Жанр: Драма
Думающий о России и американец
...ны, вы не теряете
чувства юмора.
— Чтобы выжить в гибельных обстоятельствах, надо проявлять гибельную
веселость и распространять ее по всей стране. Я всегда говорил: если нечем
распилить свои цепи, плюй на них, может, проржавеют.
— Я часто задумываюсь над одним вопросом и оказываюсь в тупике.
Предположим, бессовестный человек совершает бессовестный поступок. Его судят
и сажают в тюрьму. Но ведь с философской точки зрения это абсурд! Раз
человек бессовестный, он, совершая бессовестный поступок, не ведал, что
творил. Как же его за это можно сажать в тюрьму?
— Ваше рассуждение кажется логичным только на первый взгляд. Безумпция
невиновности! Абсолютно бессовестных людей не бывает. Самый бессовестный
человек не бывает настолько бессовестным, чтобы в глубине души не знать о
своей бессовестности. Поэтому суд над ним справедлив.
— Что больше в России сейчас ценится, совесть или честь?
— Для думающей России — совесть, а для ворующей России — честь.
— Почему?
— Честь — последний человек в свите совести, но он делается первым,
когда совесть дает задний ход. Честь — совесть картежника. Скажем,
уголовник убил уголовника за то, что тот в каком-то деле его обманул и
недодал денег. На самом деле не в деньгах дело. Самая глубинная причина
убийства — задетая честь. {556}
В России сейчас бесчестные люди бесконечно судятся друг с другом,
отстаивая свою сомнительную честь. И ни у одного судьи не хватает воли
встать и сказать: "Суд отменяется по причине отсутствия предмета спора".
Христос все время говорит нам о совести и никогда — о чести. Меня вот
что волнует. Допустим, в России после нашего смутного времени укрепится
правовое государство. Будут развиваться и развиваться законы, по которым
человек должен жить. Но не приводит ли бесконечное развитие законов к
постепенному усыханию совести?
Человек живет преимущественным пафосом общества. Сейчас в России
преимущественный пафос жизни — беззаконие. Но вот закон победил, и
преимущественным пафосом жизни становится подчинение законам. Но,
воцарившись в обществе — как главный пафос жизни, — закон не вытесняет ли
совесть?
— Да, вы в чем-то правы. У нас в Америке, знаете, кто самые
бессовестные люди? Это юристы, законники. Если попадешь к ним в лапы, они
так ловко будут манипулировать законами, что оберут тебя до последнего
цента. Не дай Бог попасть к ним в лапы.
— Это само собой, но я говорю о более широкой вещи. Если закон
становится преимущественным пафосом жизни, совесть хиреет. Но как бы ни были
развиты законы, всегда были, есть и будут случаи в жизни, где человек должен
действовать, согласуясь с совестью. Но как же ему действовать, согласуясь с
совестью, когда она у него усохла? И усохла именно потому, что хорошо
развились законы и человек привык себя ограничивать только законом?
— Да, сложный вопрос. Видимо, надо, чтобы и законы, и совесть
развивались параллельно. Но та драма, о которой вы говорите, — дело
далекого будущего. В России, как я понимаю, сейчас актуально закрепить
демократические законы, чтобы они действовали. А то, о чем вы говорите, дело
далекого будущего. Считается, что культура развивает совесть. Что вы думаете
о ее роли?
— Холодно в мире, холодно! Я говорю культуре: "Согрей меня или я
напьюсь!"
— А она что отвечает?
— Она отвечает: "Ах, ты так ставишь вопрос? Будет тепло!" Всерьез
говоря, или книга будет греть человека, или человек будет греться над
костром из книг. Третьего не дано! {557}
— Тогда поговорим о литературе. Я преподаю русскую литературу в
университете. Что вы думаете о русской литературе советского периода?
— Я считаю, что вся советская литература имеет два направления. Первое
— это литература идеологов, их детей и внуков. Второе направление — это
литература жертв идеологии, их детей и внуков. Второе направление полностью
победило первое. Но были и перебежчики с обеих сторон.
— А что вы думаете о Шолохове и романе "Тихий Дон"? Я прочел горы
литературы об этом, но только окончательно запутался.
— Шолохова не было, но он мог быть.
— Загадочный ответ.
— Зато не ловится.
— Но все-таки он написал "Тихий Дон" или кто-нибудь другой?
— Это сейчас в России самый острый политический вопрос. Я на него могу
ответить только в присутствии своего адвоката.
— Но я даю вам слово джентльмена, что никогда, нигде не буду ссылаться
на вас.
— Хорошо. Я вам верю. У меня одно доказательство — психология
пишущего. Это совершенно невозможно подделать. Читая "Тихий Дон",
чувствуешь, что его писал отнюдь не молодой человек. Его писал очень сильный
и очень усталый от жизни человек, которому не менее сорока лет. Защитникам
авторства Шолохова надо было бы прибавить ему лет двадцать, тогда их позиция
была бы более убедительна.
— Интересное доказательство. Но оно единственное у вас?
— Да.
— Но одного этого доказательства, мне кажется, маловато.
— А вы знаете, что обилие доказательств правдивости того или иного
случая как раз может быть доказательством его лживости.
— Как это?
— Вот вам пример из жизни. Я о нем узнал от моего знакомого
следователя. Очень умный человек. Произошло убийство. Ни единого свидетеля
не оказалось. Мой следователь по каким-то своим соображениям заподозрил
одного человека, назовем его Иванов, и арестовал его. И вдруг начали
приходить письма, отдельные и коллективные, что Иванов честный человек, он
ни в чем не виноват. При этом об убийстве и аресте Иванова {558} ничего не
было в газетах. Письма приходили не только из Москвы, но и из других
городов. Во всех письмах говорилось, что Иванов никак не мог убить человека.
И тогда следователь окончательно уверился, что именно Иванов убийца. И
Иванов, в конце концов, сознался, что он убийца и член шайки, которая своими
письмами пыталась его спасти. Следователь понял, что честного человека
столько людей не защищают. Как видите, обилие доказательств, что он честный
человек, привело к доказательству, что Иванов убийца.
— Оригинально, оригинально. Я об этом случае расскажу моему другу,
американскому юристу. Но продолжим разговор о литературе. Я понимаю, что
Пушкин великий поэт. Я даже признаю, что он выше Байрона. Но нет ли
странного преувеличения, культа Пушкина в России?
— Никакого преувеличения, уверяю вас! Мы все еще живы благодаря
Пушкину. От Пушкина струится столько добра, что каждый россиянин, читавший и
понимавший Пушкина, убеждается: раз Пушкин жил в России, значит, Россию ждет
что-то хорошее. Иначе появление Пушкина в России было бы необъяснимо. Я
очень рад, что вы Пушкина ставите выше Байрона. Я давно так считаю.
— В таком случае, назовите лучшее произведение Байрона.
— Думаю — "Дон Жуан".
— Абсолютно точно. Но "Евгений Онегин" выше "Дон Жуана". Я как
англосакс это утверждаю.
— Это делает честь вашему вкусу. В "Евгении Онегине" даже ошибки
очаровательны.
— А разве там есть ошибки? Никогда об этом не читал и сам не замечал.
— Есть. Например, в первой главе Пушкин дважды пишет, что Онегин
создавал чудные эпиграммы. "И возбуждал улыбку дам огнем нежданных эпиграмм"
и так далее. Но в той же главе он пишет об Онегине — "Не мог он ямба от
хорея, как мы ни бились, отличить". Это противоречие. Милое противоречие.
Кстати, "милый" — любимое слово Пушкина. Но ведь понимание техники того,
как один поэтический размер отличается от другого, намного проще умения
писать блестящие эпиграммы. Так в чем же дело? В первой главе Пушкин еще
только нащупывает образ Евгения Онегина, он ему еще не совсем ясен. И Пушкин
иногда невольно придает ему свои черты. Блестящие эпиграммы — это дело
самого Пушкина. А Онегин как раз {559} мог не уметь отличить ямба от хорея.
Не потому, что туп, а потому, что его охлажденный ум не может
сосредоточиться на таких пустяках. "Огнем нежданных эпиграмм". Огонь --
свойство самого Пушкина, а не Онегина. Первая глава "Евгения Онегина" еще
заражает нас необыкновенной внутренней радостью самого поэта. Откуда эта
радость? Впервые гений Пушкина вышел на замысел, равный его гению. И эту
радость он скрыть не может и не хочет.
— В ваших рассуждениях много оригинального, хотя писанием эпиграмм в
те времена увлекались многие люди. Почему бы вам не попросить какое-нибудь
издательство опубликовать ваши мысли?
— У нас в России говорят: просить и ждать хуже всего. Для меня просить
настолько хуже, чем ждать, что я готов столько ждать, чтобы просить стало
поздно. Не дождутся моей просьбы. В России можно только что-нибудь
выклянчить или выгрызть. А это недостойно для Думающего о России.
— Ну, хорошо. От Пушкина как раз уместно перейти к теме любви. Что вы
думаете об этом загадочном чувстве, которое Пушкин неустанно воспевал?
— Да, все тексты Пушкина, впрочем, как и Льва Толстого, плавают в
спермическом бульоне. Для меня самое загадочное в любви — это то, что
непонятно: отчего она возникает и почему она вдруг исчезает.
Во времена студенчества я безумно был влюблен в одну девушку из нашего
института. Наконец она разделила мое чувство. Родители ее были в заграничной
командировке, она одна жила в трехкомнатной квартире. Нам никто не мешал
любить! Мы ходили, клейкие от медового месяца. Она жила на втором этаже.
Однажды после театра приходим к ее дому, и вдруг она обнаруживает, что
забыла на столе ключ от входа в подъезд. Что делать? Будить соседей
неудобно. Ночь пропадает! Но я не дал ей пропасть! Цепляясь за карниз и за
всякие выступы кирпичного дома, я докарабкался до ее окна, пролез через
форточку в квартиру, взял ключ со стола, спустился и открыл входную дверь.
Еще через месяц опять возвращаемся вечером домой, и она опять забыла
ключ от входной двери. Я решил повторить свой небольшой подвиг. Но что за
черт! Я никак не могу доползти до второго этажа. Руки срываются и срываются,
когда я пытаюсь ухватиться за мокрые выступы в стене. Пришлось будить
соседей, и они нам открыли дверь. Ключи от английского замка ее {560}
квартиры она никогда не забывала. А я все никак не пойму: почему месяц назад
я вдохновенно докарабкался до ее окна, а сейчас не смог. И только потом я
понял, в чем дело. Оказывается, я ее разлюбил. Когда я второй раз попытался
долезть до ее окна, мускулы мне отказали. Они уже знали, что я не люблю, а я
еще не знал. Вот, оказывается, как бывает! Мускулы уже знали, что не люблю,
а разум не знал.
— Чем же закончился ваш роман?
— Она вышла замуж за другого студента, моего однокурсника. Я имел
глупость рассказать ему о ее рассеянности и о том, как я через форточку влез
в ее квартиру и достал ключ.
Этот студент, над которым мы всегда посмеивались, оказался весьма
непрост. Во время экзаменационной сессии он от волнения почти беспрерывно
ел. И чем хуже сдавал сессию, тем больше ел. К концу сессии он обычно сильно
округлялся. "Ну что, килограммов на пять сдал сессию?" — шутливо спрашивали
мы у него. Смеясь над глупцом, всегда помни: в шашки он играет лучше тебя.
И вот этот простак всех перехитрил. Однажды во время лекции он попросил
мою подружку показать ему ключ от входной двери. Она показала ему, ничего не
подозревая. А у него к этому времени был готов хорошо обмятый хлебный мякиш.
Он мгновенно отпечатал ключ на этом мякише и вернул ей. Учитывая его аппетит
и бедность, он пошел на некоторую жертву. Этот хлебный мякиш он отдал
какому-то слесарю, и тот ему изготовил новенький ключ. И этот ключ он
аккуратно носил в кармане.
Однажды он провожал ее домой и, когда они дошли до дверей ее дома, он
вытащил этот ключ из кармана и, к ее немому изумлению, открыл входную дверь.
"Откуда у тебя этот ключ?" — спросила она. "Ты же мне показывала свой ключ,
вот я и сделал такой же!"
Потрясенная его талантом, она вышла за него замуж. Больше она не
заботилась о ключе от входных дверей, он его всегда держал в кармане. Но тут
из-за границы приехали ее родители. Произошел скандал. Они выгнали этого
бедного студента. И он, уходя от них, забрал с собой второй ключ, как
единственную свою вещь в квартире.
Родители ее, с некоторым опозданием узнав об этом и боясь, что он будет
приходить к их дочери в их отсутствие, и стараясь в дальнейшем сохранять
невинность дочки, затребовали ключ обратно. Но он заломил за него такую
цену, что родители, было, {561} решили вообще сменить замок от входной
двери. Однако после зрелых размышлений, поняв, сколько ключей им придется
заказать для остальных жильцов, впали в некоторую прострацию. Но мысль
сохранять в дальнейшем невинность дочки, в конце концов, победила, и они
выкупили этот ключ.
Кстати, была веселая студенческая попойка по поводу возвращения ключа,
куда и меня этот студент пригласил. При этом он делал вид, что все предвидел
заранее и заказал этот ключ, якобы зная, что родители его выгонят, но будут
вынуждены выкупить ключ по назначенной им цене.
— А что, может быть, так оно и было. Он, вероятно, стал новым русским?
— К сожалению, я его потерял из виду. Возможно, он сейчас стал
банкиром, сменил фамилию, сделал пластическую операцию, чтобы я,
соединившись с ее родителями, не подал на него в суд за нанесение мне
морального ущерба и последующего шантажа родителей при помощи ключа. У нас
это сейчас модный бизнес. Один богатый человек подает на другого богатого
человека в суд за нанесение ему морального ущерба. Как только он выигрывает
этот суд, проигравшая сторона немедленно подает на него в суд за нанесение
ей морального ущерба путем вызова в суд и тем более оскорбительного выигрыша
дела.
— И суд принимает такие дела?
— Еще бы! Единственная тонкость заключается в том, что помещение суда
и сам судья должны быть другими.
— Почему?
— Не может же один и тот же судья брать взятки с обеих сторон по
одному и тому же поводу. Судья тоже дает зарабатывать своим коллегам.
— Но как же вы можете подать на него в суд, когда сами принимали
участие в студенческой попойке? Он же найдет свидетелей!
— Очень просто. Я скажу на суде, что тогда мне было всего двадцать лет
и я по незрелости не понимал, что мне нанесен моральный ущерб. Не понимал и
не понимаю! Но я это вам говорю.
— История с вашей девушкой забавна. Но такое и в Америке бывает. Не
можете ли вы что-нибудь рассказать о более глубинном характере русской
женщины.
— Кому как не мне, Думающему о России, знать глубинные тайны русской
женщины. Вот история одной из них. {562}
Все это началось в конце двадцатых годов. Она была из хорошей
интеллигентной семьи, которая относилась к советской власти примерно как к
победившей чуме.
И вдруг их единственная дочь-красавица влюбляется в лихого большевика.
Влюбилась — и все! Родители всеми силами пытались удержать ее от
замужества, но она вырвалась и порвала навсегда с родителями, чтобы выйти за
него замуж. Он был, видимо, обстоятельный мужик, хотя и малообразованный, но
с бешеной энергией и хорошими организаторскими способностями. Он сделал
карьеру, стал директором завода.
Однако этот лихой большевик оказался еще более лихим выпивохой и
сердцеедом. Всю жизнь она боролась с его любовницами. Одних драла за косы,
других, войдя в союз с их мужьями, общими усилиями выволакивала из-под
своего богатыря. Иногда он уходил от нее, и тогда она обращалась в партком с
неизменной просьбой: "Верните мне моего мужа". И партком всегда возвращал
его, и он на некоторое время затихал. Потом начиналось все сначала. А у них
уже было двое детей. Но она его так любила, что все прощала. Однажды она
сидела на заводе в его кабинете и туда вдруг влетела не заметившая ее
молодая смазливая секретарша: "Лёник, ты что же..." — обратилась она к ее
мужу. "Какой он тебе Лёник!" — закричала она и швырнула в секретаршу графин
с водой. Но та увернулась, видимо, с привычной ловкостью. Скандал кое-как
удалось уладить.
И вдруг он тяжело заболел. В больнице она сама ухаживала за ним,
оставив детей соседям. Однажды, будучи без сознания, в бреду он пробормотал:
"Аннушка, любимая, единственная, спаси меня!"
И это ее потрясло. Ее звали Анна. И она наконец почувствовала себя
победительницей всех его любовниц! Значит, в глубине души он любил только ее
и в бреду обращался к ней! И она ему все окончательно простила: мол,
баловство! Радостная, счастливая, окрыленная, она не спала ночами, она
выходила его, поставила на ноги, и он снова стал ездить на свой завод.
А через некоторое время она узнает, что его последнюю любовницу тоже
зовут Анна. И она поняла, к кому он обращался! И тут она не выдержала! Сама
прогнала его из дому, оставшись с двумя детьми. Она все ему прощала наяву,
но измену в бреду не могла простить.
И кстати, сам он после этого покатился вниз. Она все-таки держала его в
каких-то рамках. А тут его пьянки-гулянки, {563} наконец, надоели парткому,
ему припомнили и жалобы жены и перевели его в рядовые инженеры.
После этого, то ли раскаиваясь, то ли потому, что его вторая Аннушка
мгновенно покинула его, когда он потерял пост директора, он стал приходить к
своей бывшей жене и, грохаясь на колени, умолял ее простить его и начать
новую жизнь. Но нет, сколько он ни просил, она не могла ему простить ту
измену в бреду!
Он окончательно рухнул, спился, а она поставила своих детей на ноги,
день и ночь, тайно от фининспекторов обшивая своих знакомых и их друзей. С
какой радостью ее любимые родители теперь, когда она прогнала его, приняли
бы ее в свои объятия. Но, увы, о том, что случилось, она могла рассказать им
только на их могилах!
— Да, вот это история. Значит, все прощала, но бред его не могла
простить. А что, если он в бреду и в самом деле звал именно ее, жену?
— Нет, конечно. Тут нашла коса на камень! Там есть еще много
подробностей. Эта вторая Аннушка во время гулянок заставляла его становиться
на четвереньки и лихо ездила на лихом большевике!
— Однако, я вижу, нравы у вас довольно свободные. А та ваша девушка,
студентка, была феминисткой?
— Да что вы! Она и слова такого не слыхала! Феминизм — это половой
сальеризм. Кстати, год назад я в Москве познакомился с одним американским
социологом. Большой чудак! У нас с ним был бизнес.
— Какой бизнес?
— Я вам напоминаю, что о своем бизнесе я вам расскажу в конце нашей
беседы. Так вот. Идем мы с ним по улице. Он так же, как вы, хорошо говорил
по-русски.
— А кстати, вы знаете английский?
— Я знаю английский настолько, что англичане в моем присутствии не
могут меня обмануть. Но и я их не могу обмануть на английском языке. Высшее
знание языка — это умение правдоподобно обманывать на этом языке.
Так вот, значит, идем мы с ним по тротуару одного из московских
переулков. Впереди нас какая-то пара пожилых людей бродяжьего вида. Они
ругаются. Через некоторое время мужчина, видимо исчерпав словесные
аргументы, начинает лупить женщину. Я подбегаю к ним, а мой американец,
пытаясь удержать меня, кричит: "Не вмешивайтесь! Это некультурно!" {564}
Ничего себе некультурно, когда мужик бьет бабу, хотя она и пытается
отбиваться. Я подскочил, схватил его за руки и крепко держу: "Подлец! Как
можно бить женщину?!"
Он вырывается, кроет меня матом. Я продолжаю его крепко держать. И
вдруг несколько увесистых ударов обрушиваются на мой затылок. Это женщина
стала лупить меня, приговаривая: "Муж с женой спорят! Третий лишний!"
Я его отпустил, и они, перестав драться, пошли дальше. Оба полупьяные,
я это чувствую по запаху. Но он оценил, что она за него вступилась.
"Вот видишь, — говорит мой американец, — я тебя предупреждал. Я сразу
понял, что она феминистка". "Какая она феминистка, — говорю, — это просто
пьяные бродяги". "Феминистка, феминистка, — утверждает он, — настоящие
феминистки и бродяжничаньем занимаются. У них принцип: ничто мужское нам не
чуждо". "Да какая она феминистка, — пытаюсь я достучаться до здравого
смысла, — у них у обоих похмельное раздражение. Вот они и подрались. У
мужчины, который, вероятно, больше выпил, было большее похмельное
раздражение. Он и пустил первым в ход кулаки". "Феминистка, — настаивает
он, — я феминисток за километр узнаю. Она как феминистка и в выпивке
старалась не отставать от мужа". "Да при чем тут феминизм, — кричу я уже,
— они просто пьяницы!" "Россия — родина феминизма, — объясняет он мне, --
я по этому поводу и приехал сюда. Роюсь в архивах. Хочу написать большую
работу об этом". "Какая там еще Россия — родина феминизма, — отвечаю я
ему, — у нас своих проблем по горло хватает". "Россия — родина феминизма,
— повторяет он, — и вы можете этим гордиться! Екатерина Великая была
феминисткой, знаменитая Керн была феминисткой, жена Чернышевского была
феминисткой, даже возлюбленная Ленина, Инесса Арманд, была феминисткой". "У
вас получается, что ни шлюха — то феминистка", — говорю. "Ничего
подобного, — отвечает он, — принципиальная разница. Вольные отношения с
мужчинами у них следствие феминизма, а не феминизм — следствие вольных
отношений. Совсем другая причинно-следственная связь! Да вы знаете, что
Февральская революция, в сущности, была феминистической революцией?! А
Октябрьская революция была контрреволюцией мужского шовинизма! Это мое
открытие, и я его никому не отдам. Готовлю большую работу". {565}
Я с ума схожу. "Да почему Февральская революция была феминистической?!"
— кричу. "Правительство Керенского и сам Керенский были феминистами, --
продолжает он, — тут много тонкостей, еще не известных вам. Но вы же
знаете, что от речей Керенского дамы приходили в неистовство. Иногда даже
падали в обморок от восторга. Вы же знаете, что только женский батальон
пытался защитить Зимний дворец. Неужели это случайно? Подумайте сами --
законное правительство защищает только женский батальон! И даже легенда, что
Керенский бежал из Зимнего дворца в женской одежде, подтверждает мою мысль.
Но Россия была слишком патриархальной страной. И мужской шовинизм победил.
Однако феминистические настроения были еще настолько сильны, что Ленин
вынужден был бросить лозунг: "Кухарку научим управлять государством!". "Да
что вы говорите, — пытаюсь я его переубедить, — Ленин хотел сказать, что
простой, безграмотный человек может управлять государством. Что и
случилось!" "Нет, — отвечает он, — Ленину надо было утихомирить
феминисток. Иначе бы он сказал: "И повара научим управлять государством!"
Первым Ленина раскусила Инесса Арманд. Она поняла, что Ленин говорит одно, а
делает совсем другое. На этом основан их трагический разрыв и впоследствии
загадочная смерть Инессы Арманд".
Забавный чудак. Мы весь вечер спорили, иногда взбадриваясь выпивкой. Я
его проводил до его, кстати, скромной гостиницы, когда уже было далеко за
полночь. Дверь в гостинице была заперта. И он вдруг с такой яростью руками и
ногами стал барабанить в дверь, что я понял — несмотря на увлечение
феминизмом, а нем еще слишком сильно мужское начало. Я даже испугался, что
получится политический скандал, и я первый как Думающий о России от этого
пострадаю. Но ничего. Обошлось. Сонный швейцар открыл дверь и впустил его.
— Да, у нас в Америке феминизм иногда принимает безобразные формы. Но
Америка всегда была слишком мужской страной. Кстати, вы бывали в Америке?
— Да, я был в Америке.
— Что вас больше всего удивило в Америке?
— Америка меня больше всего удивила еще до того, как моя нога ступила
на ее землю. В одном европейском аэропорту жду самолета в Америку. Рядом со
мной большая группа американских старушек. Они возвращаются домой. Одна из
них неустанно что-то рассказывает, а остальные хохочут. При этом одна из
{566} старушек особенно громко хохочет, выхохатываясь из общего хохота.
Потом она, не переставая хохотать, садится рядом со мной на скамейку. В
брюках. На вид крепкая восьмидесятилетняя старушка. Закуривает и, лихо
поставив одну ногу на скамейку, продолжает прислушиваться к рассказу,
перехохатывая остальных. Поза со вздетой на скамейку ногой — вульгарна. Но
какой жизненной силой веет от нее! Старушка-хохотушка! Закроешь глаза --
расшалившиеся студентки! Откроешь — вздрогнешь! Скажите, это старушки так
хохочут, потому что за ними могучая страна, или страна могуча, потому что
там старушки могут так хохотать?
— Боюсь, что эти старушки-хохотушки загубят Америку. От нечего делать
они во все вмешиваются. Смешливость не столько признак чувства юмора,
сколько признак здоровья. А что в самой Америке вас больше всего удивило?
— Больше всего в Америке меня удивило то, что американцы с такой
жадностью пожирают лед, как будто они мстят всем айсбергам за гибель
"Титаника"!
— Да, мы, американцы, любим лед. Для нас лед даже средство гигиены,
как для старушки Европы кипяток. А чем еще вас удивила Америка?
— Чуть не забыл самое главное. В Америке я встретил человека, в
прошлом Думавшего о России, а теперь превратившегося в Думающего об Америке.
Любопытная метаморфоза.
В Нью-Йорке я несколько дней жил у своих друзей. К ним в гости пришел
известный в прошлом русский диссидент, неоднократно выступавший у нас с
протестами по поводу нарушения
...Закладка в соц.сетях
