Жанр: Драма
Бронепоезд no 14.69
...ька Окорок нехотя предложил:
— Рази книжку каку?
Найденные книжки были все русские.
— Только на раскурку и годны, — сказал Знобов, кабы с
картинками.
Авдотья пошла вперед, к возам, стоявшим у поскотины, долго
рылась в сундуках и, наконец принесла истрепанный с оборванными
углами учебник закона божия для сельских школ.
— Може по закону? — спросила она.
Знобов открыл книжку и сказал недоумевающе:
— Картинки-то божественны. Нам его не перекрещивать. Не
попы.
— А ты попробуй, — предложил Васька.
— Как его. Не поймет, поди?
— Может поймет. Валяй!
Знобов подозвал американца:
— Эй, товарищ, иди-ка сюда!
Американец подошел.
Мужики опять собрались, опять задышали хлебом, табаком.
— Ленин! — сказал громко и твердо Знобов как-то нечаянно,
словно оступясь, улыбнулся.
Американец вздрогнул всем телом, блеснул глазами и радостно
ответил:
— There's a chap!
Знобов стукнул себя кулаком в грудь, и похлопывая ладонью
мужиков по плечам и спинам, почему-то ломанным языком
прокричал:
— Советска республика!
Американец протянул руки к мужикам, щеки у него запрыгали и
он возбужденно закричал:
— That is pretty in deed!
Мужики радостно захохотали.
— Понимат, стерва!
— Вот, сволочь, а?
— А Пентя-то, Пентя-то по-американски кроет!
— Ты ихних-то буржуев по матушке, Пентя!
Знобов торопливо раскинул учебник закона божия и тыча
пальцем в картинку, где Авраам приносил в жертву Исаака, а
вверху на облаках висел бог, стал разъяснять:
— Этот с ножом-то — буржуй. Ишь, брюхо-то распустил, часы
с цапочкой только. А здесь, на бревнах-то, пролетариат лежит,
— понял? Про-ле-та ри ат.
Американец указал себе рукой на грудь и, протяжно и радостно
заикаясь, гордо проговорил:
— Про ле та ри-ат... We!
Мужики обнимали американца, щупали его одежду и изо всей
силы жали его руки, плечи.
Васька Окорок, схватив его за голову и заглядывая в глаза,
восторженно орал:
— Парень, ты скажи та-ам. За морями-то!..
— Будет тебе, ветрень, — говорил любовно Вершинин.
Знобов продолжал:
— Лежит он — пролетариат, на бревнах, а буржуй его режет.
А на облаках-то — японец, американка, англичанка — вся эта
сволочь, империализма самая сидит.
Американец сорвал с головы фуражку и завопил:
— Империализм, awy!
Знобов с ожесточением швырнул книжку о земь.
— Империализму с буржуями к чертям!
Син-Бин-У подскочил к американцу и, подтягивая спадающие
штаны, торопливо проговорил:
— Русики ресыпубылика-а. Кытайси ресыпубылика-а. Мериканысы
ресыпубылика-а пухао. Нипонсы, пухао, надо, надо
ресыпубылика-а. Кыра-а-сна ресыпубылика-а нада-нада*1.
И, оглядевшись кругом, встал на цыпочки, и, медленно подымая
большой палец руки кверху, проговорил:
— Шанго.
Вершинин приказал:
— Накормить его надо. А потом вывести на дорогу и пусти.
Старик конвоир спросил:
— Глаза-то завязать, как поведем. Не приведет сюда?
Мужики решили:
— Не надо. Не выдаст!
V.
Партизаны с хохотом, свистом, вскинули ружья на плечи.
Окорок закрутил курчавой рыжей головой, вдруг тонким, как
паутинка, голоском затянул:
Я рассею грусть-тоску по зеленому лужку.
Уродись моя тоска мелкой травкой-муравой,
Ты не сохни, ты не блекни, цветами расцвети...
И какой-то быстрый и веселый голос ударил вслед за Васькой:
Я рассеявши пошел, во зеленый сад вошел --
Много в саду вишенья, винограду, грушенья.
И тут сотня хриплых, порывистых, похожих на морской ветер,
мужицких голосов рванула, подняла и понесла в тропы, в лес, в
горы:
Я рассеявши пошел.
Во зеленый сад вошел.
— Э-э-эх...
— Сью-ю-ю!..
Партизаны, как на свадьбе, шли с ревом, гиканьем, свистом в
сопки.
Шестой день увядал.
Томительно и радостно пахли вечерние деревья.
* ГЛАВА ТРЕТЬЯ *
I.
Эта история длинная, как Син-Бин-У возненавидел японцев. У
Син-Бин-У была жена из фамилии Е, крепкая манза*2, в манзе
крашеный теплый кан*3 и за манзой желтые поля гаоляна и
чумизы*4.
А в один день, когда гуси улетели на юг, все исчезло.
Только щека оказалась проколота штыком.
Син-Бин-У читал Ши-цзинь*5, плел цыновки в город, но бросил
Ши-цзинь в колодец, забыл цыновки и ушел с русскими по дороге
Хуан-ци-цзе*6.
*1 Россия — республика, Китай — республика, Америка --
плохая республика, Японец — совсем плох, надо красную
республику.
*2 Хижина.
*3 Деревянные нары, заменяющие кровать.
*4 Род китайского проса, употребляемого в пищу.
*5 Книга стихов, чтение которой указывает на хорошую
грамотность.
*6 Дорога Красного Знамени, восстаний.
Син-Бин-У отдыхал на песке, у моря. Снизу тепло, сверху
тепло, словно сквозь тело прожигает и калит песок солнце.
Ноги плещутся в море и когда теплая, как парное молоко,
волна лезет под рубаху и штаны, Син-Бин-У задирает ноги и
ругается.
— Цхау-неа!..
Син-Бин-У не слушал, что говорит густоусый и высоконосый
русский. Син-Бин-У убил трех японцев и пока китайцу ничего не
надо, он доволен.
От солнца, от влажного ветра бороды мужиков
желтовато-зеленые, спутанные, как болотная тина, и пахнут
мужики скотом и травами.
У телег пулеметы со щитами, похожими на зеленые тарелки;
пулеметные ленты, винтовки.
На телеге с низким передком, прикрытый рваным брезентом,
метался раненый. Авдотья Сещенкова поила его из деревянной
чашки и уговаривала:
— А ты не стони, пройдет!
Потная толпа плотно набилась между телег. И телеги,
казалось, тоже вспотели, стиснутые бушующим человечьим мясом.
Выросшие из бород мутно-красными полосками губы блестели на
солнце слюной.
— О-о-о-у-у-у!..
Вершинин с болью во всем теле, точно его подкидывал на штыки
этот бессловный рев, оглушая себя нутряным криком, орал:
— Не давай землю японсу-у!.. Все отымем! Не давай!..
И никак не мог закрыть глотку. Все ему казалось мало. Иные
слова не приходили:
— Не да-ва-й!..
Толпа тянула за ним:
— А-а-а!..
И вот, на мгновенье, стихла. Вздохнула.
Ветер отнес кислый запах пота.
Партизаны митинговали.
Лицо Васьки Окорока рыжее, как подсолнечник, буйно металось
в толпе и потрескавшиеся от жары губы шептали:
— На-ароду-то... Народу-то, милены товарищи!..
Высокий, мясистый, похожий на вздыбленную лошадь, Никита
Вершинин орал с пня:
— Главна: не давай-й!.. Придет суда скора армия...
советска, а ты не давай... старик!..
Как рыба, попавшая в невод, туго бросается в мотню, так
кинулись все на одно слово:
— Не-е-да-а-авай!!.
И казалось, вот-вот обрушится слово, переломится и появится
что-то непонятное, злобное, как тайфун.
В это время корявый мужичонко в шелковой малиновой рубахе,
прижимая руки к животу, пронзительным голоском подтвердил:
— А верю, ведь, верна!..
— Потому за нас Питер... ници... пал!.. и все чужие земли!
Бояться нечего... Японец — что, японец — легок... Кисея!..
— Верна, парень, верна! — визжал мужичонко.
Густая потная тысячная толпа топтала его визг:
— Верна-а...
— Не да-а-ай!..
— На-а!..
— О-о-о-у-у-у!!.
— О-о!!!
II.
После митинга Никита Вершинин выпил ковш самогонки и пошел к
морю. Он сел на камень подле китайца, сказал:
— Подбери ноги, штаны измочишь. Пошто на митингу не шел,
Сенька?
— Нисиво, — проговорил китаец, — мне ни нада... Мне так
зынаю — зынаю псе... шанго.
— Ноги-то подбери!
— Нисиво. Солнышко тепылу еси. Нисиво — а!..
Вершинин насупился и строго, глядя куда-то подле китайца, с
расстановкой сказал:
— Беспорядку много. Народу сколь тратится, а все в туман...
У меня, Сенька, душа пищит, как котенка на морозе бросили...
да-а... Мост вот взорвем, строить придется.
Вершинин подобрал живот, так что ребра натянулись под
рубахой, как ивняк под засохшим илом и, наклонившись к китайцу,
с потемневшим лицом выпытывающе спросил:
— А ты... как думашь. А?.. Пошто эта, а?..
Син-Бин-У, торопливо натягивая петли на деревянные пуговицы
кофты, оробело отполз.
— Ни зынаю, Кита. Гори-гори!.. Ни зынаю!..
Вершинин, склонившись над отползающим китайцем, глубоко
оседая в песке тяжелыми сапогами, как у идола, тоскливо и не
надеясь на ответ, спрашивал:
— Зря, что ль, молчишь-то?.. Ну?..
Китайцу показалось, что вставать никак нельзя, он залепетал:
— Нисиво!.. нисиво ни зынаю!..
Вершинин почувствовал ослабление тела, сел на камень.
— Ну вас к чорту!.. Никто не знат, не понимат... Разбудили,
побежали, а дале что?..
И осев плотно на камне, как леший, устало сказал
подходившему Окороку:
— Не то народ умом оскудел, не то я...
— Чего? — спросил тот.
— На смерть лезет народ.
— Куда?
— Броневик-то брать. Миру побьют много. И то в смерть, как
снег в полынью, несет людей.
Окорок, свистнув, оттопырил нижнюю губу.
— Жалко тебе?
Подошел Знобов; под мышкой у него была прижата шапка с
бумагами.
— Подписать приказы!
Вершинин густо начертал на бумаге букву В, а подле нее
длинную жирную черту.
— Ране то пыхтел-потел, еле-еле фамилию напишешь, спасибо,
догать взяла, поставил одну букву с палкой и ладно... знают.
Окорок повторил:
— Жалко тебе?
— Чего? — спросил Знобов.
— Люди мрут.
Знобов сунул бумажки в папку и сказал:
— Пустяковину все мелешь. Чего народу жалеть? Новой
вырастет.
Вершинин сипло ответил:
— Кабы настоящи ключи были. А вдруг, паре, не теми ключьми
двери-то открыть надо.
— Зачем идешь?
— Землю жалко. Японец отымет.
Окорок беспутно захохотал:
— Эх, вы, землехранители, ядрена-зелена!
— Чего ржешь? — с тугой злостью проговорил Вершинин: --
кому море, а кому земля. Земля-то, парень, тверже. Я сам
рыбацкого роду...
— Ну, пророк!
— Рыбалку брошу теперь.
— Пошто?
— Зря я мучился, чтоб опять в море итти. Пахотой займусь.
Город-от только омманыват, пузырь мыльнай, в карман не сунешь.
Знобов вспомнил город, председателя ревкома, яркие пятна на
пристани — людей, трамвай, дома, — и сказал с
неудовольствием:
— Земли твоей нам не надо. Мы, тюря, по всем планетам землю
отымем и трудящимся массам — расписывайся!..
Окорок растянулся на песке рядом с китайцем и, взрывая
ногами песок, сказал:
— Японскова мидако колды расстреливать будут, вот завизжит
курва. Патеха а!.. Не ждет поди, а, Сенька? Как ты думашь,
Егорыч?
— Им виднее, — нехотя ответил Вершинин.
Над песками — берега-скалы, дальше горы. Дуб. Лиственница.
Высоко на скале человечек, в желтом — как кусочек смолы на
стволе сосны — часовой.
Вершинин, грузно ступая, пошел между телегами.
Син-Бин-У сказал:
— Серысе похудел-похудел немынога... а?
— Пройдет, — успокоил Окорок, закуривая папироску.
Син-Бин-У согласился:
— Нисиво.
III.
Корявый мужичонко в малиновой рубахе поймал Вершинина за
полу пиджака и, отходя в сторону, таинственно зашептал:
— Я тебя понимаю. Ты полагашь, я балда-балдой. Ты им вбей в
голову, поверют и пойдут!.. Само главно в человека поверить...
А интернасынал-то?
Он подмигнул и еще тихо сказал:
— Я ведь знаю — там ничего нету. За таким мудреным словом
никогда доброго не найдешь. Слово должно быть простое, скажем
— пашня... Хорошее слово.
— Надоели мне хорошие слова.
— Брешешь. Только говорил, и говорить будешь. Ты вбей им в
голову. А потом лишнее спрятать можно... Это завсегда так
делается. Ведь которому человеку агромаднейшая мера надобна,
такое племя... Он тебе вершком, стерва, мерить не хочет, а
верста. И пусь, пусь, мерят... Ты-то свою меру знашь...
Хе-хе-хе!..
Мужичонко по-свойски хлопнул Вершинина в плечо.
Тело у Вершинина сжималось и горело. Лег под телегу,
пробовал уснуть и не мог.
Вскочил, туго перетянул живот ремнем, умылся из чугунного
рукомойника согревшейся водой и пошел сбирать молодых парней.
— На ученье, айда. Жива-а!..
Парни с зыбкими и неясными, как студень, лицами, сбирались
послушно.
Вершинин выстроил их в линию и скомандовал:
— Смирна-а!..
И от крика этого почувствовал себя солдатом и подвластным
машинкам, похожим на людей.
— Равнение на-право-о...
Вершинин до позднего вечера гонял парней.
Парни потели, злобно проделывая упражнения, посматривая на
солнце.
— Полу-оборот на-алева-а!.. Смотри. К японцу пойдем!
Один из парней жалостно улыбнулся.
— Чего ты?
Парень, моргая выцветшими от морской соли ресницами, сказал
робко:
— Где к японсу? Свово-б не упустить. У японса-то, бают,
мо-оря... А вода их горячая, хрисьянину пить нельзя.
— Таки же люди, колдобоина?
— А пошто они желты? С воды горячей, бают?
Парни захохотали.
Вершинин прошел по строю и строго скомандовал:
— Рота-а, пли-и!..
Парни щелкнули затворами.
Лежавший под телегой мужик поднял голову и сказал:
— Учит. Обстоятельный мужик. Вершинин-то...
Другой ответил ему полусонно:
— Камень, скаля... Бальшим камиссаром будет.
— Он-то? Обязатильна.
IV.
Через три дня в плетеной из тростника траншпанке примчался
матрос из города.
Лицо у него горело, одна щека была покрыта ссадиной и на
груди болтался красный бант.
— В городе, — кричал матрос с траншпанки, — восстанье,
товарищи... Броневик приказано капитану Незеласову туда
пригнать на усмиренье. Мы его вам вручим. Кройте... А я милицию
организую...
И матрос уехал.
* ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ *
I.
На широких плетеных из гаоляна циновках лежали кучи камбалы,
похожей на мокрые веревки угрей; толстые пласты наваги, сазана
и зубатки. На чешуе рыб отражалось небо, камни домов, а
плавники хранили еще нежные цвета моря — сапфирно-золотистые,
ярко-желтые и густо-оранжевые.
Китайцы безучастно, как на землю, глядели на груды мяса и
пронзительно, точно рожая, кричали:
— Тре-епенга-а!.. Капитана руска. Кра-аба!.. Трепанга-а!..
Покупайло еси!.. А-а?..
Пентефлий Знобов, избрызганный желтой грязью, пахнущий илом,
сидел в лодке у ступенек набережной и говорил с
неудовольствием:
— Орет китай, а всего только рыбу предлагат.
— Предлагай, парень, ты?
— Наше дело рушить все. Да. Рушь да рушь, надоело. Когда
строить-то будем? Эх, кабы японца грамотного мне найти?
Матрос спустил ноги к воде, играя подошвами у бороды волны,
спросил:
— На што тебе японца?
У матроса была круглая, глядкая, как яйцо, голова и торчащие
грязные уши. Весь он плескался, как море у лодки: рубаха,
широчайшие штаны, гибкие рукава, плескалось и плыло.
— Веселый человек, — подумал Знобов. — Японца я могу.
Найду. Японца здесь много...
Знобов вышел из лодки, наклонился к матросу и, глядя поверх
плеча на пеструю, как одеяло из лоскутьев, толпу, на звенящие
вагоны трамваев и бесстрастные голубовато-желтые короткие кофты
— курмы китайцев, сказал шопотом:
— Японца надо особенного, не здешнего. Прокламацию пустить
чтоб. Напечатать и расклеить по городу. Получай. Можно по
войскам ихним.
Он представил себе желтый листик бумаги, упечатанный
непонятными знаками, и ласково улыбнулся:
— Они поймут. Мы, парень, одного американца до слезы
проняли. Прямо чисто бак лопнул... плачет!..
— Может и со страху плакать.
— Не сикельди. Главное разъяснить надо жизнь человеку. Без
разъяснения что с его спросишь, олово!
— Трудно такого японца найти.
— Я и то говорю. Не иначе, как только наткнешься.
Матрос привстал на цыпочки и глянул в толпу:
— Ишь, сколь народу. Может и есть здесь хороший японец, а
как его найдешь?
Знобов вздохнул:
— Найти трудно. Особенно мне. Совсем людей не вижу. У меня
в голове-то сейчас совсем как в церкви клирос. Свои войдут,
поют, а остальная публика только слушай. Пелена в глазах.
— Таких теперь много...
— Иначе нельзя. По тропке идешь, в одну точку смотри, а то
закружится голова — ухнешь в падь. Суши потом кости!
Опрятно одетые канадцы проходили с громким смехом; молчаливо
шли японцы, похожие на вырезанные из брюквы фигурки; пели
шпорами серебро-галунные атамановцы.
В гранит устало упиралось море. Влажный, как пена, ветер,
пахнущий рыбой, трепал полосы. В бухте, как цветы, тканые на
ситце, пестрели серо-лиловые корабли, белоголовые китайские
шкуны, лодки рыбаков...
— Бардак, а не Рассея!
Матрос подпрыгнул упруго и рассмеялся:
— Подожди, — мы им холку натрем, белым-то.
— Пошли? — спросил Знобов.
— Айда, посуда!
Они подымались в гору Пекинской улицей.
Из дверей домов пахло жареным мясом, чесноком и маслом.
Два китайца-разносчика, поправляя на плечах кипы материй,
туго перетянутых ремнями, глядя на русских, нагло хохотали.
Знобов сказал:
— Хохочут, черти. А у меня в брюхе-то как новый дом строют.
Да и ухнул он взял.
Матрос повел телом под скорлупой рубахи и кашлянул:
— Кому как!
Похоже было — огромный приморский город жил своей привычной
жизнью.
Но уже томительная тоска поражений наложила язвы на лица
людей, на животных, дома и даже на море.
Видно было, как за блестящими стеклами кафе, затянутые во
френчи офицеры за маленькими столиками пили торопливо коньяк,
точно укалывая себя стаканами. Плечи у них были устало
искривлены и часто опускались на глаза тощие, точно
задыхающиеся веки.
Худые, как осиновый хворост, изморенные отступлениями
лошади, расслабленно хромая, тащили наполненные грязным бельем
телеги. Его эвакуировали из Омска по ошибке, вместо снарядов и
орудий. И всем казалось, что белье это с трупов.
Ели глаза, как раствор мыла, пятна домов, полуразрушенных во
время восстаний. Их было совсем немного, но все почему-то
говорили: весь город развален снарядами.
И другое, инаколикое, чем всегда, плескалось море.
И по-иному, из-за далекой овиди — тонкой и звенящей, как
стальная проволока, — задевал крылом по городу зеленый
океанский ветер.
Матрос неторопливо и немного франтовато козырял.
— Не боишься шпиков-то? — спросил он Знобова. — Убьют.
Знобов думал о японцах и, вычесывая западающие глубоко
мысли, ответил немного торопливо:
— А нет! У меня другое на сердце-то. Сначалу боялся, а
потом привык. Теперь большевиков ждут, мести боятся,
знакомые-то и не выдают.
Он ухмыльнулся:
— Сколь мы страху человекам нагнали. В десять лет не
изживут.
— И сами тоже хватили.
— Да-а... У вас арестов нету?
— Троих взяли.
— Да-а?.. Иди к нам в сопки.
— Камень, лес. Не люблю... скучно.
— Это верно. Домов из такого камню хороших можно набухать.
Прямо — Америка. А валяться без толку, ни жрать, ни под
голову. Мужику ничего, а мне тоже, скучно. Придется нам в город
итти.
— Надо.
II.
Начальник подпольного революционного комитета, товарищ
Пеклеванов, маленький, веснущатый человек, в черепаховых очках,
очинял ножичком карандаш. На стеклах очков остро, как лезвее
ножичка, играло солнце, будто очиняло глаза, и они блестели
по-новому.
— А вы часто приходите, товарищ Знобов, — сказал
Пеклеванов.
Знобов положил потрескавшуюся от ветра и воды руку на стол и
сказал:
— Народ робить хочет.
— Ну?
— А робить не дают. Объяростил народ, меня... гонют. Мне и
то неловко, будто невесту богатую уговариваю.
— Мы вас известим.
— Ждать надоело. Хуже рвоты. Стреляй по поездам, жги,
казаков бей...
— Пройдет.
— Знаем. Кабы не прошло, за што умирать. Мост взорвать
хочет.
— Прекрасно.
— Снаряду надо и человека со снарядами тоже. Динамитного
человека надо.
— Пошлем.
Помолчали. Пеклеванов сказал:
— Дисциплины в вас нет.
— Промеж себя?
— Нет, внутри.
— Ну-у, такой дисциплины-то теперь ни у кого нету.
Председатель ревкома поцарапал свой зачесавшийся острый
локоть. Кожа у него на лице нездоровая, как будто не спал всю
жизнь, но глубоко где-то хлещет радость и толчки ее жгут щеки
румяными пятнами.
Матрос протянул ему руку пожал, будто сок выжимая, и вышел.
Знобов придвинулся поближе и тихо спросил:
— Мужики все насчет восстанья, ка-ак?.. Случай чего — тыщи
три из деревни дадим сюда. Германского бою, стары солдаты.
План-то имеется?
Он раздвинул руки, как бы охватывая стол, и устало зашептал:
— А вы на японца-то прокламацию пустите. Чтоб ему сердце-то
насквозь прожечь...
У Пеклеванова была впалая грудь, и он говорил слабым
голосом:
— Как же, думаем... Меры принимаем.
Знобову вдруг стало его жалко.
"Хороший ты человек, а начальник... того", — подумал он и
ему захотелось увидеть начальником здорового бритого человека и
почему-то с лысиной во всю голову.
На столе — большая газета, а на ней хмурый черный хлеб,
мелко нарезанные кусочки колбасы. Поодаль на синем блюдечке --
две картошки и подле блюдечка кожурка с колбасы.
"Птичья еда", — подумал с неудовольствием Знобов.
Пеклеванов потирал плечом небритую щеку — снизу вверх.
— В назначенный час восстанья на трамваях со всех концов
города появляются восставшие рабочие и присоединившиеся к ним
солдаты. Перерезают телеграфные провода и захватывают
учреждения.
Пеклеванов говорил, точно читая телеграмму, и Знобову было
радостно. Он потряс усами и заторопил:
— Ну-у?..
— Все остальное сделает ревком. В дальнейшем он будет
руководить операциями.
Знобов пустил на стол томящиеся силой руки и сказал:
— Все?
— Пока, да.
— А мало этого, товарищ!
Пальцы Пеклеванова побежали среди пуговиц пиджака и
веснущатое лицо покрылось пятнами. Он словно обиделся.
Знобов бормотал:
— Мужиков-то тоже так бросить нельзя. Надо позвать.
Выходит, мы в сопках-то зря сидели, как кура на испорченных
яйцах. Нас, товарищ, многа... тысчи...
— Японцев сорок.
— Это верна, как вшей могут сдавить. А только пойдет.
— Кто?
— Мир. Мужик хочет.
— Эс-эровщины в вас много, товарищ Знобов. Землей от вас
несет.
— А от вас колбасой.
Пеклеванов захохотал каким-то пестрым смехом.
— Водкой поподчую, хотите? — предложил он. — Только долго
не сидите и правительство не ругайте. Следят!
— Мы втихомолку — ответил Знобов.
Выпив стакан водки, Знобов вспотел и, вытирая лицо
полотенцем, сказал, хмельно икая:
— Ты, парень, не сердись — прохлаждайся, а сначалу не
понравился ты мне, что хошь.
— Прошло?
— Теперь ничего. Мы, брат, мост взорвем, а потом броневик
там такой есть.
— Где?
Знобов распустил руки:
— По линии... ходит. Четырнадцать там, и еще цифры. Зовут.
Народу много погубил. Может, мильон народу срезал. Так мы
ево... тово...
— В воду?
— Зачем в воду. Мы по справедливости. Добро казенное, мы
так возьмем.
— На нем орудия.
— Опять ничего не значит. Постольку, поскольку выходит и на
какого чорта...
Знобов вяло качнул головой:
— Водка у тебя крепкая. Тело у меня, как земля — не слухат
человечьего говору. Свое прет!
Он поднял ногу на порог, сказал:
— Прощай. Предыдущий ты человек, ей-Богу.
Пеклеванов отрезал кусочек колбасы, выпил водки и, глядя на
засиженную мухами стену, сказал:
— Да-а... предыдущий...
Он весело ухмыльнулся, достал лист бумаги и, сильно скрипя
пером, стал писать проект инструкции восставшим военным частям.
III.
На улице Знобов увидел у палисадника японского солдата в
фуражке с красным околышем и в желтых гетрах. Солдат нес
длинную эмалированную миску. У японца был жесткий маленький рот
и редкие, как стрекозьи крылышки, усики.
— Обожди-ка! — сказал Знобов, взяв его за рукав.
Японец резко отдернул руку и строго спросил:
— Ню?
Знобов скривил лицо и передразнил:
— Хрю! Чушка ты, едрена вошь! К тебе с добром, а ты с
хрю-ю. В Бога веруешь?
Японец призакрыл глаза и из-под загнутых, как углы крыш
пагоды, ресниц, оглядел поперек Знобова — от плеча к плечу,
потом оглядел сапоги и, заметив на них засохшую желтую грязь,
сморщил рот и хрипло сказал:
— Русика сюполочь! Ню?..
И, прижимая к ребрам миску, неторопливо отошел.
Знобов поглядел ему вслед на задорно блестевшие бляшки пояса
и сказал с сожалением:
— Дурак ты, я тебе скажу!
* ГЛАВА ПЯТАЯ *
I.
Казак изнеможенно ответил:
— Так точно... с документами...
Мужик стоял, откинув туловище, и похожая на рыжий платок
борода плотно прижималась к груди.
Казак, подавая конверт, сказал:
— За голяшками нашли!
Молодой крупноглазый комендант станции, обессиленно опираясь
на низкий столик, стал допрашивать партизана.
— Ты... какой банды... Вершининской?
Капитан Незеласов, вдавливая раздражение, гладил ладонями
грязно пахнущую, как солдатская портянка, скамью комендантской
и зябко вздрагивал. Ему хотелось уйти, но постукивавший в
соседней комнате аппарат телеграфа не пускал:
— "Может... приказ... может..."
Комендант, передвигая тускло блестевшие четырехугольники
бумажек, изнуренным голосом спросил:
— Какое количество... Что?.. Где?..
Со стен, когда стучали входной дверью, откалывалась
штукатурка. Незеласову казалось, что комендант притворяется
спокойным.
"Угодить хочет... бронепоезд... дескать, наши..."
А у самого внутри такая боль, какая бывает, когда медведь
проглатывает ледяшку с вмороженной спиралью китового уса.
Ледяшка тает, пружина распрямляется, рвет внутренности --
сначала одну кишку, потом другую...
Мужик говорил закоснелым смертным говором и только при
словах:
— Город-то, бают, узяли наши.
Строго огляделся, но, опять обволоклый тоской, спрятал
глаза.
Румяное женское лицо показалось в окошечке:
— Господин комендант, из города не отвечают.
Комендант сказал:
— Говорят, не расстреливают — палками...
— Что? — спросило румяное лицо.
— Работайте, вам-то что! Вы слышали, капитан?
— Может... все может... Но, ведь, я думаю...
— Как?
— Партизаны перерезали провода. Да, перерезали, только...
— Нет, не думаю. Хотя!..
Когда капитан вышел на платформу, комендант, изнуренно кладя
на подоконник свое тело, сказал громко:
— Арестованного прихватите.
Рыжебо
...Закладка в соц.сетях
