Жанр: Драма
Темнота
... у большинства сформироваться
окончательно после той трансляции.
-А я как же!?
-А что ты, расстреляют тебя. Вернее к расстрелу приговорят и будет в
камере до смерти сидеть. Сейчас ведь не расстреливают, мы ж европейцами
заделались, права человека выдумали, стрелять нельзя. Сидеть будешь
пожизненное.
-За что?
-Вышло так. Да ты особо не переживай, кормят там не плохо, работать не
заставляют, может и книжки будут давать читать. По бабам скучать ты не
будешь, значит, вроде как на курорте.
-А дети?
-Ты их на суде увидишь.
-И чтоб без всяких фортелей. За все твои выходки жена и дети ответят,
уж мы устроим. А сделаешь все, как скажем, будет жена твоя пенсию получать,
за государственный счет сделаем им к выборам ремонт. Так что лучше без
шуток.
Что мне делать оставалось? Написал признание. Мне все равно сидеть, а
семье лучше будет, если с признанием. Свели меня с подельщиками, разучили мы
что и как, репетировали до самого суда. Красиво вышло. Только жена не
поверила, она то меня знала, остальные удивлялись, но верили. Телекамер
много было, лампы в глаза прямо светили. На ура прошло представление, после
разрешили мне при наблюдателе встретиться с женой. Просил у нее прощения,
рассказал, где заначка лежит, которую я на черный день копил. Настал для
меня черный день, до конца жизни день. Еще насчет детей говорил, чтоб
растила. На том и попрощались, плакала она и я немного. Поместили меня в
тюрьму, где такие же как я, фактический живые, а юридически мертвые. Так уже
давно не расстреливали, то тюрьма забита была, по двое, по трое в одиночных
камерах сидели. У меня один сокамерник был, мужик неплохой, но дерганный.
Ничего, ничего, а потом как найдет на него стих и вытворяет, что попало. У
меня пальцы на руках зажили, я его несколько раз успокаивал, пока не
утихомирил. Он за битье обижался сначала, но уйти то, не уйдешь, со временем
почти подружились мы. Он за дело сидел. Семь человек на тот свет отправил,
шесть баб и милиционера, когда брали его. Другие менты двенадцать пуль в
него выпустили, знали, что не расстреливают сейчас, сами решили. А он возьми
и выживи. Чудом, из других городов врачи приезжали на него смотреть.
Невиданно и неслыханно, чтоб при таких ранах выживали, а он ухитрился.
Показывал следы, будто решето. И хер ему отстрелили, так что даже похожи
были. Спросил я его за что он баб чикал. Оказалось, что от обиды. Брезговали
им. Он то росту малого, морда потертая, волосы редкие, уши большие, еще и
кривоног. Понятное дело - обходили его бабы. А он до них ласый. Все к ним, а
они брезгуют. Обозлился и давай их чекрыжить. Выбирал чтоб поухоженней,
одета хороша и с гордым взглядом. Тех и того. А у меня жена, такая же, как
представил я, что он мог и ее на полосы пустить, два месяца с ним не
разговаривал. Но опять же камера маленькая и только он да я. Через время
снова стали разговаривать. Он меня расспрашивал о моем деле. Рассказал ему,
он не поверил, все приставал, куда ж я мясо дел. Думал, что действительно я.
Он образованный был, говорил, что не бывает таких жуков, что выдумал я. Дело
твое, хочешь верь, хочешь не верь, но врать мне никакого резона нет. Сидеть
мне здесь до смерти, какая мне разница. Он подумал, что и правда, не зачем
мне врать. Стал подробно расспрашивать про жука. Делать нечего, скучаем, вот
и беседуем. Больше всего он удивился, что мене жук есть не стал. Причину
искал.
-Тут я тебе не помощник, сам не знаю. Может из-за радиации, которой я
нахватался?
-Откуда он мог знать? Да и насекомые радиации не особенно боятся.
Слушай, может этот жук - нравственный санитар? Может он одних сволочей
кушал? Только озлобленных, а ты не такой, он тебя чуть пожевал и бросил.
-Может. А что бывают такие санитары?
-А такие жуки бывают?
-И то верно. Хотя нет. Тестя то тоже съел, а тесть не злой был, только
забитый.
Долго мой сокамерник голову над этой задачей ломал. Я ему уже устал
пересказывать как оно было. Пока сообразил он.
-Понял! Это от восприятия зависит!
-Как это?
-А так, что жук тот не из нашего мира и тут он сам по себе фикция
-Ничего себе Фикция, стены будто масло резал.
-Может для стен и не фикция, но для людей точно фикция!
-Фикция или фификция, но ведь съел четырех!
-Съел. И сами они в этом виноваты! Потому что всерьез его восприняли и
как бы его реализовали. Когда человек начинает воспринимать фикцию как
реальность, то он делает ее реальностью, материализуют.
-Не пойму, ты проще говори.
-Ну как тебе объяснить. Иная реальность не имеет здесь никаких прав и
приобретает эти права, только если ее права начинают признавать. Когда
верят, то он становится реальностью. Жук мог бы и весь дом перегрызть, а мог
бы и никого. Если бы не поверили в него, то он был бы абсолютно безвреден,
точнее даже не был. Фикция не может убить!
-Фикция это как - фигня?
-Вроде того. Или незаряженное ружье. Пока не заряжено, оно просто
палка, им удариться можно и бросить его. Жук, в которого не верят, может
ногу чуть пожевать или стены резать, но он пока разряжен. А вот всунь в его
веру, а в ружье патроны и это уже может убить. Оно и убивало. А ты остался
жив, потому что не поверил, не подкрепил его своим восприятием. Жук так и
остался незаряженным ружьем, глупой палкой, способной лишь на мелкие
членовредительства. Он не мог тебя убить без твоей же помощи, он не получил
ее и вынужден был уйти. Зато другие помогли ему сполна, сразу и
безоговорочно поверили в него, наделили реальностью, испугались,
материализовали жука из своего страха в него и своей веры. Сами решили свою
судьбу. Если бы не поверили, лишили его прав на реальное существование, то и
остались бы живы. Он был бы бессилен со всеми своими клешнями и щупальцами,
он был бы просто дурным сном, о котором забываешь, не успев встать с
кровати. А ногу он твою пожевал, потому что ты сначала в него поверил.
Точно! Как же я не додумался. Ты же сперва подумал, что не сон! И он получил
от тебя силу, он смог есть тебя. Но ты позже вспомнил, что это сон и тем
обессилил жука, вовремя вспомнил и нейтрализовал чудовище. Лишил его силы и
он пополз от тебя в поисках силы от других.
-Но как он мог их есть, если я смотрел на него и думал, что он сон. Я
ведь лишил его всего!
-Ты лишил жука действительности только относительно себя. Ты не мог
лишить его действительности вообще. Ты решаешь только за себя. Поэтому
жучище, как ты его называешь, не тронул тебя, но съел остальных, тех,
которые реализовали его, наделили силой. Так вот. Если ты не хочешь, чтобы
это тебя съело, не принимай это всерьез. Иначе ты придашь ему силы и оно при
твоем содействии слопает тебя. Красивый вывод!
-А зачем жуку есть людей?
-А зачем едят? Чтобы жить.
-Но почему именно людей?
-А кто еще может наделить его силой? Корова или пес не обратят на него
внимания, а человек поверит, реализует, наделит силой и даст себя съесть.
Что еще нужно для полного счастья жуку?
-Он может вернуться?
-Тебе то что?
-Дети. Там дети и жена!
-Не волнуйся. Туда он вряд ли вернется, там он ведь всех съел, откуда
ему знать о твоих детях и жене.
-Хорошо если так.
-Ты моли Бога, чтобы жук вылез где-нибудь в другом месте и натворил
дел.
-Зачем?
-Это будет лучшим доказательством твоей невиновности. Может и отпустят
тебя. Или на выборах другие воры победят, чтоб своих предшественников
замазать, могут они раскопать твое дело и сотворить из тебя невинно
пострадавшего от прошлых гадов. Как вы правильно сделали, что их турнули, а
нас к корыту поставили. Будешь герой и на свободе.
Лучше бы он этого не говорил. Самое плохое, что мог, сказал. Я ведь
успокоился, я смирился. Пожизненное, так пожизненное, ничего не ждать,
проживать день за днем. Надежды нет и хорошо. Это как с бессилием, пока
надеялся я на излечение, то мучался. Куда ехать, что принимать. Примешь,
ждешь, кажется, что поможет, а оно ничего. Разочарование, обидно, плакать
хочется или морды бить. Метался, как говно в ополонке. Не было мне
спокойствия, спал плохо, жил нехотя. Потом понял, что все. И хорошо, нечего
беспокоиться, не на что надеяться, все. Живи себе, как живется, и не
переживай. Люди же не переживают, что летать не могут. И я не буду глупостью
заниматься. Жил спокойно. И в тюрьме так жил, пока не сказал сокамерник про
надежду. Появилась она и тошно жить стало, мука одна. Все кажется, что
сегодня. Идет надсмотрщик и будто не как обычно, сейчас скажет, что
отпускают. Каждый день ждешь, каждый раз обманываешься, обидно, тошно, зло
берет. Потерял покой. Ждать, самое тяжелое это для человека. Чертова
надежда, не стало мне из-за нее жизни. А сокамерничек смеется с моих
мучений. Ну сегодня мол обязательно. Умный был, а забыл, что по настоящему
последний смеется. А я, хоть и со средним образованием, но сообразил как
быть. Надежду уничтожить, чтоб нечего ждать, незачем беспокоиться.
Прекратить муку. И ему отомстить, чтоб знал, как людей покоя лишать. Ночью я
задушил его. Теперь пусть и вылезет жук, мне не страшно. Я тут буду спокойно
и безвылазно до самой смерти. Не нужно мне волнений. Лучше, когда уверенный.
1999г.
¶РУКИ ЛОШАДИ.§
-Сволочи! Пустите меня! Подонки! Холуи! Рабы! -глухиеударыв что-то
мягкое, хохот, звуки плевков.
-Негодяи! Вам не удастся победитьменя! Мой дух не сломлен!
-Сломаем!
-Вышибем.
-О, клоун!
-Твари, мерзкие твари! Низкие животные! Вы хоть знаете, кого выбьете?
-Кого?
-Вы бьете свет и знание истинное! Негодяи!
Какие-то клокотания и смрадная сочность ударов. Тот, кого били, только
вскрикивал. Дверь открылась и на пол упало что-то мягкое и недвижимое.
Грохнул засов, удаляющиеся шаги и смех, тишина вернулась в свои владения.
Обычная тишина летней ночи, наполненная маленькими звуками и невидимыми
шорохами. Суматошная муха и терпеливый сверчок - главные музыканты, играют
свои нервно-заунывные мелодии. На дворе должно быть во всю светит луна, а в
этом чертовом сарае только конский навоз и мышиная возня на далеком чердаке.
Значит завтра, в книгах врут, когда пишут об особых состояниях, все обыденно
и даже боль в ноге уже привычна. Завтра так завтра, подумаешь. Он усмехнулся
в темноте. И вспомнил, как восхищался в детстве римскими легионерами. Ровные
ряды воинов, манипулы, центурии, легион, все блестит золотом и тревожит
пурпуром. Бой. Безумные варвары, чуящие свою смерть и оттого еще более
страшные, с остервенением бросаются на строй, гибнут десятками, но достают
то одного, то другого. Стрела, вылетевшая из лука, зажатого в грязных
дрожащих руках. Он погиб. Он возлежит среди цветов, рядом льют скупую
мужскую слезу соратники, говорят короткие речи о его мужестве, храбрости,
преданности родине. Таким виделась ему смерть, он просыпался ночью и плакал,
заново переживая те минуты. И даже думать не мог о вонючем сарае, выбитых
зубах и сломанной ноге. О том, что завтра вырыть самому яму и упасть в нее,
а черви уже ждут. Бормотание, захлебывающееся и невнятное.
-...поделать я, если Амур пронзил меня стрелой златою. Увидел я ее и
разум помрачен и сердце норовит освободиться из ставшей тесной груди. О
Агнесса, душа моя! Любовь к тебе безмерна, я весь во власти этого
всепоглощающего чувства, будто утлая лодчонка среди огромных волн
разбушевавшегося океана. Пропал я, пропал! Нет мне спасения! Губы твои
влекут подобно Эльдорадо, Агнесса...
-Да заткнись ты!
-Что? Здесь кто-нибудь есть?
-Нет.
-Вас зовут Нет, вы не из знаменитой семьи акробатов?
-Нет.
-Я уже слышал как вас зовут.
-Меня никак не зовут.
-Никак или Нет?
-Заткнись.
-Как вы грубы! Вы невоспитанны и хам! Неужели ваш учитель... ТьФу! Что
это было?
-Сухие конские кизяки, дуплет. Буду бросать в вас, если не замолчите.
-Это насилие!
-Всего лишь конское дерьмо.
-Вы ответите за это!
-Вы дурак?
-Нет, а почему вы спрашиваете?
-Очень на то похоже.
-Какое право вы имеете меня оскорблять?
-Я имею право говорить правду и давайте на этом покончим.
-Нет уж, подождите! Каков! Нахамил и в кусты! Вы мне ответите, вы мне
за все ответите! Да не кидайтесь же, это подло! Мы интеллигентные люди, мы
должны понять друг друга. Наш разум нам поможет. Вы даже не подозреваете о
его силе. Те чудесные и прекрасные преобразования, которые он может
провести, превратив нашу жизнь в сплошное блаженство. Разум это дуновение
Бога в нас, это быть может сам Бог, нужно только верить в него и преклонятся
ему, тогда все будет прекрасно! Да что такое! Прекратите немедленно!
-И не подумаю. Буду швырять по вам, пока не замолчите.
-Я не могу замолчать.
-Это еще почему?
-Потому что я Туманов Василий Спиридонович, жизненный артист.
-Кто, кто?
-Жизненный артист.
-Это как?
-Это прекрасно и возвышенно. Это..
-По-моему ты шут.
-Что?
-Да-да, именно шут, дешевый шут из нищего цирка. Шут, берущий
наглостью, криком и жалким видом. Зачем ты устроил это представление в
штабе? Говорил идиотские речи, сверкал глазами, визжал. Тошно смотреть было
на тебя. Неужели ты надеешься унижением спасти себе жизнь? Глупо. Раз уж
попался, так веди себя достойно, все равно завтра расстреляют, а он как
старая шлюха.
Молчание. Мухи, сверчок, мыши. Во дворе солдаты имитируют стрельбу из
пушек, соревнуются, кто громче, смеются.
-Нас завтра расстреляют?
-Тебя могут посадить на кол из уважения к шутовскому рангу. Будешь и на
колу обезьянничать.
-Почему вы мне тыкаете?
-Шуты всегда на ты.
-Я не шут!
-Тогда помолчи.
-Почему я должен молчать? Не хотите слушать, заткните уши!
-У меня руки связаны.
-Я здесь не причем. И вообще, кто вы такой? Строит из себя бог весть
что! Сейчас подойду и начищу вам морду. Я брал уроки бокса у самого Дика
Хенри, чемпиона Англии.
-И вправду дурак, даже не сообразил, что как же я могу кидать навоз,
если руки связаны.
-Ты у меня договоришься! Вот возьму тебя и зарежу или задушу
собственными руками. Я в Тамбовской губернии семерых задушил, из них двое
мясников, здоровенные были мужики, по кварте крови каждый день выпивали, а я
их задушил. Так что учти!
-Не замолчишь, буду бить.
-Откуда вы знаете, что именно завтра?
-Они долго никого не держат. Да и командир их посоветовал мне
повспоминать жизнь, покаяться в грехах, к смерти приготовиться. Скотина.
Сначала бил, топтал, зубы выбил, а потом с полчаса пытался в исповедники
набиться.
-Такой толстый, с огромными руками?
-Он.
-Как же бьет! Я за жизнь бывал бит немало, пообвык уже, но чтобы так
били, никогда не было. Невыносимо.
-Бьет сильно. И ведь еще бережется. Если бы в полную силу работал,
убивал бы.
-Грязное животное! Такие как он - зловонные язвы на теле человечества,
позорящие всех и вся!...
-Можешь говорить спокойно?
-Как я могу говорить спокойно, если завтра умру?
-Может и не умрешь. Закатай им истерику, продекламируй стишки, спой им
пару-другую сальных куплетов и годится. Спасешься с помощью своей профессии.
-Это не профессия!
-Что просто любитель?
-Слушай же ехидная тварь! Никогда и нигде не клянчил я жизнь! Не буду
этого делать и сейчас. Если мне суждено умереть завтра, то я умру с честью,
как подобает воину и гражданину! Я покажу своей смертью пример мужественного
смирения! Эти негодяи не дождутся ни слезинки из глаз моих, ни мольбы о
пощаде из уст моих, не услышат стонов! Я буду тверд как камень и встречу эту
гадкую старуху с косой дерзким взглядом и криком "Да здравствует
свобода!"...
-Ты точно завтра не погибнешь. Кто же убьет такое посмешище? Тебя
посадят в клетку и будут возить по позициям, для увеселения солдат. Пинки
подстегнут твой дешевый артистизм.
-Вы не правы! Слышите, вы не правы!
-Господин Туманов, освободите меня от необходимости выслушивать ваши
бредни. Решили спастись, став шутом, бог вам судья, но мне вы противны,
поэтому давайте лучше молчать, чтобы мне не пришлось затыкать вас навозом.
Снова молчание. Вот бы кто-нибудь проскакал сейчас по улице. Быстро, с
гиканьем, со свистом плети, промчал рядом. Но никто не скачет, никто не
гикает. Только мыши беснуются на чердаке.
-Значит вы думаете, что я подлец? Так? Отвечайте! Что у вас за дурная
привычка молчать, когда с вами разговаривают, притом старшие!
-О старшинстве сужу не по летам, а по уму.
-Ну поколение выросло! Из какого, спрашивается, семени! Дерзкие
смутьяны! Никакого уважения к людям, которые своими неустанными трудами и
заботами вскормили вас, вдохнули в вас искру воспитания, чтоб разгорелся
огонь благонадежности! И что мы видим в результате? Никаких нравственных
принципов и чинопочитательных чувств! Где ваша любовь к государю императору,
отечеству и господу Богу?! Любите вы какие-то зловредные писания людей
ничтожных! Кто вы серые личности с мутными глазами и сумрачными идеями,
ранящие своею дерзостью нас, людей лучших и невинных!
-Дурак. Или хитрец, не пойму. Но все равно, если не замолчишь, я заткну
тебя быстро, несмотря на ногу.
-А что с ногой?
-То же что у тебя с головой - больная! Неужели ты не понимаешь, что
завтра утром нас, ну меня во всяком случае точно, расстреляют?
-Отчего же, понимаю.
-Так заткнись и посиди молча хоть часок, вспомни что-нибудь. Было же у
тебя что-то такое в жизни, о чем можно вспомнить?
-У меня не было жизни, а значит, и вспоминать нечего.
-Как это не было? Сколько тебе лет?
-Пятьдесят четыре.
-И что же ты эти годы делал?
-Играл.
-Во что?
-В жизнь. Вам это интересно или помолчать?
-Можешь помолчать?
-Нет.
-Ну тогда говори, только не приставай ко мне с вопросами и потише, без
восклицательных знаков и патетики.
-Хорошо, я постараюсь, но если сорвусь, то вежливо одерните меня,
повторяю вежливо, без криков, ругани и рукоприкладства столь
распространенных в среде людей грубых и необузданных, которых нынче ой как
много. Заполонили они всю Русь-матушку и топчут ее до крови тяжеленными
своими сапогами...
-Быстро ты съезжаешь.
-Да, быстро. Понимаете, это моя трагедия, крест, ноша. Я не могу
удержаться от этого, не могу остановится. Как только начинаю говорить, сразу
же вхожу в какую-то роль и говорю слова этой роли. Понимаете, не свои слова,
а слова роли. Своих слов, похоже, у меня и нет. Я говорю, говорю, говорю.
Сначала это кажется смешным, потом злит и вскоре, люди просто избегают меня,
как прокаженного! Не здороваются, отказывают в знакомстве, вызывают полицию,
бьют наотмашь. Что угодно!
-Молчать не пробовали?
-Пробовал, но что толку? Если у меня роль молчуна, то я молчу. В
остальных случаях я не могу молчать, как человек не может не дышать. Стоит
мне помолчать хотя полчаса, как я начинаю сходить с ума. Я перестаю видеть,
мне кажется, что моя голова разлетится на тысячу кусков от переполняющих ее
речей! И чтобы спастись, я вынужден говорить, я начинаю и мигом вскакиваю в
какую-то роль и говорю, говорю, говорю чьи-то слова, играю чужие роли, живу
чужими чувствами. Даже ночью, во сне, я говорю, плачу, смеюсь, люблю,
ненавижу, страдаю, во всю живу жизнями каких-то людей! А своей попросту не
имею! И никогда не имел! Бедная мама говорила, что еще в ее чреве я бурлил,
стучал ногами, гудел и булькал. Сколько тогда она перенесла болей! И эти
боли были лишь маленькой толикой будущих болей! Какие муки вытерпели из-за
меня родители! Меня выгнали из гимназии, садили в лечебницы, били, таскали
по участкам, пороли, а они все пытались защитить меня, помочь мне! Из-за
меня, подлеца этакого, умерли они раньше времени, эти чистые и непорочные
люди, прекрасные в своей жертвенности!.. Вы зря, совершенно зря кинули в
меня кизяк. Я же просил деликатно прерывать. И притом я говорю о своих
родителях, в такие моменты я всегда плачу и всегда честен! Даже тщу себя
надеждой, что это единственная лично моя роль!
-Нужно было идти в театр. Сделал бы из своего недостатка профессию и
зарабатывал на хлеб.
-Это как излишне любвеобильные женщины идут в проститутки, так что ли?
-В проститутки идут от голода.
-Откуда вы знаете?
-Читал.
-А я видел! И смею вас заверить, что далеко не все. Многие занимаются
этим грязным, растлевающим душу и тело ремеслом, не от голода, а от
собственной развращенности!
-Давайте лучше вернемся к театру.
-Не хочу!
-Вы туда не ходили?
-Конечно ходил! Но я ведь не какой-то поганый актеришка! Я жизненный
артист! Это как песчинка и скала. Песчинки легко проникают в щелочку, но не
скала. Не мог я, как эти мелкие служки Мельпомены или Терпсихоры, уж не
помню кому они зады лижут, так вот, не мог я - жизненный артист, вызубрить
одну-единственную роль и сидеть на ней как цепной пес. Я не мог вместить
себя в жалкую конуру единственной роли! Это же убого! Быть Гамлетом весь
спектакль! Он прекрасный Гамлет! Ну и что? Разве этим меланхоликом
исчерпывается человечество? Что вы вперлись в какого-то тоскующего молодца?
Не от глупости ли? Гамлет лишь кроха малая, шиш в бескрайнем море
человечества. Оно велико, многообразно, непостоянно, дергано, противоречиво!
Такими, именно такими должны быть роли для меня. В "Гамлете" я был и
Гамлетом и Яго и Онегиным и персидской ккяжной на руках у Степана и Брутом и
маленьким злобным конем монгольского наездника, князем и крестьянкой,
умирающей от тифа! Я был многим, но разве поймут эти твердолобые убожества,
объявившие себя творцами и высшей инстанцией, что рамки это цепи! А
творчество - это взрыв, полет, свобода, разлетевшиеся в стороны цепи и
простор впереди! Искусство не в рамках, пределах и границах, искусство за
ними, вне рамок и пределов! Что обрамлено и установлено, окольцовано, это
уже называется ремеслом. И то, что они делают тоже ремесло! Чаще топорное,
иногда искусное, но ремесло! Потому что они играют роли, а не живут роли!
Роль для них, средство добывания пропитания, работа, но никак не жизнь! И
пусть кричат: Сумасшедший! Дурак! Что ты понимаешь? У тебя нет опыта! Да
нет. Потому что я сам опыт! Чистый, полный, самой высокой пробы опыт!
Сумасшедший? Да сумасшедший! Потому что в цепях здравого смысла человек
способен только изрекать банальные истины и делать простые вещи. Но чтобы
прорваться за горизонт, за стены, нужно сбросить все цепи и цепи здравого
смысла тоже, нужно гореть, нужно быть танцем огня и достичь заоблачных
высот, о которых даже не подозревают здравомыслящие ремесленники! Эти
безмозглые интриганы, мелочные завистники, халтурщики и пьяницы, самолюбивые
ничтожества!.. Да-да, вы правы, я увлекся, это была моя очередная роль. Роль
рассказывающего о роли, такое бывает. Я сейчас скажу может странное, но все
что я говорю, это тоже роль. И то, что говорю, и то что сейчас скажу. Роль
на роли сидит и ролью погоняет. Меня. Как я страдаю от этих ролей! Из-за них
умерли мои родители, из-за них я никогда не имел друзей. С работы меня гнали
в первый же день, даже пьяницы не хотели со мной пить! 0дин раз в жизни я
проработал три дня. Устроился звонарем в церковь. Три дня разглагольствовал
на колокольне, пока не спустился и понесло. Стал вдруг Джордано Бруно и
такого наговорил! Потом стал изгонять менял из храма, а когда выгнали меня,
то пошел на кладбище, выворотил тяжелый крест и ходил с ним по улицам,
спрашивал, где Голгофа и легионеры. Мне плевали в лицо, били, оскорбляли, я
прощал их, я любил их! Меня отвели в участок, пороли, требовали отречения,
но я был Иисусом, я смиренно улыбался и кивал головой, прощал их, любил их,
призывал возлюбить ближнего. Они выбросили меня полумертвого и я выл, потому
что стал раненным волком. В каком-то кабаке стал баптистским священником и
начал проповедовать среди ямщиков. Диких, кондовых мужиков. Не умер только
потому, что стал Кощеем Бессмертным. Потом был землей. Черной, отдохнувшей,
весенней землей, готовой взорваться огнем всеразличной зелени. Мощные ноги
хмурых быков упираются, вгрузают в меня, таща огромный плуг. Потом идут
поющие девушки, в своей легкости похожие на бабочек, омывают раны земли
зерном, спелым, налитым, золотым зерном. И небо, синее-синее, и ветер,
нежный как мать и я, чувствующий шевеление зерен, пробивающихся сквозь мою
кожу. Или быть воробьем. Маленьким пушистым комочком с лапками-спичками,
порхать по дворам, остерегаясь котов, зимой прятаться в глубине соломенной
крыши. На улице мороз, вьюга, ветер воет, а здесь тепло, темно, затишно.
Ворушусь, втягиваю голову, поджимаю крылья и сладко сплю. А звук? Вы знаете
каково быть звуком? Быть созданным внутри человека, лететь в пространстве и
таять, сходя на нет в бесконечности! Это ни с чем не сравнить. Если бы вы
знали, сколько теряет человек, замыкаясь в своей скорлупе, устанавливая себе
границы. Самое ненавистное для меня слово - граница. Недаром существует
понятие ограниченности. Всякий, кто имеет границы, живет в границах,
ограничен. Это тупость и лень загоняют человека в границы! Он запирается в
затхлой комнатушке и с наивностью, больше похожей на недалекость рассуждает:
"Вот это я" Все в этой комнатушке я, а остальное не я. Я человек, мужчина,
православный, торговец. И веду себя как человек, мужчина, православный,
торговец. Бесконечно меряю шагами эту затхлую комнату, которая и не комната
вовсе, а темница. Которую и сам уже ненавидишь и готов растоптать. А почему
не вырваться на свободу, п
...Закладка в соц.сетях
