Жанр: Драма
Под солнцем ягуара
... Чтобы прятать тот вкус? - вспоминаю я Салустьяно.
- Да может, его и нельзя, не надо было прятать. Ведь тогда ешь вроде бы не то,
что на самом деле. Нет, у приправ другая задача - оттенить, выделить его, если
хочешь - уважить...
После этих слов мне опять, как тогда, в джипе, захотелось увидеть ее зубы. Между
губ высунулся и тут же скрылся влажный от слюны язык, словно в предвкушении
чего-то лакомого Оливия облизнулась. Я догадался: она обдумывала меню ужина.
Ресторан мы обнаружили среди приземистых домиков с изогнутыми чугунными
решетками на окнах. Меню предложило нам для начало сопа де камаронес, розовый
суп из раков, который подали в стеклянных чашках ручной работы; чудовищно
пикантный сорт перчика оказался абсолютно для нас новым, возможно, это были
знаменитые чилес халапеньос. Потом - кабрито, жаркое из козленка; каждый кусочек
таил в себе загадку: захрустит поджаристой корочкой или растает во рту?
- Не нравится? - спросила Оливия.
Как обычно, от нее ничего не ускользает, хотя, казалось бы, всецело поглощена
очередным блюдом. А я, заглядевшись на нее, действительно задумался. Какие
ощущения испытал бы я, вонзись ее зубы в мою плоть? Я представил: ее язык
приподнимается, прижимает меня к небу, обволакивает слюной, подталкивает под
резцы. С одной стороны, вот он я, сижу напротив нее, с другой же - часть меня, а
может, я целиком - у нее во рту, и она меня жует, разрывая и перемалывая мои
ткани. Я, однако, не совсем пассивен. Все время, что она меня жует, я тоже
действую на нее: вызываю на сосочках ее языка такие сильные ощущения, что они
расходятся волнами по всему телу; я причастен к сокращению каждой из ее мышц.
Между нами - полное взаимопонимание. Оно нас себе подчиняет и пронзает до самого
сердца.
Все стало на свои места - для меня, для нас обоих. Мы сосредоточенно съели
нежнейший салат из отварных листочков опунции с чесноком, кориандром и перцем,
заправленный оливковым маслом и винным уксусом (энсалада де нопалитос), следом -
пышно-розовый десерт из магуэя (разновидность агавы), все это - в сопровождении
графинчика текила кон сангрита, а в довершение удовольствия - кофе с корицей.
Но оказалось, что подобное взаимодействие между нами - исключительно
гастрономическое, единственной формой существования признающее совместное
поедание пищи и отвечающее, как мне рисовалось в воображении, самым сокровенным
желаниям Оливии, - нисколько ее не устраивало. Гнев излился на меня тут же, за
столом.
- И все-таки ты зануда! - возобновила она обычные нападки на меня за
необщительность и привычку перекладывать на нее заботу о поддержании беседы.
Критический дух всегда просыпался в ней, когда мы сидели в ресторане вдвоем.
Обвинительное заключение состояло, как правило, из нескольких пунктов, и под
каждым я готов был подписаться. Но основу нашего семейного сосуществования я
усматривал именно в том, в чем она меня обвиняла. Оливия гораздо быстрее, чем я
воспринимала, оценивала и классифицировала информацию, поэтому отношения с миром
я строил опосредованно - через нее.
- Вечно ты занят своими мыслями! Ничто никогда тебя не взволнует! Шагу ради
ближнего не ступишь! Ну хоть восхититься ты чем-нибудь можешь? Нет - скорее
чужой восторг погасишь! Безучастный ты, неприветливый... - однако на этот раз к
традиционному перечню моих недостатков добавился еще один, совершенно
неожиданный, точнее, открывшийся с неожиданной стороны: - Пресный какой-то!..
Вот оно что, подумал я, пресный! Потому-то, чтобы вкушать меня с удовольствием,
ей и понадобилась изощренная до дерзости мексиканская кухня.
Жгучие приправы оказались великолепным дополнением к моему вкусу. Более того,
они оказались мощным усилителем и заставили мой вкус звучать на полную
громкость.
- Допустим, я пресный, - запротестовал я. - Но ведь вкусовая гамма есть не
только у перца. Существуют и другие вкусы, более сдержанные, но не менее
благородные. Надо понимать в них толк!
- Кулинарное искусство состоит в умении подчеркнуть один вкус с помощью
другого, - парировала Оливия. - Но если безвкусен исходный материал, как
прикажешь выделить то, чего нет?!
Назавтра Салустьяно Веласко пожелал самолично отвезти нас к месту девственных,
пока не облюбованных туристами раскопок.
Над землей чуть возвышалось каменное изваяние в характерной позе. На него мы
обратили внимание еще в первые дни археологического паломничества по Мексике.
Чак-моол - полулежащий на земле человек, напоминающий об этрусских надгробиях, с
большим каменным блюдом на животе... Он казался добродушным, неотесанным малым,
хотя именно на это блюдо возлагали жертву человеческого сердца.
- А что значит "божественный посланец"? - припоминаю я фразу из какого-то
путеводителя. - Тот, кого за приношением посылали боги, или гонец, которого
отправляли к богам люди?
- Трудно сказать... - тянет Салустьяно с тем отстраненным видом, который
напускает на себя, если сталкивается с неразрешимой проблемой; в это время,
должно быть, он консультируется со своим внутренним голосом - справочником по
ведомой ему одному науке. - Возможно, это лежит на алтаре жертва и сама
преподносит свои внутренности богам. Или же позу жертвы принял тот, кто ее
приносит, ибо знает: завтра его черед. Да, человеческое жертвоприношение
немыслимо без эдакой "взаимозаменяемости". Каждый потенциально и жертва и
жертвователь, а жертва готова лечь под нож только потому, что сама прежде брала
кого-то в плен и отправляла на алтарь.
- Следовательно, их едят постольку, поскольку они тоже ели людей? - подхватываю
я, но Салустьяно уже рассуждает о змее - символе бесконечности жизни и
космоса...
Теперь-то я понял все! Думая, что меня поедает Оливия, я глубоко заблуждался.
Это я должен был поедать ее - что я и делал (причем всегда!). Самое вкусное мясо
у того, кто питается человечиной. Только с жадностью поедая Оливию, я перестану
казаться ей пресным.
С этим намерением я садился ужинать в тот вечер. "Что-нибудь случилось? -
поинтересовалась Оливия. - Ты странный сегодня..." По обыкновению, она все
замечала. Нам подали гордитас пелъискадас кон мантека - дословно: "жирненькие
пончики в масле". Я готовился наброситься на эти пончики, страстно пережевать
каждый кусочек, высосать из них, как вампир, все жизненные соки до последней
капли и насладиться наконец Оливиевым благовкусием. Но вдруг почувствовал, что к
тройственному союзу "я - пончики - Оливия" примешивается еще один, четвертый
компонент, претендующий к тому же на главенство, - название пончиков! Гордитас
пелъискадас кон мантека! Я смаковал его, впитывал, обладал им! Колдовское
очарование слов не отпустило меня и после ужина, уже ночью, когда мы поднялись к
себе в номер. Впервые за время путешествия по Мексике прежнее заклятие спало с
нас, и мы вновь, как в лучшие времена, пережили минуты сладостного вдохновения.
Наутро мы обнаружили, что сидим оба в позе чак-моолов, с такими же, как у
каменных истуканов, бесстрастными лицами, и держим на коленях подносы с
безымянным гостиничным завтраком. Чтобы хоть как-то расцветить его, мы заказали
фрукты - манго, папайа, чиримойа, гуайава, - в их сладкой мякоти неуловимо
присутствуют кислинка и терпковатость.
Наше путешествие проходило теперь по землям майя. В Паленке храмы стоят посреди
буйной тропической сельвы, в окружении густых зеленых исполинов - многоствольных
фикусов, похожих на гигантские корневища, лиловолистных макули, агуакате в живой
мантии из лиан. Вот во время спуска по крутой лестнице Храма Надписей у меня и
закружилась голова. Оливия лестницы никогда не жаловала и со мной не пошла, а
осталась внизу, затерявшись в толчее шумливых туристов, в суете красок и звуков
- их то и дело выплевывали открытые экскурсионные автобусы на крохотный пятачок
между храмами. Я один карабкался на Храм Солнца к барельефу Солнца-Ягуара, на
Храм Креста к барельефу кецаля (колибри), а потом и на Храм Надписей, Храм
Надписей - это не только вверх (а затем, естественно, вниз) по монументальной
лестнице, это еще и вниз (а затем, следовательно, вверх) по темной лесенке. Она
ведет в подземный склеп, где стоит саркофаг верховного жреца (за несколько дней
до того я безо всякой суеты осмотрел его изумительное факсимиле в
Антропологическом музее Мехико). На каменной плите усыпальницы вырезан
сложнейший рисунок: верховный жрец приводит в действие некую фантастическую
машину, как мы бы теперь сказали - космический аппарат. На самом же деле там
показано нисхождение тела в подземное царство с последующим возрождением в
растительном мире.
Я сошел по темной лесенке и вновь поднялся к лучам солнца-ягуара, к зеленому
морю листвы. Мир опрокинулся, обсидиановый кинжал верховного жреца распорол мне
грудь, и я полетел вверх тормашками в дикие заросли зевак с кинокамерами, в
чужеродных сомбреро. По бесчисленным капиллярам вместе с кровью и хлорофиллом
растекалась солнечная энергия. Я жил и умирал одновременно - во всех тканях, что
мы жуем и перевариваем, и во всех тканях, что наполняются солнцем, когда мы жуем
и перевариваем.
Оливия дожидалась меня в ресторане под соломенным навесом на берегу реки. Наши
челюсти начали медленно и слаженно двигаться, наши взгляды пересеклись и
застыли. Так, прежде чем поглотить друг друга, в судорожном оцепенении замирают
две змеи; и было ясно: мы тоже, в свою очередь, добыча прожорливого змия,
расщепляющего и усвояющего всех и вся в процессе непрерывного пищеварения, и
этот поголовный каннибализм осеняет собой всякую любовную связь и стирает всякую
грань между нашими телами и сопа де фрихолес, хуасинанго ала веракрусана,
энчиладас...
Царь-слухач
Un re in ascolto
Скипетр полагается держать в правой руке, в строго вертикальном положении.
Класть его куда-нибудь опасно. Собственно говоря, - некуда: ни тумбочки, ни
полочки, ни этажерки возле трона нет. Стакан, пепельницу или, допустим, телефон
ставить просто некуда. Трон отделен от всего на свете высоченной лестницей с
узкими и крутыми ступеньками: отсюда что упало, то пропало. Очень опасно ронять
скипетр. Придется вставать, самому за ним спускаться. Ни одна живая душа не
имеет права к нему притрагиваться. Кроме царя. А пристало ли царю ползать на
карачках по полу? Хоть бы и за скипетром? Да если и за короной? Ей, кстати, тоже
недолго свалиться. Чуть наклонишься - и поминай как звали.
Опираться о подлокотник можно. Так меньше устаешь. Я имею в виду правую руку -
со скипетром. А левая совершенно свободна: можно почесаться, если хочется. От
горностая иногда сильно зудит шея. Сначала шея, а потом и спина, и все тело
вообще. Бархатные подушки, разогреваясь, тоже вызывают неприятные ощущения на
ягодицах и ляжках. Но стесняться нечего! Чешется - чешись! Безо всяких
расстегивай портупею с золоченой пряжкой, лезь под воротник, медали, эполеты с
бахромой... Ты царь! Кто посмеет сделать замечание? Только этого не хватало!
Делать резкие движения головой нельзя. Не забывай: корона на темени едва
держится. Это тебе не шапка. Когда дует ветер, ее на уши не натянешь. У короны
верх в виде купола и гораздо шире основания. Свалиться она может в любую минуту.
Забудешься, начнешь клевать носом, она - бац! - и вдребезги. Ведь она такая
хрупкая, особенно там, где золотая филигрань усыпана бриллиантами. Как только
почувствуешь, что корона вот-вот поползет, срочно дергай головой, и равновесие
восстановится. Но не перестарайся: заденешь за балдахин, и все усилия псу под
хвост. Одним словом, основная твоя забота - сидеть в подобающей позе. Считается,
что величественная осанка у царей - от рождения.
Впрочем, стоит ли вообще о чем-либо беспокоиться? Царь на то и царь: что ни
пожелает, исполняется мгновенно. Шевельни пальцем - принесут на серебряном
подносе поесть, попить, жвачку, зубочистку, сигареты - какие душа пожелает...
Вздремнуть захочется - пожалуйста. Трон годится и для этого: сиденье и спинка
мягкие. Закрывай глаза и преспокойно откидывайся назад. Главное - сохранить
царскую позу, а спишь ты или бодрствуешь - не имеет значения, никто не заметит,
что царь уснул. Что же до физиологических потребностей... Ни для кого не секрет:
во всяком уважающем себя троне есть дырка. Судно меняют два раза в день. Ну, а
если сильно воняет, то чаще.
Словом, все устроено так, чтобы от трона ты не отлучался. Отлучившись, ничего не
выгадаешь, а вот потерять можешь - все! Ну, встанешь ты, отойдешь на пару шагов,
ну, отвернешься на миг... Где гарантия, что, подойдя к трону, кого-нибудь на нем
не обнаружишь? Да еще как две капли похожего на тебя? Доказывай потом, что царь
ты, а не он. Царь потому и царь, что сидит на троне, носит на голове корону, а в
руке держит скипетр. Береги эти символы власти как зеницу ока, пока они твои.
Бывает, конечно, затекают ноги, немеют суставы, и это малоприятно. Но кто же
мешает ноги приподнять, распрямить, размять в коленках, покачаться, посидеть потурецки,
наконец... Разумеется, недолго и только тогда, когда позволительно
оставить попечение о благе государства. А кроме того, каждый вечер приходят
мойщики ног и минут на пятнадцать снимают с тебя сапоги, а по утрам являются из
службы дезодорации и протирают подмышки надушенной ваткой.
Учтено также, что в тебе может проснуться плоть. Специально для этого отобрали и
обучили несколько придворных дам - от весьма упитанных до самых стройненьких. По
первому твоему знаку дежурная поднимается на трон и прикрывает твои трепещущие
колени пышными юбками. Варианты допустимы разные: и так, и эдак, и фронтом, и
тылом, и любым из флангов. Причем можешь провернуть все это на скорую руку, но
можешь - если дела государственные позволяют - растянуть удовольствие. Минут,
скажем, на сорок пять. Тогда, дабы предохранить интимную сторону жизни Его
Величества от посторонних взглядов, полы балдахина задергиваются, а музыканты
заводят нежную мелодию.
Короче говоря, как сел после коронации на трон, так и сиди. Круглые сутки. Не
слезай ни на минуту. Всю жизнь ты ждал, когда станешь царем. Теперь ты - царь.
Так сиди и царствуй. А что значит царствовать? Снова ждать. Долго ждать того
мгновения, когда лишишься и трона, и скипетра, и короны, и головы.
Часы тянутся медленно-медленно. В тронном зале никогда не меняется освещение. Ты
слушаешь, как течет время: гудит приглушенно, будто ветер. Во дворце по
коридорам разгуливает ветер. А может, это шумит в ушах? У царей нет часов.
Считается, что течением времени управляют они. Подчинение законам механического
устройства несовместимо с царским величием. Монотонное воинство минут, грозя
погибелью, медленно накатывается на тебя, словно песчаный вал. Но ты знаешь, как
избежать этой опасности. Достаточно поднапрячься и запомнить порядок ежечасной
смены звуков. Рано утром при подъеме флага на башне заливается труба, во дворе с
грузовиков интендантской службы сгружают для кухни фляги и корзины с провиантом,
уборщицы выбивают ковры, развесив их на перилах балконов. По вечерам, закрываясь
на ночь, скрежещут ворота, на кухне гремит посуда, ржут кони в конюшне,
напоминая, что пора их чистить.
Дворец - это часы. Их звучащий циферблат послушен движению солнца, а невидимые
стрелки оповещают о смене караула на крепостной стене цоканьем подкованных
подошв, стуком автоматных прикладов и ответным визгом щебенки на плацу под
гусеницами всегда готовых к бою танков. Если эти звуки следуют один за другим в
установленном порядке, через обычные промежутки времени, можно не беспокоиться:
никакой опасности твоему царству сейчас нет. Сей час и сей день. По меньшей
мере, еще один день.
Прижавшись к спинке трона, ты подносишь ладонь к уху и раздвигаешь складки
балдахина: ни один звук, ни один отзвук не должен исказиться на пути к тебе.
День - это чередование звуков, то внятных, то едва различимых. Ты научился не
просто распознавать их, но и угадывать их источник, отдаленность, очередность,
длительность пауз между ними. Какой-нибудь грохот, скрип, звон еще только
приближается к твоей барабанной перепонке, а ты его уже поджидаешь, мысленно
опережаешь. Но если вдруг он запаздывает, ты волнуешься и не находишь себе
места, пока слуховая нить не восстановится, пока на полотне знакомых звуков не
затянется мелькнувшая было прореха.
Во всех залах, коридорах, над лестницами и балконами - высоченные потолки-своды.
Один шаг, легкий щелчок дверного замка, еле слышный чих - и звук гремит,
обрастая эхом, разлетаясь во все стороны по горизонтали - смежным залам,
галереям, коридорам, - и по вертикали - лестничным клеткам, пустотам в стенах,
канализационным трубам, дымоходу, грузовым лифтам... И все эти акустические
дороги сходятся в тронном заде. Все эти пульсирующие, перемежающиеся воздушные
потоки впадают, словно реки, в огромное озеро тишины, где медленно дрейфуешь ты,
перехватывая и старательно дешифруя сигналы. Дворец - это сплошные волюты,
сплошные мочки, это одно гигантское ухо. Анатомия и архитектура сплелись здесь
понятиями и функциями: павильоны ушных раковин, лестницы полукружных каналов,
тимпаны барабанных перепонок... Ты засел в самом дальнем углу, на самом дне
своего дворца-уха, своего уха. Дворец - царские уши.
Здесь стены имеют уши. За каждой занавеской, портьерой, гобеленом прячутся
шпионы, агенты твоих спецслужб. Их задача - составлять подробнейшие доносы о
заговорах при дворе. Дворец битком набит врагами. Их уже столько, что от друзей
просто не отличить. Достоверно известно, например, что престола ты лишишься в
результате заговора собственных вельмож, собственных министров. Ты прекрасно
знаешь: не бывает секретных служб, куда не проникли бы агенты противника. Не
исключено, что платишь ты тем, кто работает и на заговорщиков. Более того,
заговорщики они сами. Но не платить им нельзя. Пусть сидят и не рыпаются. И чем
дольше, тем лучше.
Каждый день компьютеры выдают увесистые кипы секретных отчетов. Их приносят к
трону и складывают на ступеньках лестницы. Читать их - занятие совершенно
пустое. Чтобы оправдать свое существование, шпионы могут только подтверждать
наличие заговоров. В то же время они должны доказывать, что непосредственной
опасности нет, а следовательно, твой хлеб они едят не даром. Впрочем, никто и не
думает, что когда-нибудь ты примешься изучать эту писанину. В тронном зале
слишком мало света. Да и вообще считается, что царю читать незачем. Все, что
надо, он знает и так. А для успокоения достаточно слушать, как по восемь
положенных часов в офисах секретных служб однообразно стрекочут ЭВМ. Толпы
операторов ежедневно вносят в память компьютеров новые данные, следят за
мельканием сложных графиков на дисплеях, снимают с принтеров бумажные ленты со
свежими донесениями. Кстати сказать, эти донесения могут повторяться изо дня в
день с минимальной поправкой на погоду - мало ли, дождь пойдет, солнце
выглянет... С тех же принтеров почти без изменений сходят и циркуляры
заговорщиков, распоряжения о порядке подготовки к выступлению, подробные планы
твоего низложения и казни.
Почитай, если есть желание. Или сделай вид, что прочел. Чей бы приказ ни
выполняли твои шпионы - твой или заговорщиков, - все, что улавливает их
шпионский слух, переводится на язык строго определенных шифров и закладывается в
машины, запрограммированные на выдачу информации только по официально
утвержденным образцам. Что бы ни сулили эти клочки бумаги - тревогу или покой, -
развеять твои сомнения они уже не могут. Другого откровения ты ждешь, затаив
дыхание, в бессонные ночи. Со страхом и надеждой, чтобы постичь свою судьбу, ты
напрягаешь слух.
Заняв трон, то есть сделавшись полноправным хозяином дворца, ты обнаружил, что
дворец-то тебе чужой. В последний раз ты прошествовал по нему под факелами и
опахалами во главе торжественной процессии по случаю коронации. Потом удалился в
этот зал. Выходить теперь отсюда было бы неосмотрительно, вдобавок это нарушило
бы правила дворцового этикета. Зачем, спрашивается, царю шататься по коридорам,
офисам, кухням? Тронный зал - твой, другого места во дворце у тебя нет.
Очень скоро потускнело и это воспоминание об остальных дворцовых покоях.
Собственно, их тогда украсили в честь праздника, теперь разве узнаешь? Только
заблудишься.
Гораздо глубже врезались в память некоторые картины многодневной битвы за
дворец, когда ты шел на штурм во главе преданных (а ныне, конечно, готовых
предать) войск: разрушенные минометным огнем балюстрады, рябые от автоматных
очередей стены в опалинах и проломах. Ты не допускаешь даже мысли, что сидишь в
том же самом дворце. Но если бы вдруг оказалось, будто ты действительно сидишь в
том же самом дворце, это означало бы: цикл завершился, настал твой черед лететь
в тартарары.
А еще раньше, когда ты только плел сеть заговоров против своего предшественника,
дворец и вовсе представлялся тебе иным. Персоналу твоего ранга отводился вполне
определенный круг помещений, и честолюбивые замыслы о преобразованиях, которые
осуществились бы, окажись ты у власти, охватывали именно эту половину дворца.
Всякий новоиспеченный монарх, утвердившись на троне, первым делом изменяет
расположение и предназначение дворцовых покоев, заказывает другую мебель, обои,
лепнину. Ты сделал то же самое, желая показать, кто здесь хозяин. А вышло
наоборот: твои воспоминания попали под жернов забвения. Ничего уже не вернешь.
Само собой разумеется, во дворце осталось несколько так называемых исторических
залов. Ты не прочь побывать там снова, хотя их и переиначили с ног до головы -
для возрождения старинного духа, который с годами улетучивается. Но вот недавно
их открыли для посетителей, и туда теперь лучше не соваться. Съежившись на
троне, по шуму автобусов, по занудной трескотне гидов, по многоязыким
восклицаниям туристов ты отмечаешь на своем звуковом календаре дни, когда доступ
в залы открыт. Строго говоря, тебе не рекомендуется захаживать на историческую
половину и когда никого не пускают. Прислуга ведь бросает где попало метлы,
швабры, ведра, не дай Бог напорешься на что-нибудь. Ночью заблудишься, не в ту
дверь ткнешься, засечет тебя красный глазище сигнального устройства. Наутро
некуда будет деться: опять нахлынут толпы туристов с кинокамерами, полчища
старух со вставными зубами и перманентом, в голубых капроновых платочках,
толстопузые господа в соломенных шляпах и цветастых рубахах навыпуск.
Раз уж дворец столь чужд для тебя и узнать его нет никакой возможности, попробуй
собрать его по частям. Определи, где, в какой точке пространства рождается тот
или иной стук, вздох. Представь, какие там стены, пол, потолок. Вылепи форму для
пустоты, через которую летит звук. Рассчитай размеры препятствий, о которые он
разбивается. Положись на звуки, они сами тебе все нарисуют. Серебряное
позвякивание... Это не просто покачнулась и упала с блюдца чайная ложка. Это еще
и край стола, покрытый льняной скатертью с кружевной каймой, полоса света на
столе от высокого, увитого глициниями окна с витражом. Приглушенная возня... Это
не просто кошка поймала мышь. Это еше и сырой, заплесневелый закуток под
лестницей, дощатая перегородка с торчащими гвоздями.
Дворец - звуковая конструкция, которая то сжимается, то расширяется; это
переплетение цепей. Дворец можно обойти целиком вслед за эхом - прислушиваясь к
скрипу, треску, проклятиям, догоняя вздохи, шорохи, бормотание, журчание...
Дворец - это тело царя. Оно посылает тебе таинственные сигналы, и ты со страхом,
с тревогой внимаешь им. В одном из членов свила гнездо опасность. Сама смерть
обосновалась там! Смертельная опасность заключена в тебе самом - вот о чем,
стало быть, говорят эти сигналы. То, что скрючилось на троне, - давно не твое
тело. Лишь только голову окольцевал венец, ты потерял право им распоряжаться, ты
слился с этим домом - темным, чужим, таинственным. А раньше не так было? Раньше
ты тоже ничего или почти ничего о себе не знал. И боялся - как сейчас.
Дворец - это полотно, сотканное из множества одинаковых, подобно ударам сердца,
звуковых нитей. Проскальзывают иногда и неожиданные, режущие слух звуки.
Хлопнула дверь. Где? Кто-то бежит по лестнице. Приглушенный вскрик. Томительные
минуты ожидания. Резкий и долгий свист. Похоже, из окна на башне. Ответный
свист. Теперь откуда-то снизу. И снова - тишина.
Связаны ли эти звуки между собой? Ты невольно ищешь тут смысл. Быть может, его
надо искать не в самих звуках, а в промежутках, в паузах между ними. Но если
связующая нить есть, дотянется ли она до тебя? Затронет ли тебя цепочка
следствий? А если это случайность? Мало ли случайных совпадений во дворце...
Какой бы нитью ни связывал ты звуки, она непременно приведет к тебе. Ничто не
происходит во дворце, тайно или явно не затрагивая особу монарха.
Предзнаменование может содержаться в самом пустяковом совпадении.
Для встревоженного человека любое нарушение привычного порядка - дурной знак.
Ерундовое сотрясение воздуха будит самые черные мысли. Впрочем, может быть, все
наоборот? Сидя в клетке повторов, с жадностью и надеждой ты ловишь любую ноту,
которая нарушит этот удушливый ритм. Ты ждешь хоть какого-нибудь намека на нечто
из ряда вон: вдруг отворятся двери застенка, вдруг разомкнутся оковы...
Но может быть, не шум опасен, а тишина? Когда ты слышал в последний раз, чтобы
менялся караул? А вдруг мятежники перебили часовых? Почему не слышно, как гремит
на кухне посуда? А вдруг на место проверенных поваров поставили наемных убийц, и
эти подлые отравители, бесшумно орудуя, подсыпают тебе в пищу цианистый калий?!
А если опасен сам по себе всеобщий порядок? Трубач трубит всегда в одно и то же
время. Но почему сегодня он подчеркнуто пунктуален? Почему именно сегодня
барабанщики колотят со странным усердием? Патруль вышагивает с мрачной
четкостью, будто ведет тебя на расстрел... Гусеницы у танков почти не лязгают...
Неужели смазаны тщательнее обычного? Не воевать ли собрались?!
А если заменили гарнизон? И там больше нет верных тебе частей? Или его даже не
меняли, а он сам, в полном составе перешел на сторону заговорщиков? А
...Закладка в соц.сетях
