Жанр: Драма
Рассказы
...повезли.
- Как разобраться мне, батюшка? - Тихо проговорил калека.
Священник, немолодой человек, но почему-то с молодым невыразительным
лицом, умиротворенно стоял перед ним и излучал спокойный свет. В храме было
пусто, пахло свечами, с образов грустно смотрели бородатые святые, заранее
скорбящие по глупому мятежному уму, обреченному страдать в бесполезных
попытках понять не данное ему. Отец и мать стояли сзади за коляской,
испытывая неловкость за неистовые глаза сына, далекие от смиренной
покорности судьбе.
- Помогите понять, - говорили воспаленные губы, - если без воли Божией
не упадет былинка, то почему он сделал меня таким, каким сейчас сижу в его
храме, почему он устроил эту бойню, как репетицию конца света? Почему
невинные мать и отец страдают? Почему никогда не родятся мои дети, их внуки?
Почему? Я Дьявол перед ним, скажите, что он сражается со мной? Ответьте мне,
если знаете!
- В тебе, голубчик, говорит гордыня. "Я" для тебя важней всего. Нет, ты
не Дьявол. С людьми Бог не сражается. Но только с Дьяволом, запавшим в души,
в том числе - в твою. Люди грешны от рождения. Потому что родились в грехе.
В них живет Дьявол. Задача человека освободиться от него. Не сможешь - Бог
тебя накажет.
- Да что же, я игрушка между ними?
- Они сражаются за тебя! Чей ты раб? Бога или Дьявола?
- Я не раб. Зачем они вообще ко мне все привязались? Не нужен мне
никто! Почему я должен быть рабом? Разве нет другого выбора?
- Наказан будешь за гордыню! Выбора иного нет. Или блаженство или
скрежет зубами с воплем плача. Третьего не дано.
- Послушайте, святой отец, а зачем все это надо? Вот эта вся возня
между Богом и Дьяволом? Где я - заложник между ними. Чего бы им не
помириться? Не надо мне блаженства, как и плача!
- Не упадет небо на землю, реки не вернутся вспять, не перестанет мир
плодиться, размножаться и жизнью жить живых, пока есть Бог и Дьявол. Они
сражаются, чтоб это дальше продолжалось, не умерло и не исчезло. А раз
продолжается, то будет продолжаться и сражение Бога с Дьяволом за них.
Поймешь ли ты это, человек? Борьба нужна, потому что она есть.
- Но почему в ней именно я был выбран жертвой?
- Потому что был готов к тому. Как представитель нашего народа. Его
герой. Инвалид не ты, инвалид - весь наш народ. А ты - его наглядная
частица. Идущий не туда, теряет ноги, берущий не свое, теряет руки. Вот и
застыл в оцепенении, не видя ни пути, ни смысла. Дальнейшей судьбой ты
обозначишь путь России.
- Ну, хорошо, как жить теперь такому инвалиду?
- Молиться, чтобы Бог простил за то, что Дьяволу поддались. Страдать и
жалость вызывать. Чтоб ваше сердце размягчилось, прониклось теплотой, добром
и состраданьем. Обнявшись, плакать над собой. И только в том возможно
облегченье.
По настоянию Андрея, при благословении попа, его, закутанного, как
култышку во все теплое, друзья, родители, стали выставлять на паперти у
храма. Священник выдавал для продажи духовную литературу, свечи, какую-то
мишуру, он и продавал это, разложив на маленьком столике.
Торговля шла не бойко. Вообще ее и торговлей нельзя было назвать,
потому что кто-то из жалости подавал милостыню, а он в свою очередь кому-то
что-то отдавал бесплатно, если денег не было. Это было местом пожертвований.
Над ним витала больная совесть, которая искала успокоения. Убогие садились
рядом. Некоторые жестами просили денег, а иные - просто так. Одна такая
старушка просто смотрела на храм и молилась.
- Чего ты просишь? - Не вытерпел Андрей.
- Смерти, батюшка.
- А зачем ты родилась?
- Для нее, родной.
- Чего ждешь ты от смерти? - Поразился он.
- Блаженства в том раю, где ангелы поют и бабочки летают. Жизнь,
голубчик, только порка, чтоб перемучиться для рая. Кто больше мучился,
надежней попадет.
- А как же добрые дела?
- Добрыми делами вымаливают радости в жизни да искупление грехов, а
праведникам нужны лишь кротость, терпение и смерть. Блаженны нищие духом,
сказал Христос.
- А не страшный грех - думать только о себе? Весь мир погибнет при
таком подходе.
- А я и знаю, что погибнет. Того и жду. Как страшного суда для всех. Не
надо разжигать свой дух, гордыня в нем. Люби бога и он воздаст тебе.
- Неужели суть религии заключается в заботе о своей душе и в жажде рая
после смерти с презрением к живому миру, поскольку грешен он? Разве любовь
существует для смерти, а не для жизни? Старая, мир грешен только тем, что он
несправедлив, и породил такую церковь для примирения людей с ним, как с
вечной неизбежностью, с приютом слабых в лоне церкви, смерти и мистической
любви! Умрет несправедливость, нужна ли будет церковь? Нужна ли будет
страсть по смерти?
- В тебе, калека, Дьявол говорит.
И отошла.
Потемнело небо над Андреем. Как перепутались оценки, - думал он. Что
главное: рождение или смерть? "Я" или не "Я". Жизнь или то, что после жизни?
Быть или не быть, как спрашивал Шекспир.
Он посмотрел вокруг и усмехнулся. Суета сует и мрак бессмысленности.
Для чего нужно все это: надежды, драки и порывы? Что стоит за бесконечным
временем? Мгновение. Потому и время из мгновений. В мгновении есть все. И
прошлое и будущее, и радость и печаль. Жизнь и не жизнь. И общий Дух земли,
Вселенной.
Стоит вопрос иначе. Остаться слабенькой бессмысленной былинкой,
вцепившись на ветру за то, что принесет блаженство телу или маленькой душе,
удобство для квартиры, огорода, уйдя в них, словно в скорлупу, в ничто, и
кануть в пустоту или поступить наоборот. Отбросив вздор благополучия,
перешагнув блаженства, отдаться духу той Вселенной, что царственно манит к
себе, пойти к нему навстречу, понять, что ему надо и для чего он создал
жизнь, зачем создал меня. Поняв, внести закон его в свет жизни и далее,
минуя смерть, совсем уйти к нему. Чтоб дальше жить в мирах Веленной и жить
проблемами ее.
Вот достойная цель: возвысить себя до божественного духа. А это значит
освободиться от векового страха чужой воли - Бога, Дьявола, соседа,
начальника, вытравить культуру рабства, исповедующую бегство от всего в
догматы счастья и "достойной жизни" для себя. Расправить и перестроить дух
народный, чтобы он в образе новорожденного Бога земли мог представиться Богу
Вселенной достойным его, как сын мудрого отца. Пробудить человеческое
достоинство в измученных телах с потухшими глазами. Стать и быть насколько
можно мудрым справедливым человеком, причем - сейчас, всегда - сейчас, а не
потом.
Не следует жить ни прошлым, ни будущим и даже не надеждой, поскольку в
них никогда не было и нет конечной цели. Жить надо тем, что есть сейчас, и
перестать чего-то ожидать. Человек ответственен за каждое мгновение всей
своей жизни. Как за каждый ответ множества вопросов. Будущее будет адекватно
результату. Ему все стало ясно.
Подул свежий ветер, непроницаемая свинцовая пелена на небе разорвалась
и солнце упало на Андрея.
В мире родился новый философ. Этим философом стал искалеченный войной
народ.
На следующий день Андрея, приведенного в опрятный вид, повезли в школу.
Он решил стать духовным наставником для молодых. Ничего не поделаешь, мы все
из одного гнезда. Все одинаковые и обречены жить вместе. Как бы это не было
прекрасно или отвратительно. Все надо правильно понять, разумное принять,
безумное отбросить. Все благополучие, как оболочка, покоится на скелете
нравственности. Главное - найти гармонию материи и духа, света и тьмы,
жестокости и милосердия, людей полярных взглядов. Гармонию идей. Мир спасет
умение ее найти. Она и будет красотой. Только бы не перепутать красоту с
уродством.
КАК КОЗЛОДОЕВ ВЛЮБИЛСЯ
Аскольд Васильевич Козлодоев заболел. На него свалился грипп, а он с
детства не переносил его. Кости болели, кожа излучала жар, все ныло,
настроение опаскудилось. Он лежал измученным трупом с красными бесноватыми
глазами и сопливым носом, зарывшись в свалку из одеял и телогреек. Лекарства
никакие не принимал, потому что издавна принимал медицину за вредное
шаманство, которое только мешает перестройке организма для борьбы с
болезнью. И действительно, в нем что-то происходило, очень похожее на
сплошной разлад. Что-то там не получалось.
В общем, Козлодоев приготовился помирать. Дядя Федя и инженер Петрович
привели к нему старую старуху пенсионерку, чтобы та присмотрела за дураком.
- Васильевич, - сказали ему, оцепенело уставившемуся на ветхое
создание, - это Софья Алексеевна. Она ухаживает за сомнительными.
- В каком смысле? - Помрачнел больной.
- За покойниками. - Неожиданно здраво разгяснила свой профиль старуха.
- Которые пока живые.
- Из монастыря, что ли? - Осатанел и удивился Козлодоев говорящей
кукле.
- Напрасно ты так. Потом еще спасибо скажешь. - И ушли, как бросили на
произвол стихии.
Они все это сделали напрасно. Видно, чтобы смерть не показалась
сахаром. Что тут началось! Старуха, оказывается, знала полтора миллиарда
слов и время зря тратить не собиралась.
- Как тебя зовут-то? - Спросила, снимая шляпу и пальто, под которым
скрывалось нахальное платье. Увидела зеркало, подбежала, прихватив свой
саквояжик, и тотчас же принялась гримасничать и рисовать узоры на лице
прошлогодней фиалки. И вытряхнула довольно много слов о благотворительной
роли красоты женщин в излечении мужчин. "Вам на благо нас не жалко".
- Еврейка, небось?
- С чего это?
- Говоришь, как Голда Мейер.
- Я ассирийка.
- Да таких и не бывает. Меня зовут Аскольдом.
- Господи, какая мерзость! Скалы и лед. Ты не варяг? "Мы в море
родились, умрем на море!" - Фальшиво пропела. - Мама-то как звала?
Она подошла и поразила. С плеч падает цыганский платок. На смуглом лице
синие губы, на вековых щеках румяна, в ушах по канделябру. Накладные
ресницы. А волосы! Есть игрушка такая. "А-а-а!" - кричит черт, выскакивая из
ящика. Чтоб страшно стало. Точно не вспомнить, какая прическа у него на
затылке, но, наверняка, такая. К тому же у этой - неистово красная.
- Ну, и кого будем пугать?
Что на больного обижаться?
- Не смыслим, значит, в красоте и современной моде. - Констатировала
старуха. - Неудивительно. Смыслим тогда, когда существуем. Огненная страсть.
Только для бомонда. Ты мужчина или кто? А если не мужчина, то зачем ты? Эх,
сирота!
- Колей меня мама звала. А зачем ты ассирийка?
Коля был мокрый, грязный и вонючий.
- Сейчас тебя обмою. Тазик есть? А эта тряпка - полотенце? Дожил!
Никакой культуры!
- Потерпи пока гроб принесут. Уж недолго.
А ассирийка тем временем бегала по квартире, выясняя, что где лежит.
Заглянула во все шкафы, холодильник. И без конца причитала. "Кошмар!
Гадюшник! Грязь, бомжатник!" Ну еще выдавала что-то новенькое. Она знала
много слов. С головой после атомного взрыва.
- Ассирийка я затем, чтоб Вавилона больше не случилось. Жена, поди,
давно сбежала? С каким-нибудь завхозом из буфета. - Язвила кикимора. - Вон,
даже тарелок - ни одной не осталось.
- Порядок отражает комплексы души. Он ограничивает цель. В хаосе
фантазия, ни чем не скованный полет воображения. - Философски ответил
Козлодоев.
- То-то я смотрю - метла в ведре. Сразу видно - для полетов. А на кухне
стартовый комплекс. Летаем без бензина? ЦУП на койке?
- Послушай, выверни ведро. Посмотри чинарик.
- Какая гадость! - Побежала к саквояжику и принесла кисет. Ловко
порвала газетку и умело свернула пару козьих ножек.
- Откуда навык?
- С фронта, позже с лагерей. Вот где зарядка сил! А какая школа
выживания! После такой школы, - пробормотала, что-то озабоченно выискивая в
кармашках, - долго живут. Знаешь почему?
Аскольд Васильевич заскрипел, но сумел приподняться, чтоб поудобней
сесть. Гостья проворно подложила подушку. Дала сигарку.
- Спички есть? - Спросила.
- Обычно прикуриваю от газа. - Показал на кухню.
- А газ зажигаешь от чего?
- От окурка. У меня никогда и не было жены. Не поймешь вас, женщин.
Нашла спичку и чиркнула о зеркало. Сигарки задымились. На будущее
зажгла газ на кухне.
- А потому, что понимают жизнь иначе, чем другие. У меня мужей было
штук десять. Не прижились, милые.
- Уела всех?
- Расстреляны, убиты, умерли от ран и стрессов. Ты-то чем был занят?
Давай таблеток дам.
- Ты мне еще клизму предложи. Антидюринга читала?
- Что-нибудь о клизмах?
- Ну, мрак. Двенадцать ночи без свечи. Студентам эту штуку разгяснял.
Но думают, похоже, также.
- Глупый ты, Коля. Ты вылечил кого-нибудь своим антидюрингом? А я вот
многих спасла. Да только, жаль, не всех.
Она отвернулась и подняла голову, потому что на глазах проступили слезы
и надо было их как-то просушить.
- Больше всего Шарика жалко.
- Один из десяти?
- Безродный пес. Он меня безгранично обожал. Ни с кем не сравнить.
Погиб с Леваневским.
- Ты была знакома с полярным летчиком?
- Я его ненавидела. Ты не видел его фотографии?
- У него был умный взгляд.
- Потому что ненавидел своих зрителей. Болезненно переживал. Скромность
- скрытая гордыня. Он не актер. И был необычайно слаб. Потому пошел в герои.
Полноценный человек в детство не играет. Такому никого не надо побеждать и
ничего доказывать не надо. Знаешь, как герои любят женщин? Входят в них, как
в мать обратно. То ли спрятаться, а то ли утонуть. Я его любила, как
свистушка чемпиона. Любовь сравнима с жалостью. Отдаешь себя в жертву. А
позже думаешь - зачем? Я повинна в его смерти. - Вдруг призналась она.
- Чем?
- Есть ранения, несовместимые с жизнью, когда пострадавший неизбежно
умрет. Но есть и поступки, которые вроде тех ранений также несовместимы с
жизнью. Чего ты удивляешься? Если человек погиб, значит, он уже где-то
накануне совершил именно такой поступок, направивший его в ту колею, которая
неотвратимо приведет к смерти. Дальше только дело времени. Погибло несколько
человек, значит, их пункты назначения слились. Зига мог бы разбиться раньше,
но я спасла его. Тогда в рискованном полете была с ним в самолете.
Козлодоев незаметно проникся любопытством.
- Зига?
Старушка рассмеялась.
- Он злился. "Прозвище собаки". Но при других - "Товарищ Сигизмунд!"
- Ты была его любовницей ?
Она встала и маятником заходила по комнате.
- Меня никто не видел обнаженной. Ну, что ты все время удивляешься?
Пристально смотреть на вещь, значит видеть недостатки. Совершенство в
оболочке. Кому нужен мужчина без женщины? В ней его лоск. А в оболочке
обнаженной запутана ее душа. Сними - и будет только тело. В одеянии есть
обаяние. Женщина и шепчет, и кричит им, в облике ее душа, а значит - тайна.
Я не была любовницей, я была тайной. - И заговорщицки подмигнула, подернув
худыми плечиками с наброшенным платком.
"У меня есть тайна..." - неожиданно чистым голосом запела таинственная
ассирийка.
- Возьми в тумбочке пластинки, - пробормотал Аскольд Васильевич,
смущенный тем, что ему захотелось доставить ей радость, - там есть эта
песня. Поставь. Я циник? Извини.
- Не заносись. Циники у власти, остальные лишь глупцы.
Она легко поднялась, грациозно извернулась и, вальсируя, подлетела к
проигрывателю.
Странная пожилая женщина телом помнила легкие движения. Она кружилась,
заворачиваясь во взгляд больного.
А тот, чтобы не отвлекать ее, поднялся с кровати и, пошарив под ней,
нашел свечи. Тяжело и осторожно ступая босыми ногами, пошел на кухню, где
голубело пламя газа, и зажег их. Внес в комнату и, покапав стеарином на
томик Ильича, укрепил нехитрые источники интима.
Софья Алексеевна попыталась увлечь его в вальсирующий полет, но Коля
отмахнулся. Слаб еще. Да ни при форме.
Тогда она нырнула на кухню и вскоре оттуда потянулся сладковатый запах
жареной яичницы.
Аскольд Васильевич тяжело полез в гардероб и достал старый свой, давно
не глаженый костюм. Отправился в ванную, чтобы там решить, что делать с ним.
Когда дама внесла в комнату скворчащую сковороду, на столе при свечах
стоял портвейн, рядом два стакана, а для сковороды был приготовлен другой
томик. Нового хозяина. Козлодоев, совсем смущенный, маялся, как мальчик при
параде. Он был чист, надушен и приятен. Прежде взлохмаченные голова и борода
выдержали сражение с расческой. На ногах помытые ботинки.
- Обожаю портвейн, - обрадовалась тайна.
Выпитое вино, закушенное яичницей, вскружило голову, подняло
настроение. В атмосфере разлился уют благодушия.
- Как мы танцевали на крыле! Упоение! - Она чудесно улыбнулась и
погрузилась в воспоминание. - Я тогда служила в "Осоавиахим". Общество
содействия обороне. И как раз перед аварией была с ним. Нас было трое. Зига,
механик и я. Зига решил проверить моторы перед последним перелетом через
полюс. Мы, безоглядные и пьяные, взлетели. Я нахально обнимала его за шею.
Полет проходил спокойно. И вот пошли на разворот. Наверно, динамические
нагрузки что-то изменили. Пропеллер заработал с перебоем. Самолет стал
заметно терять высоту. Вот тут мужчины перепугались не на шутку. Парашютов
мы не взяли. Потому что и не подумали о них. Пошли секунды нашей жизни. И
тут выяснилось, что предусмотрительный механик все же взял один. Механик
посмотрел на Зигу. Тот понял и закричал мне "Надевай!" Не надо было этого
делать. По всей раскладке механик должен был спасаться. Но я заорала: "Будь
по твоему, но убью себя, если ты умрешь". Мне не было страшно, но казалось,
что без меня он будет хладнокровней. Выбралась из падающей машины и
прыгнула. Это был первый в мире прыжок, исполненный женщиной. Вначале о нем
молчали, ну а потом и не узнали. Если не считать поврежденных ног и тысячи
царапин, все прошло нормально. Леваневский превзошел себя в искусстве
аварийной посадки. Я не поняла тогда, почему возненавидела его. Только потом
завеса приоткрылась. Причиной были мгновения предательства любви. Любовь не
знает ни жизни, ни смерти. Не знает страха. Она выше их. Смеется над ними.
Ее мосты заложены на небе. Ты меня понимаешь? Благословенны те, которые
живут и умирают вместе, сливаясь с жизнью всей Вселенной. Когда он выкинул
меня из самолета, этим совершил поступок, несовместимый с жизнью. А я
послушалась и не ударила его. Я в этом виновата. Он был в дальнейшем
обречен, потому что отрекся от покровительства ангела-хранителя любви, ушел
в пустоту рациональных и противоестественных, а, значит, смертоносных
правил. Он был обречен, потому что понял это. Потому что мертвые никогда не
умирают, находясь в заоблачном пространстве любви, а умирают живые, упавшие
в глубины ниже мертвых. Вскоре он отправился в свой роковой полет на полюс.
Самолет Леваневского нашли в белой ледяной пустыне с пропавшим экипажем. Не
было там и Шарика.
Замолчала.
В течение рассказа Софья Алексеевна неотрывно смотрела на свечу. Как
будто в огоньке хранилась память.
- Естественен ли огонь? - Задумчиво спросила. - Если он жертвенник
страдающий души? После его смерти я и стала таким жертвенным огнем, свечей
пред богом о преданной любви. Свечусь, как это пламя. И благословляю всю
свою холодную судьбу, как знак прощения нас, меня и его.
Теперь она отвела взгляд от свечи и по-детски беззащитно улыбнулась.
Внимавший ее рассказу кавалер коснулся губами слабой руки самой чудесной из
женщин.
Когда дядя Федя и инженер Петрович пришли навестить приятеля, они
остолбенели. Козлодоев стоял на голове, а дама старалась перевернуться,
чтобы стать также и обнять больного. Они изображали пикирующий самолет без
пропеллеров и парашютов. Оба заразительно смеялись.
КАК ПЕТРОВИЧ ЖИЗНЬ ИЗУЧАЛ
Инженер Олег Петрович Иванов считался в своем институте первоклассным
специалистом в области методов исследования операций, довольно внушительной
части кибернетики, пленившей миллионы людей его уходящего поколения.
Невероятные вещи были доступны инженеру. Вязью формул описывал события,
возможные исходы и был уверен, что таким образом теоретически возможно все
предвидеть. Но, оказалось, что не все.
Он не смог постичь своим рациональным умом немыслимые виражи
демократических преобразований, выдвинувших вчерашних безнадежных двоечников
в вершителей судеб интеллектуалов.
- Петрович, - сказали ему, делая выразительные глаза, завтра
альтернативные выборы директора. Надо протолкнуть Пронкина.
- А почему не Архимандритова? - Глупо спросил Иванов. - Пронкин
бездарен и нахален. Директором должен быть порядочный честный человек,
интеллигент и глубокий знаток дела. Архимандритов наиболее достойный.
- Твой аристократ в жизни ничего не понимает. Он дурак. А Пронкин жить
умеет и все нам устроит.
- Не понимаю, что устроит?
- Большую лопату для денег.
Петрович пожал плечами и ушел прочь.
Выборы состоялись и большинством голосов директором был выбран проныра
авантюрный Пронкин.
Деятельность института стала напоминать прыжки наскипидаренной собаки.
Уже никого не интересовал основной профиль института. Основными стали те,
которые могли стать предметом финансового шантажа нечаянно связавшихся с
ними заказчиков. Цены заломили до космических высот. Целью стала не
стратегия, а тактика мгновенной наживы. За месяцы специализированный
интеллектуальный кулак превратился в сборную шарашку румяных шабашников.
Шабашники сплотились вокруг избранного директора и, чтобы не делить доходы,
да и попросту повыгодней распорядится техникой и площадями института,
уволили ненужный контингент.
На улице оказались прежние столпы. Как упомянутый Архимандритов и наш
герой.
Инженер ничего не мог понять. Деньги, как некую формальность, думал он,
ввели для удобства круговорота вещей. Вещи во всем своем множественном
разнообразии стараются уложиться в некую оптимальную систему, как
микроэлементы в едином живом организме. Что нужно - печени, что нужно -
сердцу, а что - уму. Общественный организм человечества не закончил свое
формирование. Он растет, развивается, как внутриутробный плод земли.
Физически уже окреп, да так, что может даже мать-землю уничтожить. На
повестке встала проблема ускорения умственного и духовного развития.
Человечеству предстояло двигаться в направлении осуществления высоких и
светлых идей достижения духовного совершенства. Какого? Да такого, которое
даст ему возможность выйти из земли в духовный космос безграничной Вселенной
полезным ей элементом. Только гармония с миром удовлетворит потребность в
свободе, господа, больше ничто! И никакая страсть по собственному благу!
Деньги и вещи сейчас нужны ровно настолько, насколько способствуют такой
высокой задаче. Как этого желает каждый достаточно созревший человек, если
он не спился, не деградировал, не заболел психической болезнью. Как можно
"грести" деньги? - Удивлялся Петрович. - Ведь это будет равносильно
выкачиванию миллионами шприцов крови и веществ из упорядоченного организма
экономики. Можно убить его и обесценить те же деньги. Цена денег отражает
уровень порядка в деле достижения ведущей цели. Причем всего общества
целиком, а не отдельной шарашки. И только лишь порядка, как условия движения
вперед. Деньги уже никакой не эквивалент. Они выросли из примитивных
отношений и требуют иного толкования себя.
Что там думают двоечники у власти? Нельзя под вчерашнюю глупость кроить
завтрашнюю жизнь! Как не понимают, что, если все начнут силой, нахальством,
изворотливостью отнимать необходимое друг от друга, затаптывая в грязь
обгединяющую всех цель духовного расцвета, то общество неизбежно должно
будет рассыпаться, упасть, уничтожить душу, интеллект. Да просто убить не
способных людей жить по варварским законам. Наконец, выродиться в некоего
уродца, используемого вещами для вещей. Цивилизация, как мучительный труд
умов и сердец, оказалась попросту ненужной. Слово "цивилизация" приняла
другой оттенок. Оно стало означать успехи человечества в закрепощении самого
себя вещами. Декорации, задуманные оправой смысла, сгели его и сгели смысл в
самих декорациях, определившись самоцелью.
Олег Петрович не мог понять, как такая вывернутая наизнанку
"цивилизация" определилась благом и стала вектором развития. Почему в угоду
закабаления себя материей и энергией люди отказались от единственно
возможного и достойного пути проникновения в духовную гармонию мира. Почему
отказались от предопределенного историей и природой пути слияния внутреннего
космоса с внешним.
Он не мог понять, как, когда и почему рудиментарная рыночная экономика,
укрепившаяся в отсталых варварских странах, к которым относил Америку и
государства Запада, была признана нормальной навсегда. Она - всего лишь
продолжение диких законов природы и должна остаться в прошлом.
Ну, нравится им, как дикарям, играть в идолопоклонство цветастой мишуре
различных декораций жизни, как будто нужных для бесконечных брачных танцев,
так бог с ними. Пусть побалуются, попрыгают, раз еще дети. Дети, правда,
смышленые, энергичные, но очень увлекающиеся. Потом остепенятся, если не
упустят время, запутавшись в бессмысленности. А мы-то почему затеяли такие ж
пляски? Мы-то уж немолодые. Не было у нас такой танцплощадки, да с таким
фейерверком, ну возможности были не те, так что ж теперь? Обратно ехать в
детство? Так стыдно ж! Невероятно стыдно превращаться в полудурков! Деньги
клянчить, учиться жить нам, старым дуракам, у молодежи. Да и деньги их,
между прочим, содержат их порядок, а не наш. Придумали же - со
...Закладка в соц.сетях
