Жанр: Драма
Софичка
...тую кружку пахучего меда — любил мед), ездил всю жизнь на муле,
презирал насмешки абхазцев, считавших мула недостойным верховой езды, а ему
на муле было удобнее, презирал пьяниц и лентяев, даже презирал абреков,
независимо от того, почему они ушли в лес, народил дюжину детей, и Большой
Дом был полной чашей, где бесконечные гости, бежавшие от долинной лихорадки,
целыми днями во дворе, в тени деревьев на шкурах животных, переплывали лето,
изредка приподнимая задницу, чтобы не отстать от тени, и дочери сбивались с
ног, готовя на этих бездельников, но все равно летом было столько молока,
что его не успевали переработать в сыр, ведрами отдавали соседям, сливали
собакам, а потом в коллективизацию потерял почти все, но не впал в уныние,
потому что главного у него никто не мог отнять при жизни — его богатырской,
его пьянящей радостью любви к труду. Вот что может один человек — как бы
кричала вся его жизнь, но услышать ее никто уже не мог и не хотел.
При стечении всей родни, кроме тех, что были на фронте, всего села и
многих людей из других сел с почетом похоронили старого Хабуга на семейном
кладбище.
На поминках те или иные односельчане со смехом вспоминали его
гомерические вспышки гнева при виде плохой работы или плохо сработанной
вещи. И ради полной правды надо сказать, что восхищение его трудолюбием
сопровождалось не очень тонко дозированной насмешкой, потому что лень и
пьяные застолья уже и в Чегеме становились нормой.
Кончилась война. Из самых близких родственников убитыми {111} оказались
только Чунка и муж Тали. Нури, хоть и был дважды ранен, вернулся в Мухус
живым и с боевыми наградами. Нури захотел увидеться с родными, и дядя Кязым,
посоветовавшись с Софичкой, разрешил ему приехать. Софичка не собиралась
прощать брату убийство мужа, но после такой войны, она считала, брат
заработал право увидеться с родными. Готовились к пиршеству.
Софичка помогала тете Нуце и Тали резать кур, жарить их на вертеле,
готовить сациви, печь хачапури. Во время этих приготовлений дядя Кязым
отозвал Софичку в горницу.
— Софичка, — сказал он, — кончилась страшная война. Убит Чунка, убит
Баграт, убиты многие наши родственники. Иные вернулись покалеченными. Нури,
слава Богу, жив, хотя дважды был ранен, и имеет награды. Его сегодняшнее
посещение Большого Дома давай сделаем днем прощения его греха... Ведь
столько лет прошло, мертвого все равно не воротишь... Мне передавали: он
ждет твоего прощения, надеется на него.
— Я рада, — сказала Софичка, — что Нури вернулся к своей жене и к
своим детям. Но простить ему убийство мужа не могу.
— Но почему, Софичка, ведь прошло столько времени?
— Не знаю, — сказала Софичка, — получится, что я предала своего
мужа.
— Он так ждет твоего прощения, Софичка.
— Нет, — повторила Софичка, — зла я на него не держу, но пусть
терпит. Будет знать, как в живого человека топором швыряться.
— Эх, Софичка, — сказал дядя Кязым и вышел из комнаты. Софичка еще
некоторое время помогала на кухне, а потом перед приездом брата ушла к себе
домой. По дороге она встретила тетю Машу, которая со всем своим семейством
направлялась на пиршество в Большой Дом. Понимая, почему Софичка там не
осталась, тетя Маша виновато опустила глаза и прошла мимо Софички со своими
дочерями. Софичка не держала ни на кого обиду, но ей было очень грустно.
Годы шли. За это время Софичку дважды награждали орденами за трудовую
доблесть. В тот день Софичка вместе с другими {112} колхозницами мотыжила
кукурузу на поле. Вдруг одна из женщин разогнулась и, опершись на мотыгу,
под большим секретом рассказала новость. Оказывается, вчера вечером в
сельсовете собрали всех партийцев села и сказали им, что на днях будут
выселять из Чегема греческие и турецкие семьи. В Чегеме в ту пору жили три
греческие семьи и две турецкие.
Софичка уже слыхала, что греков выселяют из Абхазии, но она думала, что
это касается тех сел, где целиком живут греки. Она не думала, что выселение
дойдет и до Чегема. Тем более она не знала, что выселять будут и турок. Что
же будет со старым Хасаном, его женой и его двумя внуками? Они же погибнут в
этой распроклятой Сибири!
— Увезут, Софичка, твоего бедного Хасана с внуками!
— Нет, — воскликнула Софичка, задыхаясь от возмущения, — это
несправедливо! Как же могут выслать стариков с детьми?!
— Могут, — подтягивая землю мотыгой, сказала одна из колхозниц, --
эти все могут!
— Нет, — отрезала Софичка, — такой подлости не может быть!
— Может, ради тебя оставят, — сказала одна из колхозниц насмешливо,
— ты ведь на них горбатишься всю жизнь. Стахановка!
— Конечно, — согласилась Софичка, — я сейчас же пойду к
председателю.
— Только не говори, что я рассказала, — предупредила та, что сообщила
о собрании партийцев.
— Не бойся, — успокоила ее Софичка, — про тебя я не скажу.
Софичка положила на плечо свою мотыгу и быстро пошла в сторону дома.
Она пришла домой и вымыла с мылом лицо и руки. Потом вымыла ноги.
Переоделась в праздничное крепдешиновое платье, надела еще достаточно новые
туфли. Потом надела на себя пиджак, сунув во внутренний карман два своих
ордена и кипу грамот за трудовую доблесть. Пошла в правление колхоза. Через
полчаса она уже входила в кабинет председателя колхоза.
— Здравствуй, Софичка, — сказал председатель колхоза, поднимая лицо
над бумагами. {113}
— Здравствуйте, — ответила Софичка и приблизилась к столу.
— Дело какое? Садись, — сказал председатель, привставая и приветливо
глядя ей в лицо.
— Нет, я постою, — сказала Софичка и подошла к столу.
— Так что тебя привело? — спросил председатель. "Эх, если бы хоть
четверть колхозников работали так, как она, чегемский колхоз был бы первым в
районе", — с бесплодной грустью подумал он.
— Это правда, что греков и турок будут выселять из Чегема? --
дрогнувшим голосом спросила Софичка.
— Кто тебе сказал? — спросил председатель, и по тени страха,
наплывшей на его лицо, она поняла, что это правда.
— Люди говорят, — сказала Софичка и прямо в глаза ему посмотрела
своими лучистыми глазами.
— Хоть и правда — тебе-то что?
— Я к тому, — разъяснила Софичка, — чтобы семью старого Хасана не
выселять. Куда ж им ехать, старикам с детьми? Тут председатель вспомнил, что
они родственники.
— Это дело политическое, — тихо сказал он устрашающим голосом, — у
нас не спрашивают, кого выселять.
— Я к тому, — сказала Софичка, — чтобы вы замолвили за него
словечко. Я же кумхозу всю жизнь отдала...
— Знаю, Софичка, — ответил председатель, — и мы тебя любим за это, и
государство тебя двумя орденами наградило. Шутка ли!
— Я к тому, — сказала Софичка, — что это уж очень подло получается.
Куда же в Сибирь уезжать старикам с детьми?
— Я же тебе говорю, Софичка, что это дело политическое, — терпеливо
повторил председатель, — у нас никто не спрашивает. Это Москва решает.
Москва!
— Я к тому, — повторила Софичка, — что они там не выживут.
— Ну, что ты заладила, Софичка, — терпеливо повторил председатель, --
это дело политическое. Я даже заикнуться об этом не могу. Когда тебя взяли в
НКВД, я сам позвонил секретарю {114} райкома, и тебя выпустили. А тут и
заикнуться нельзя.
— А кто же может им помочь?
— Никто, никто, — отвечал председатель, уже теряя терпение.
— А когда им ехать? — спросила Софичка, как бы переходя к другой
мысли. И у председателя отлегло.
— Тебе я скажу, — наклонился к ней председатель, — хоть это тайна.
Завтра или послезавтра за ними придут машины.
— Выходит, — сказала Софичка, — мне пора собираться?
— Не дури, — заволновался председатель, — тебе-то зачем собираться?
— Кому как не мне, — ответила Софичка, — у них родственников больше
нет.
— Не сходи с ума, Софичка, — растерялся председатель, — зачем тебе
ехать в Сибирь? Там зима почти круглый год.
— Вот я и думаю, — сказала Софичка, роясь во внутреннем кармане
пиджака, — до чего же подло стариков с детишками туда отпускать одних.
Она вынула из кармана кипу грамот и ордена и положила все это на стол.
— Это еще что? — удивился председатель.
— Раз вы не можете помочь моим старикам, заберите это себе, — сказала
Софичка, — выходит, вы меня, как дурочку, обманывали этими побрякушками. Не
нужны они мне.
— Ты что, Софичка, не дури! — крикнул председатель, вскакивая с
места, но Софичка уже выходила из его кабинета, так и не обернувшись на его
голос.
Самое забавное, пожалуй, состоит в том, что через год, когда она вместе
со своими стариками и детишками жила на далеком острове на Енисее, ордена
вместе со всеми грамотами аккуратно пришли на ее имя. И лейтенант,
присматривавший за ссыльными, дивясь ее наградам, выдал ей все и, покачав
головой, как позже рассказывала Софичка, сказал:
— Кто же такую героиню мог выслать? Евреи, наверно...
Тогда шла уже антикосмополитическая кампания, и в голове у {115}
лейтенанта все перепуталось. Софичка об этой кампании ничего не знала.
— А при чем тут ебрейи, — ответила Софичка лейтенанту, — я их и в
глаза никогда не видела.
Потом Софичка завернула ордена в эти грамоты и сбросила в Енисей.
Ордена были достаточно тяжелые, и ком наград легко пошел на дно.
...Софичка быстро шла к дому старого Хасана. "Если завтра ехать, --
думала она, — надо успеть все приготовить: и еду, и одежду, и утварь. А что
делать со скотом, с курами? — волновалась Софичка. — Надо и мне быть
готовой". -"
Она вошла в дом старого Хасана. Он сидел на кухне у открытого очага.
Оказывается, он уже слыхал про высылку, только не знал, что это будет так
скоро.
— Если б не эти сироты, — сказал старый Хасан, — я бы никуда не
уехал. Я бы застрелил свою старуху и сам застрелился бы. Придется ехать в
эту распроклятую Сибирь.
— Ничего, — успокоила его Софичка, — я еду с вами. Как-нибудь
выживем.
Старый Хасан посмотрел на Софичку, и глаза у него увлажнились.
— Бог отблагодарит тебя, Софичка. Но что скажут твои родственники?
— Я их уговорю, — сказала Софичка, — вы не беспокойтесь. Пока
собирайте вещи. Я пойду к своим. К вечеру вернусь.
Софичка вышла из дома старого Хасана и пошла по верхнечегемской дороге.
Не заходя к себе, она прямо направилась к Большому Дому.
Когда она рассказала о своем намерении ехать в Сибирь вместе со старым
Хасаном и его семьей, тетя Нуца запричитала, а дядя Кязым стал уговаривать
ее не делать этой глупости. Сколько он ее ни ругал и ни отговаривал, Софичка
стояла на своем.
Поняв, что решение ее бесповоротно, он сказал ей, чтобы она оставила
ему свою корову и все ценные вещи, которые она не может вывезти с собой. Он
дал ей две тысячи рублей, чтобы она могла в {116} первое время покупать на
месте продукты и что понадобится по дому.
Вместе с дядей Кязымом и тетей Нуцей они спустились к ней домой и стали
собирать ее в дорогу. Собрав два чемодана и осторожно вложив туда большую
фотографию мужа, Софичка с кувшином спустилась к роднику, а оттуда, как
обычно, вернулась на могилу мужа. Она постояла над ним и рассказала ему обо
всем. Она сказала, что, несмотря на высылку, надеется, что когда-нибудь они
вернутся, и тогда она ему расскажет об их сибирской жизни. Как всегда, после
разговора с мужем на душе у нее полегчало. Она поняла, что муж всячески
одобряет ее решение не оставлять его родителей и племянников.
Возвратившись на родник, она набрала кубышкой, плававшей на поверхности
родника, свежей воды и долго тянула вкусную ледяную воду. Софичка была
уверена, что такой воды нет больше нигде, а в Сибири не будет и подавно. Ей
хотелось запомнить вкус родной воды.
Она наполнила кувшин, нарвала ком из папоротниковых стеблей, положила
его на плечо и взгромоздила туда же кувшин. И пошла к себе. И кувшин казался
ей легким, как никогда. Видно, никогда настолько не одобрял муж ее действия.
Тарелки и постельное белье уже забрала в Большой Дом жена Кязыма. Кур
она решила забрать вечером, когда они зайдут в курятник. Вечером же она
отгонит к себе корову и теленка.
Софичка взяла горсть соли и подошла к теленку, который пасся во дворе.
Пока теленок ел соль с ее ладони, она гладила его голову и теплую, мягкую
шею. Доев соль, теленок замотал головой и отошел от Софички. Софичка грустно
вздохнула и вернулась на кухню. Она подошла к очагу и засыпала жар золой,
словно надеялась вернуться сюда и выгрести горячие угли. Пока она возилась в
кухне, вдруг раздался резкий стук молотка. Это дядя Кязым забивал досками
двери и окна в горнице. Софичке на минуту стало не по себе. Ей показалось,
что ее живую заколачивают в гроб.
Взяв в руки по чемодану, она и дядя Кязым вернулись в Большой Дом.
Софичка прошлась по комнатам дедушкиного дома, и ей показалось, что она
слышит запахи детства. Потом она обняла {117} и расцеловала детей Кязыма и
вместе с ним, взяв по чемодану, они ушли к старому Хасану. Было решено, что
остальные родственники придут с ней прощаться туда. Дядя Кязым сговорился со
старым Хасаном забрать его двух коров, продать их, а потом прислать им
деньги в Сибирь, когда они обоснуются там и пришлют свой адрес. Вечером жена
старого Хасана в последний раз подоила коров, и Кязым вместе с телятами
угнал их к себе домой.
На следующее утро в дом старого Хасана набилось много односельчан. Все
уже знали, что их будут высылать, и пришли с ними попрощаться. Многие
приносили с собой хачапури и жареных кур. Софичка с раннего утра металась
между кухней и горницей, готовила фасоль, сациви, мамалыгу, рассаживала
гостей и хозяйничала над столами. Старый Хасан раскрыл все свои запасы вина
и чачи и, сидя во главе стола, витийствовал, насылая на головы властей чуму
и моровую язву.
Часа в три дня, когда некоторые особенно опьяневшие гости подзабыли о
причине, которая их здесь собрала, у дома старого Хасана загудела машина и
остановилась.
Гости высыпали во двор. Некоторые из женщин зарыдали, некоторые завыли.
Из кабины машины выскочил офицер, из кузова попрыгали два солдата с
автоматами. Лица у солдат были растерянны. Офицер держался тверже, но
чувствовалось, что ему нелегко дается эта твердость.
Толпа ревела, и многие одновременно говорили, стараясь перекричать друг
друга. Обнимались, целовались, в слезах прощались. Старый Хасан, стоя на
веранде, громко призывал гостей не расходиться после их отъезда, а доесть
закуски и допить все оставшееся вино и снова помянуть уезжающих в Сибирь в
своих тостах. Сосед громко обещал старому Хасану беречь его дом и ждать его
приезда.
Наконец отъезжающие взобрались в кузов вместе с солдатами, и грузовик
запылил дальше. Машина останавливалась возле каждого дома, откуда выселялись
люди, и везде было полно народу, везде поднимались крики, рыдания, и Софичке
каждый раз приходилось спрыгивать с машины, чтобы попрощаться с
односельчанами. {118}
Наконец грузовик выехал из села и направился в сторону Кенгурска. Там
их посадили в поезд и повезли. Судя по скупым письмам Софички, их много дней
и ночей везли в поезде и на многих станциях им выдавали горячий борщ и хлеб.
Так что они не голодали. Наконец они приехали в большой сибирский город, и
там была большая сибирская река под названием Енисей. Там их пересадили на
пароход и повезли по реке. Много дней и ночей они ехали на пароходе, и
ссыльных постепенно ссаживали на маленьких пристанях.
И вот они приехали на остров, где оставили их. Здесь оказался колхоз.
Председатель отвел им пустую избу. Старик Хасан стал работать по плотничной
части, а Софичку приставили к ферме ухаживать за скотом, и так же, как у
себя в Чегеме, она стала лучшей работницей. Люди здесь были добрые. Однажды,
когда она нашла в тайге и гнала на ферму сбежавшего быка по кличке Моряк, ей
встретился местный житель. Он взглянул на нее и крикнул:
— Три, три щеки, а то отмерзнут!
И она оттерла щеки, и они не отмерзли. А ведь мог и молча пройти мимо.
Люди здесь добрые, и молока всем хватает. Председатель ее уважает.
Дети ходят в школу, но школа за рекой на берегу. Поэтому Софичка
научилась управлять лодкой и перевозит детей до школы и обратно, когда нет
льда.
Старший мальчик, окончив школу, пошел работать на лесозаготовки. Он
стал настоящим мужчиной и хорошо зарабатывает. Потом от Софички долго не
было писем. Потом пришло письмо о том, что у них случилось несчастье.
Спиленное дерево упало не в ту сторону и подмяло сына Шамиля своими
страшными ветками.
Софичка и вся семья были потрясены горем. Мальчика похоронили на
островном кладбище, и семья Софички как бы закрепилась на этой земле первой
могилой. Но старый Хасан, приближенный возрастом к смерти, очень не хотел
ложиться в мерзлую сибирскую землю.
Умер Сталин. Что-то ожило в стране, зашевелились поселки ссыльных, с
надеждой вздохнули люди. Софичка обязана была каждый месяц переезжать на
лодке Енисей и отмечаться в отделении {119} милиции. После смерти Сталина
она перестала ездить туда отмечаться, и их никто не беспокоил по этому
поводу.
— Я давно знала, что Сталин плохой, — сказала Софичка, узнав, что
партия осудила Сталина, — еще с тех пор, как он не захотел отвечать на мое
письмо. А дедушка всегда говорил, что Сталин — разбойник.
Как только открылась река, старый Хасан стал собираться в дорогу, хотя
никакого разрешения уезжать у него не было. Смерть Сталина сама по себе
стала залогом свободы и сама по себе заставила насильников тревожно
задуматься.
Председатель колхоза не отпускал их, грозил тюрьмой, очень уж он не
хотел лишаться такой работницы, как Софичка. Да и никаких распоряжений пока
еще не было относительно ссыльных. Но время сдвинулось, и председатель
понимал, что у него нет уже такой власти, чтобы насильно задерживать их.
Они взяли билеты и сели на пароход. Без соответствующих бумаг капитан
не имел права их брать, но время сдвинулось, и соответствующие бумаги
заменили соответствующие бутылки водки. Потом они пересели в поезд и
приехали в Абхазию. В Кенгурске, выйдя из поезда, старый Хасан наклонился,
выцарапал щепоть земли и поцеловал ее.
В Чегеме их радостно встретили, и они поселились в доме Софички, потому
что, увы, дом старого Хасана разобрали, пока он был в Сибири. Это было
постыдно, но никто не верил, что они могут вернуться назад. Дядя Кязым отдал
Софичке одну из своих коров, чтобы у нее было молоко. Деньги от продажи
коров старого Хасана он давно отослал им в Сибирь.
Старого Хасана вызвали в кенгурскую районную милицию, пытаясь выяснить,
по каким бумагам он приехал из Сибири. Но он потребовал у них показать
бумагу, по которой его выслали из Чегема. Такой бумаги у них не нашлось, и
они, махнув рукой, отпустили его в Чегем.
Софичка снова работала в колхозе, снова стала лучшей. Сверстницы ее
теперь еще больше отставали от нее, а из молодых ее {120} никто не мог
догнать. Теперь, при Хрущеве, в колхозах, производящих табак и чай, за
трудодни платили приличные деньги. На сибирских морозах Софичка слегка
усохла, но по-прежнему была сильна и неутомима.
— Я двужильная, — говорила она, когда удивлялись ее энергии, — меня
ничего не берет.
Вскоре умерла жена старого Хасана, а потом заболел и он какой-то
неизлечимой желудочной болезнью. Целыми днями он лежал на кушетке и, если
приходили его навестить, рассказывал односельчанам о чудной сибирской жизни.
Ел он теперь только похлебку из вина, в которую крошил чурек. Потом умер и
он. Его, как и жену его, похоронили на их семейном кладбище рядом с могилой
Шамиля.
К этому времени совсем выросла и расцвела дочь Шамиля, Софичкина
воспитанница и любимица Зарифа. Как хороша она стала, какой загадочный свет
струили ее темные продолговатые глаза!
Вскоре в нее влюбился учитель из Кенгурска, приехавший с учениками
помогать колхозу, как это было принято тогда. Зарифа тоже его полюбила и
вышла за него замуж.
В день, когда отправляли невесту в Кенгурск, Софичка рано утром пришла
на могилу мужа. Постояла над ней, мысленно, а иногда и вслух рассказывая ему
новости. Она сказала ему, что вот воспитала дочь его брата, вырастила в
холодной Сибири, а теперь выдает ее замуж за ученого человека, учителя. Она
приготовила ей такое приданое, что ни перед кем не будет стыдно. Зарифа
будет жить в городе Кенгурске, и его невинно пролитая кровь продолжится в
жизни детей Зарифы, раз сама она не успела родить ему ни дочки, ни сына.
Около часу она стояла возле могилы мужа, разговаривая с ним и время от
времени пригибаясь, чтобы вырвать сорняк из-под какого-нибудь цветочного
стебля. Умиротворенная тем, что мужу ее скорее всего понравилось все, о чем
она ему рассказала, она вернулась домой.
В ночь после свадьбы Зарифы Софичке приснился стыдный сон. Ей
приснилось, что она встретилась с мужем после долгой разлуки. Словно он был
летом на альпийских лугах со скотом, но {121} в то же время она чувствовала,
что это лето длилось неимоверно долго, со дня его смерти, о которой она
помнила во сне, но во сне же, стыдясь перед ним живым, что помнит об этом,
делала вид, что ничего не помнит. И он взошел к ней на постель и взял еще
более ослепительно, чем при жизни, взял ее с какой-то нежной скорбью,
накопившейся в нем после многолетней разлуки.
Она проснулась среди ночи, стыдясь случившегося, оглушенная пережитым
счастьем и гадая, что бы мог означать ее сон. Сон ее, скорее всего, означал,
так думала она, что Зарифа в замужестве будет счастлива и замужество ее
будет плодородным.
В самом деле, Зарифа через год родила мальчика, а еще через год
девочку. Но тут случилось то, о чем Софичка никогда не подозревала и чего
она никогда до конца так и не поняла. В Зарифе проснулась жестокая, жадная,
красивая самка. Она чувствовала, что многим, очень многим нравится, а
зарплаты мужа едва хватает сводить концы с концами. У нее родилось стойкое
ощущение чудовищной несправедливости, убеждение, что красота ее
недооплачивается. И так как взять было не с кого, она стала, как стервятник,
все рвать у Софички. Сначала Софичка сама им помогала, удивляясь, что
учитель зарабатывает меньше, чем она, крестьянка. Потом Зарифа стала брать у
нее весь ее заработок и все, что она выручала, продавая на базаре орехи или
сыр.
Зарифа завидовала всем, кто в Кенгурске был зажиточнее, чем ее семья. А
таких было большинство. Тех, кто жил так же бедно, как ее учительская семья,
или еще беднее, она просто не замечала. И зависть ее была острым,
болезненным чувством, заставляющим ее по-настоящему страдать.
Зарифа завидовала всем, но больше всего завидовала Софичке за то, что
та никому не завидовала и не испытывала тех страданий, которые испытывала
она. Софичка счастливая, думала Зарифа, ей ничего не нужно. Независтливость
Софички она воспринимала как следствие удобной дурости ее. А свою
завистливость она воспринимала как страдание умного существа, понимающего,
что к чему, как неудобство от ума. И поэтому ей казалось естественным рвать
и {122} рвать у Софички все, что можно, и не испытывать при этом никакой
жалости и никакого стыда.
И вдруг Зарифа в один из приездов к Софичке стала плакаться, что она с
мужем и двумя детьми живет в однокомнатной квартире и ей до того стыдно
перед людьми, что она не знает, как быть дальше и не наложить ли ей на себя
руки. Софичка ужаснулась и вспомнила, что и отец ее покончил с собой и,
наверное, это у нее в крови.
— Что ты говоришь, Зарифа?! — воскликнула Софичка. — Мы что-нибудь
придумаем!
— Покамест вы что-нибудь придумаете, меня не будет, — жестко отвечала
Зарифа, — лучше бы я погибла в Сибири, а не мой брат!
— Зарифа, замолчи! — крикнула Софичка. — У меня сердце разорвется!
— Продай дом, — вкрадчиво предложила Зарифа, — у меня ведь тоже
здесь своя доля.
Софичке стало неловко. Ей даже не пришла в голову мысль, что никакой
доли Зарифы в ее доме нет.
— А мне куда? — робко спросила Софичка, думая, что Зарифа позовет ее
в город к себе. Но она так не любила бывать в городе с его пылью, грохотом и
суматохой. Но Зарифа не предложила ей переехать к себе.
— А ты переезжай в Большой Дом, — сказала она Софичке, — ты же всю
жизнь ишачила на них. Да и дедушка любил тебя больше всех! А дом этот строил
твой дедушка!
— Дедушка больше всех любил Тали и меня, — поправила Софичка. И опять
ей в голову не пришло, что она в девятнадцать лет вышла замуж и никак не
могла всю жизнь ишачить на Большой Дом. Но напор нахальства на деликатную
душу — своеобразный гипноз. В силе напора как бы подразумеваются знания,
которых нет у деликатной души, и она покоряется напору, как превосходству
больших знании.
В сущности, так и можно было сделать. В сущности, и дядя Кязым, и тетя
Нуца неоднократно предлагали ей перейти жить в Большой Дом. Они жалели ее за
одиночество, но и такую работницу {123} иметь в доме кто бы не пожелал.
— Хорошо, — сказала Софичка, — продадим.
Зарифа, не ожидавшая такой быстрой победы, порывисто обняла Софичку и
даже прослезилась.
— Только ты меня жалеешь в этой жизни, больше никто? — воскликнула
она.
— Кого же мне жалеть, как не тебя, сироту! — воскликнула Софичка и
тоже расплакалась.
Зарифа уехала. Софичка на следующий день пришла в Большой Дом и
сказала, что ей в самом деле приелась ее одинокая жизн
...Закладка в соц.сетях
