязаны хранить его покой,
чтобы он в очередной раз подарил миру новый шедевр.
— Каждая Его книга, — здесь карлик снова воздел палец к
потолку и как-то дернулся, — изменяет этот мир, и если мы хоть
в самой малости помешаем процессу, может случиться
непоправимое.
Он выдержал театральную паузу, подвигал торчащим пальцем и
заковылял к выходу, искоса любуясь произведенным эффектом.
Свита удалилась вместе с ним.
— Что это было? — спросил я, когда мы с приятелем
выбрались, наконец, на свежий воздух и взяли по пиву.
— А ты не разве не понял? — изумился он.
— Похоже на секту. И этот проповедник — кто он такой?
— Он — председатель Востоноевропейского Совета
Читателей. Прибыл к нам по специальному распоряжению Всемирного
Совета.
— Какого такого Совета?
— Всемирного Совета Хранителей Творчества Ильи Артемьева.
Как ты не понимаешь, его книги — это источник нового знания,
которое совершенно особенным образом влияет на процессы
мироздания. Мы, его поклонники и читатели, и есть адепты этого
знания.
— Странно, — произнес я, удивившись до такой степени,
что отставил бутылку. — Но что же такого в его книгах? И зачем
эта таинственность?
Приятель посмотрел на меня с явным сочувствием, как на
тяжелобольного.
— Ты, похоже, ни разу не грамотный. Возьми, к примеру,
Коран. Что это такое?
— Как что? Священная книга мусульман.
— Ничего подобного! Материальный Коран, написанный
знаками и изданный на бумаге — ничто, жалкое отражение
истинного Корана, который находится в руках Аллаха. Небесный
Коран полностью идентичен земному, и в то же время — полная
его противоположность. Как говорил Гермес Трисмегист, что
наверху — то и внизу. Если Аллах изменит хоть одну букву в
своем небесном Коране, в мире могут произойти колоссальные
изменения!
— И при чем здесь твой Артемьев?
— Как при чем? Представь себе, что существует великий
писатель, книг которого никто и никогда не читал. Что произошло
бы, если их опубликовать? Дали бы Букера, в идеале --
Нобелевскую премию. Посыпались бы статьи критиков, хвалебные и
ругательные, начались бы пустопорожние споры, дискуссии. Дети
бы в школе изучали. И все. Земной Коран. Ты телевизор смотришь?
— Бывает.
— Видал, что мусульмане вытворяют? А все из-за чего?
Небесный Коран преломляется в их нечистом видении таким
образом, что отражает не волю Аллаха, а их собственные грязные
мотивы.
— Ты хочешь сказать, что небесный Коран каждый читает
по-своему?
— Туповато, но похоже на правду. Не обижайся, пожалуйста.
— А тот, кто прочтет небесный Коран так, как его написал
Аллах, сам станет подобным Аллаху? — воодушевился я.
— Соображаешь, — задумчиво и даже с опаской произнес
приятель. — А я и надеяться перестал. Слушай дальше. Если
прочесть Артемьева так, как он написал свои книги, станешь
подобным Артемьеву. А что это означает?
— И что же?
— Станешь простым писакой, который зарабатывает свои
гроши жалкой галиматьей, пьет и таскается по бабам. Вот и все.
Но мы отвергли этот вариант. Мы поклоняемся Непрочитанной
Книге. Книге, которую ни за что и ни при каких обстоятельствах
нельзя читать. Под страхом смерти. Знаешь, что бывает с теми,
кто хоть раз прочел Артемьева?
— Ну-ну?
— Они погибают при загадочных обстоятельствах. Исчезают
без следа!
— Их что, убирает Совет Читателей?
— Да нет же. Совет всеми силами старается оградить
любопытных от этой печальной участи. Если ты прочел книгу,
которую написал Аллах, станешь Аллахом — верно?
— Допустим.
— А если ты прочел книгу, которой нет, — что произойдет?
— Но ведь Илья Артемьев жив-здоров. Пьет и таскается по
бабам.
— Да ты что — рехнулся? Это же как Коран в нечистом
видении. Начитался — и решил угнать самолет. Один видит
беллетриста-пьянчужку, другой видит Ничто. Мы поклоняемся этому
Ничто и ни за что не решимся открыть книгу.
— А почему карлик сказал, что Артемьев занимается
изменением мира?
— Да потому, что так оно и есть. Если большое количество
людей уверует во что-то, мир изменится навсегда. И поэтому
каждая буква, написанная Ильей Артемьевым, смертельно опасна.
Мы верим в Неоткрытую Книгу, поскольку в нашем понимании, если
открыть ее, произойдет катастрофа!
— Но почему тогда все знают о твоем Артемьеве? Почему его
пьесу ставит Марк Захаров?
— Да никто ничего не ставит, в том-то и дело! Что такое
социализм? Идея. А мы эту идею (невещественную, заметь) строили
70 лет. Нет никакого Ильи Артемьева, и никогда не было. Есть
мысль о том, что он есть, и она объединяет людей. Кстати, скоро
мы соберемся, чтобы обсудить Его новый роман. Если хочешь,
приходи.
Я сильно устал от этих безумных речей и, наскоро
распрощавшись с приятелем, потопал прогуляться. У газетного
киоска голосил пенсионер, требуя себе какой-то коммунистический
листок, а демократически настроенная тетка орала из амбразуры,
что такого дерьма они уже давно не держат. Наконец, пенсионер
утихомирился и, расстроенный, уселся на лавочку, достав из
холщовой авоськи объемистый затрепанный томик. Как-то ненароком
я взглянул на обложку. "Илья Артемьев", значилось там.
"Рассказы и повести". Пенсионер нашел в авоське очки на резинке
и углубился в чтение. Я сел рядом и без зазрения совести
уставился в текст, но не успел прочесть и слова, как старик
захлопнул книгу и развернулся ко мне, вытаращив покрытые
огромными бельмами зрачки. Он был абсолютно слеп. Я вскочил и
бросился бежать не разбирая дороги.
Вечером по телевизору передавали, что новый роман Ильи
Артемьева удостоен Букеровской премии и навсегда войдет в
золотой фонд мировой литературы. Еще говорили, что в Гайане
вспыхнул вооруженный мятеж, но был успешно подавлен
правительственными войсками.
КАНАТКА
В целом система представляет собой скрытое от постороннего
наблюдателя колесо (вал, ротор), влекущее по замкнутому контуру
череду дребезжащих металлических вагонов. Как правило, вагоны
прикреплены к стальному тросу, его еще называют канатом, --
отсюда и название. Впрочем, семейство канатных достаточно
разнообразно как в техническом смысле, так и в смысле
назначения. По сути, конечно, это назначение (функция, миссия)
ничего не меняет, хотя зачастую сказывается на устройстве
вагонов и стоимости проезда.
Вам, конечно, хоть раз в жизни доводилось пользоваться
услугами этого, с позволения сказать, транспорта. Возможно, в
детстве такое путешествие вызывало больше эмоций, нежели в
зрелом возрасте, но, повторим еще раз, все зависит от цели,
которую в каждом конкретном случае ставили себе создатели этого
медленного, громоздкого, но экологически безвредного
приспособления. Взять хотя бы фуникулер. Эта разновидность
максимально приближена к реальной жизни, протекающей за
пределами безлюдного, как правило, и неудобного для пешей
ходьбы пространства, скрасить которое и призван фуникулер.
Более всего он напоминает трамвай, лишенный, так сказать,
собственной воли: несмотря на внешнее сходство, вагоны
фуникулера непосредственно зависят от прицепленного к головному
вагону каната, влекомого все тем же невидимым колесом. Сходство
усиливается и рельсами, по которым движутся вагоны, но есть
одно отличие, которое не бросается в глаза, однако при
внимательном рассмотрении дискредитирует даже самую идею
сравнения с трамваем. На крыше каждого вагона установлено
небольшое блестящее колесико, которое движется по тонкому
канату; скорее всего, электричество там не проходит (незачем),
и это навершие созерцателю технически необразованному служит
как бы напоминанием о генеральном колесе (роторе, вале),
выступающем первопричиной происходящего. Впрочем, здесь есть
наверняка какой-либо полезный смысл, но вряд ли кто-либо из
пассажиров часто задумывается о нем.
Тбилисский фуникулер — с него мы, пожалуй, начнем --
обладает одним признаком, который позволяет ему держаться в
стороне от иных, более или менее праздных собратьев. Он берет
начало у подножия величественной и древней горы Мтацминда --
надо ли говорить, что конечной точкой как раз и является ее
вершина. Пока вы проплываете под весьма крутым углом мимо
суровых и торжественных елей на склоне, ум склоняется к
аскетическим мыслям и вечным вопросам; если приглядеться к
лицам попутчиков-туристов, они испытывают почти то же самое.
Разговоры смолкают сами собой; мамы придерживают за плечи
внезапно угомонившихся малышей и сами впадают в некоторое
подобие транса, словно на похоронах начальника или народной
артистки. Это неизбежно, ведь вы приближаетесь к дорогим сердцу
каждого грузина могилам: на Мтацминде покоятся Грибоедов, Нина
Чавчавадзе и еще кто-то, чьи имена забываются сразу же после
того, как фуникулер отчалит обратно. Вообще-то в этом
путешествии есть нечто странное: наверху, где человеческое
сознание помещает блаженные небесные сферы, находятся
усыпальницы. Может быть, Мтацминда недостаточно высока, но если
вспомнить Гермеса Трисмегиста с его "что наверху, то и внизу",
выходит, все правильно. Лично мне видится здесь торжество
цивилизации: с помощью таких незамысловатых средств, как
рельсы, колесо и электричество путник с комфортом и в большой
компании посещает места, откуда, по некоторым сведениям, нет
возврата.
Киевский фуникулер устроен почти так же, но без особой
метафизической нагрузки. Он соединяет речной вокзал и
Владимирскую горку — даже если вам ничего не говорят эти
названия, можно догадаться, что под таким же острым углом
неутомимое колесо влечет там по склону вереницу вагонов.
Пользуются им и туристы, и местные жители; детям здесь можно
шуметь, а женщинам — шлепать их, не испытывая внутреннего
дискомфорта. Владимирской горке не придают статуса кладбища;
историк бы возразил, но жизнь берет свое, и поэтому никому не
приходит в голову воспринимать киевский фуникулер как метафору.
В семействе канатных фуникулеры занимают самую высшую
ступень. Они вызывающе безопасны, предназначены для семейного
отдыха и в целом не слишком выделяются на фоне прочих
транспортных средств. То ли дело, например, горнолыжный
подъемник. Здесь все напоминает о риске и романтике: утлое
сиденьице, раскачивающееся над бездной, могучий склон с
миниатюрными фигурками, одной из которых еще совсем недавно
были вы; наконец, предвкушение очередного спуска и подъема.
Впрочем, подъемник достаточно банален: его задача проста и
однозначна и укладывается в хорошо известную схему "любишь
кататься...", напоминающую о каком-то неизбежном возмездии.
Совсем другое дело — канатная дорога. По правде говоря,
аналогов ей я не встречал, и здесь позволю себе ненадолго
принять патриотическую позу, поскольку если и есть в нашем
городе нечто особо примечательное, так это именно она --
канатная дорога, в миру — "канатка". Само по себе это
словосочетание странно: оно наводит на мысль о канатоходце и
его незавидной судьбе. Сущность канатки очевидно отрицает
принцип фуникулера: в нашем городе отсутствуют горы, а все
могилы расположены в значительном удалении от нее. Впрочем, и
здесь не обошлось без аналогий: канатная дорога проложена над
глубоким оврагом; ныне там запущенный ботанический сад, а во
время войны здесь кого-то расстреливали; существует даже
памятник погибшим, но к тому пространству, которое охватывает
взор с высоты, это не имеет никакого отношения — попросту
говоря, кроме разнообразных зеленых массивов, оттуда ничего не
видно. Однако об этом после.
Канатная дорога начинается (если здесь уместно говорить о
каком-либо начале) в цэпэкэио имени пролетарского писателя --
сомневаюсь, что он удостоился войти в нынешнюю школьную
программу. Судя по названию, моим детским воспоминаниям и букве
"цэ" (Центральный) в аббревиатуре, парк знавал лучшие времена;
реформы не коснулись лишь нескольких предметов: едкого чада,
который всегда ассоциировался с блюдами кавказской кухни,
нестареющих бабушек--хранительниц аттракционов и пятен
ржавчины, покрывающих эти самые аттракционы. Ныне цэпэкэио
переживает своего рода промежуточное состояние — тибетцы
называют его бардо, однако тот сон, который снится парку в
перерыве между так называемыми бодрствованиями, отнюдь не
ужасен: его заполняют привычные детские возгласы, стук домино и
птичьи крики — как ни странно, на птиц не влияют социальные
катаклизмы. Есть и заметные положительные перемены: например,
платное катание верхом, так что к упомянутым звукам
прибавляется еще и цоканье копыт. Говорят, что скоро цэпэкэио
будет реконструировать богатый концерн, владеющий вещевым
рынком; бардо прервется, и взамен социалистического балагана
построят капиталистический.
Воспоминания о детстве соотносятся, в основном, с
несуществующими предметами: вот здесь стояло то-то, это было
выкрашено по-другому, а вот этого я совершенно не помню, хотя
по виду ему уже лет и лет. То же и канатка. Садясь в вагончик,
вы прочно удерживаете в памяти мысль о "путешествии" — она
вдохновляла вас в детстве, и вы цепляетесь за нее, пытаясь
вызвать давно растворившиеся ощущения, однако и вкус, и аромат
у этой мысли другой; сия поразительная банальность, тем не
менее, реальна настолько, что ее просто недопустимо
игнорировать. В детстве, например, вы могли позволить себе
путешествие по оврагу под канаткой, наслаждаясь разницей в
ощущениях "там" и "тут" — теперь "там" и "тут" навевает
совершенно иные ассоциации, и чем дальше, тем не в лучшую
сторону. Самая идея "путешествия" произвольно распадается на
"путь" и "шествие" — с течением лет вы улавливаете между этими
словами некую прискорбную связь. Впрочем, груз мыслей мешает;
утлый вагончик канатной дороги не приспособлен для перенесения
тяжестей, тем более, что путь недолог — я подсчитал, всего две
сигареты, а ведь в детстве, скажете вы, — да, в детстве все
было по-другому, ну и Бог с ним.
Бабушка совсем не постарела; наверное, у нее такая
должность. Здесь, на канатке, мир наглядно демонстрирует
возможности личного бессмертия; какая разница, та это бабушка
или не та: у них одинаковые лица и позы, а что до течения
времени, то с отменой марксистско-ленинской философии наука
доказала, что времени не существует. Об этом сейчас читают
лекции в вузах, а студенты по-прежнему спят, отдавая дань
истине о том, что мысль изреченная есть ложь. Если вдуматься,
то поскольку бабушка осталась такой же, то где-то есть и такой
же я — но где? Ой нет, кажется, нас занесло...
Вагончик представляет из себя подобие ведра, сильно
сплющенного с боков. Поражаешься его совершенству: ни одной
лишней детали, ничего, что наводило бы на мысль о комфорте и
отдыхе. Две металлические скамейки, отполированные (задами
сидящих, добавите вы) до блеска, скрипучие дверцы,
закрывающиеся сверху на защелку, овальная выпуклая крыша,
приваренная к вагончику четырьмя стальными прутьями, и,
наконец, могучий крюк, намертво впившийся в трос. Идея канатной
дороги, всего того, отблесками которого являются фуникулер и
подъемник, доведена здесь до восхитительной, отточенной
завершенности. С чего бы начать? Да хоть с того, что дорога эта
не имеет никакой явной, выраженной цели. Она никуда не ведет,
поскольку начинаясь (условно, разумеется) в цэпэкэио,
заканчивается в спальном районе, настолько тихом и беззаботном,
что никому с той стороны и в голову не придет осознанно
уплатить рубль за подобное путешествие. Начало и конец
равнозначны; середина тоже не ахти, поскольку зеленые
насаждения сверху гораздо менее интересны, нежели снизу, и зря
говорят, что "там" лучше, чем "тут". К слову, за последние годы
популярность канатки резко упала: глупо, конечно, и это
связывать с реформами, тем более, что после не означает
вследствие.
В вагончик следует прыгать на ходу; скорость невелика, но
этот момент движения, прыжка доставляет скрытое удовлетворение,
как от пойманной за хвост удачи или успешного побега. Прыжок
запланирован самим устройством канатной дороги, и от мнимой
опасности вас ограждает покойная как сфинкс бабушка, но лязгая
дверцей перед тем, как оторваться от земли, вы волей-неволей
безмолвно произносите: "Повезло". Поразительно, что именно
здесь, в качающемся над условной пропастью ведерке, вы очень
быстро принимаете удобную позу и даже пытаетесь расслабиться,
хотя только встав на твердую землю, осознаете, что это не
удалось. Лучше всего путешествовать в одиночестве — это еще
одна реминисценция из детства, ведь тогда мир за металлическим
забралом дверцы существовал для вас одного. Честно говоря, в те
времена меня не особо смущал очевидный факт моей подвешенности:
весь мир (вернее, тот, кто осознает этот мир) болтался на одном
железном пальце, ухватившемся за трос. Будь я мальчиком с
техническим складом ума, меня, возможно, посетила бы мысль о
невесомости, но теперь более всего хочется, чтобы палец никогда
не разжался. Разумеется, этого не произойдет; более того, на
каждом столбе, поддерживающем канатку, глядит вам в лицо
устрашающий щит, гласящий: "Вагоны не раскачивать! ОПАСНО".
Действительно, раскачивать вагончик совершенно не хочется, тем
более, что он сам без конца подпрыгивает и дребезжит, наглядно
демонстрируя истину, указанную на щите.
Оглядывая окрестности из-за бортов ведерка, вы открываете,
что именно ограниченность в
...Закладка в соц.сетях
