Жанр: Драма
Арабский кошмар
... коробочки - еще одна темница,
которая была также и черепом, и еще червяк, и еще. Поверхность его мыслей
покрылась копошащимися червями, черно-желтыми, как арабская каллиграфия.
Последнее, что он запомнил, были края его мозга, которые зыбились и
вздымались под напором червивого пиршества.
Нагрузка на действовавших снаружи была чудовищной, но ими руководил
Бульбуль. Вхождение, как всегда, оказалось трудным. Сначала было лицо с
упрямым профилем, расплывавшееся перед глазами Бульбуля, и он только
понапрасну скользил из стороны в сторону по краю черепа. Потом, совершенно
неожиданно, лицо округлилось и обрело объем, после чего Бульбуль и все
остальные сумели проникнуть внутрь. Они червями вползали в полости
Джанкристофоровой головы, овладевая ее структурой. Затем, освоившись с ее
устройством, они взялись за дело. На последующих, наиболее увлекательных
стадиях тот, кто руководил процедурой, начинал осознавать, хотя всякий раз и
смутно, что в центре мозга, вне досягаемости мысли и памяти, далеко за
пределами сознательного осмысления существует нечто совсем маленькое -
возможно, первичная материя сознания. Можно было с большого расстояния
мельком углядеть ярко освещаемую внутренними вспышками молний область, где в
ослепительном сиянии жезлов и красок носились мерцающие крошечные человечки
с буквами, эмблемами и цифрами в руках. Это было за пределами всякого
смысла. Бульбуль дорого бы дал за то, чтобы немного задержаться на этой
территории запредельного смысла, но остальные вынудили его удалиться.
Охранник был настолько заинтригован, что даже вошел в камеру и присел,
чтобы немного посмотреть. Джанкристофоро бился в непрекращающихся судорогах.
Он исцарапал себе лицо, пытаясь содрать с черепа кожу. Периодичность
припадков постепенно, незаметно ускорялась. Охранник отправился обедать.
После обеда он доложил о случившемся своему начальнику. Начальник сообщил о
болезни узника - возможно, смертельной - архивариусу, которого эта новость
обрадовала. После отправки Джанкристофоро в Аркану запись о его
местонахождении была утеряна. В подвалах Цитадели содержалось более
девятисот узников, живых и недавно усопших, и имелось место для новых.
Каждый день давадар передавал архивариусу послания от Майкла Вейна,
настаивавшего на скорейшем обнаружении и допросе итальянского шпиона. Был
объявлен розыск, но старший надзиратель следовал указаниям не торопясь,
соблюдая собственные сроки. Поэтому то, что архивариусу доложили о болезни
итальянца, было как нельзя более кстати. На следующий день архивариус
отправил донесение давадару, и через некоторое время давадар спустился в
Аркану. Но, разумеется, было уже слишком поздно. В ярком неровном свете
факелов обнаружилось, что узник мертв - он скорчился и был крепко-накрепко
опутан оковами трупного окоченения.
- Сирр.
Спустя еще немного времени давадар, войдя в обсаженный косыми рядами
деревьев сад, доложил обо всем султану, и султан, как он и опасался,
разгневался. Потом, после недолгого умиротворяющего молчания, они сошлись на
том, что, прежде чем отдавать приказ о розыске, аресте и допросе этого
англичанина Бэльяна, следует еще раз обратиться за советом в Дом Сна.
9
КАК ВЫБРАТЬСЯ ИЗ КАИРА
Жаль того глупца в лодке. Я имею в виду Кайтбеева двойника. Зато вы по
крайней мере получили представление о прелестях катания на лодке по озеру
Эзбекийя - на тот случай, если вам доведется когда-нибудь побывать в
Каире...
Бэльяну снилось, что он пробудился от тревожных снов и неожиданно увидел
человека, который парил над ним в воздухе лицом вниз, примерно в паре футов
от кессонированного потолка. Человек был белый с головы до пят, и волосы
развевались у него на голове языками яркого белого пламени.
- Кто вы?
Человек ответил дуновением ветра:
- Телом моим владеет ночь.
- Как вас зовут?
- Телом моим владеет ночь.- Он покружил под потолком, потом снова
заговорил: - Поднимайтесь ко мне.
- Не могу.- Но тут Бэльян с кротким удивлением обнаружил, что уже стоит
подле кровати.
- Вы должны попробовать, ибо при желании это возможно. Воздух тяжелее,
чем вы думаете, а дух ваш - легче.
- Не могу.
- Выверните лодыжки и очень резко отталкивайтесь ногами.
Бэльян повиновался.
- Теперь разведите руки в стороны и вновь опустите. И еще раз.
Сперва Бэльян заскользил по полу. Потом начал подниматься. Постепенно он
добрался до потолка.
- Нельзя недооценивать свои силы, - голос еле слышно прошелестел у него в
голове.
Бэльян и белый человек подлетели ближе друг к другу. Человек показал в
окно на город - сплошь шпили и купола.
- Вы пока неуклюжи. Надо еще подучиться. Все это должно принадлежать вам.
- Научите меня летать как следует. Будьте моим наставником.
- Мое место здесь. Я не буду ни вашим наставником, ни господином... ни
слугой, что, собственно, вы и имеете в виду.
Бэльян, коему все это давалось с большим трудом, ответил:
- Но с какой стати я должен летать? Мне это вовсе не нравится.
Бэльян был раздражен, но человек улыбнулся:
- Полет - всего лишь символ чего-то иного. Если здесь вы не добьетесь
успеха в этом, то где-нибудь еще потерпите неудачу в чем-то другом. Вы
должны укреплять волю, ибо не нуждаетесь в наставнике. В самом деле, у вас
их и без того слишком много. Говорят, что вас учат все.
С этими словами человек или дух выпорхнул в окно и, пару раз ринувшись
вниз, скрылся в саду. Бэльян упал прямо в постель, погрузившись в сон и
дальнейшие сновидения.
Позже он расспросил об этом Зулейку. Зулейка сказала, что полет может
символизировать только одно - сам полет.
- Этот человек постоянно городит вздор. Он всего лишь учитель полетов,
причем слегка помешан на чересчур высоком мнении о своих весьма ограниченных
способностях.
Потом она вновь стала убеждать Бэльяна не задавать так много вопросов, а
сосредоточиться на том, чтобы как можно лучше проявить себя в постели.
Проснулся он с рассветом, чувствуя себя слабее обычного. Дни становились
жарче и желтее; казалось, два громадных шара - Земля и Солнце - со скрежетом
трутся друг о друга.
Необходимо было выйти пораньше. О том, чтобы вновь отправиться в
Цитадель, не могло быть и речи. Даже попытка вернуться в караван-сарай за
вещами и "Сном Старого Паломника" могла оказаться опасной. После того, как
Бэльян увидел колесование святой Катарины, он утратил былой энтузиазм в
отношении посещения ее обители в Синае. К тому же он, можно сказать, уже
нанес ей визит и исполнил таким образом свой обет. Поэтому из Каира он решил
направиться в Александрию - пешком, прося подаяния. Он повернул на север,
намереваясь выйти к Булаку через парки и фруктовые сады на окраине квартала
Эзбекийя. В длинных тенях раннего утра все еще веяло приятной прохладой.
Отчего утренний свет так отличается от вечернего? Лавочники разбрызгивали
перед своими лавчонками воду, чтобы прибить пыль. Бэльян даже ощущал запах
солнечного света на камне и воды на земле. Он приободрился. Миновав
лавчонки, он пошел по узким, устланным листьями тропинкам, вдоль которых
росли бамбук и тростник, темные и влажные. Он обернулся и посмотрел на
минарет султана Хасана и башни Цитадели, уже видневшиеся в легком тумане.
Вокруг царила полная тишина. На узкой тропинке посторонилась, пропустив его,
группа направлявшихся на работу людей.
Выбраться из Каира! Это было похоже на сон. Вероятно, ему следовало
ущипнуть себя, дабы убедиться в реальности происходящего. На память пришло
высказывание из "Сна Старого Паломника" о том, что двух вещей нельзя сделать
во сне: посмотреть на тыльную сторону своих ладоней и вспомнить собственное
имя. Он смог бы.
Он не сбился с шага, взглянув на свои руки, - по крайней мере, так ему
показалось. Но открыв глаза, он увидел, что руки его погружены в пыль, и
пыль эта всего в нескольких дюймах от его лица. Из носа на тыльную сторону
ладоней капала кровь. Высоко в небе светило солнце, а он еще даже не
выбрался из Эзбекийи. Он поднялся и вновь решительно двинулся на
северо-восток, в направлении Булака. Однако на сей раз дороги нагрелись и
покрылись пылью, народ уже был на ногах, и в глаза ему то и дело попадал
песок. Дыхание было затруднено. Стали ватными ноги. Надо было тронуться в
путь пораньше, а не спать до полудня. Сон ему на пользу не шел. Но выбраться
из Каира! Если бы он только мог...
Он торопливо двинулся дальше, надеясь вскорости добраться до рощ и
фруктовых садов, которые отчетливо помнил по предыдущему сну, но тело его с
каждым шагом тяжелело, а веки казались такими же ватными, как и ноги. В
глазах у него все поплыло. Он решил посидеть у фонтана, а потом, сочтя, что
это стоит ему непомерных усилий, прилег. Он еще надеялся найти в себе силы,
чтобы продолжить путь. Почувствовав, как покачивается на волнах зноя его
тело, он представил себе, как быстро и неравномерно открываются и
закрываются поры на коже. Сознание растворилось в его крови, потекло вместе
с ней по сосудам, замерло, сотрясаясь от громоподобного хруста костей, и
наконец запуталось в тонкой паутине настроений и чувств. В нем не было
средоточия сил. Был лишь глубокий наркотический сон. Он спал.
Он проснулся, вновь направился той же дорогой, уснул, пробудился, пошел и
снова уснул. И так без конца. Порой ему казалось, будто в бессмысленной этой
повторяемости он находит большее утешение, нежели в надежде на бегство из
Каира. Иногда, увлекаемый бесами пыли, он сбивался с пути. Пару раз путь ему
преграждали Кошачий Отец с учениками, высматривавшие его среди бродяг,
которые заполняли открытые площади города. Он видел, что мамлюки тоже
наводят справки о нем, но указанные им приметы молодого чужеземца, элегантно
одетого на бургундский манер, столь плохо вязались с его нынешним
положением, что опознать его было почти невозможно. И действительно, он
лично сумел запутать их, отвечая на их расспросы.
Его попытки выбраться из города делались все более нелепыми и
безнадежными. Он вспомнил наставления белого человека и решил улететь из
Каира. Скрывшись от посторонних глаз за стеной, он встал, широко развел
руки, растопырил пальцы, поднялся на цыпочки, вывернул лодыжки - и ничком
рухнул на землю. "Все дело в воле, - сказал он себе, - но как я могу
заставить себя проявить волю, которой не обладаю?" Он попытался вообразить
себя потрепанной птицей, парящей, приковывая к себе все взгляды, над
многолюдными базарами, плывущей в вязком, тяжелом воздухе и незаметно
подлетающей к Цитадели, но от всего этого голова закружилась так сильно, что
какое-то мгновение он был даже не в состоянии подняться с земли.
Однажды - всего лишь минутный триумф - он вышел, или ему приснилось,
будто он вышел из предместий Каира на устланные листвой тропинки в фруктовых
садах близ северной оконечности города, но, пройдя еще немного, обнаружил,
что вновь все чаще видит дома, что домов все больше и больше, а потом и в
самом деле оказался неподалеку от ворот Зувейла, центра второго Каира -
зеркала первого.
"Такие города подобны падающим каплям воды, отражающимся друг в друге".
Он пошел дальше. Какой-то мальчишка запускал бумажного змея и бежал вдоль
гряды пыльных куч, чтобы тот не терял высоту. Он остановился посмотреть.
Зрелище было необычное. В Каире дети не играли. Эти угрюмые, похожие на
карликов маленькие взрослые толпились на улицах и на все лады предлагали на
базаре свои услуги в качестве тайных посыльных и ненадежных проводников.
Змей кружился, подпрыгивая, средь бурых грозовых туч. Мальчишка, не
останавливаясь, повернулся лицом к Бэльяну и обнажил зубы в злобной улыбке,
показав при этом на своего змея. Потом он скрылся за пыльной грядой, оставив
Бэльяна в подавленном настроении.
"Я больше не в силах вообразить мир за пределами Каира", - спокойно
подумал он, но предчувствие, что воображение его может стать еще более
убогим, глубоко его опечалило.
КАИРСКИЕ УРОДЦЫ
Все приезжие испытывают трудности, пытаясь выбраться из Каира. Он
разворачивается, точно история, которая никогда не закончится. Слушатели мои
в этом городе чужие. Он привлекает их (если вообще привлекает) именно своим
экзотическим характером. До сих пор я всячески старался особо выделять
экзотические элементы своей истории. Как и на сей раз, в случае с уродцами.
Называя их уродцами, я никого не хочу обидеть. Есть люди, которые и меня
сочли бы уродцем...
Карлик спал и думал. По крайней мере думал, что спит. Он прислушивался к
ритму своего храпа. Да, он спит. Однако подождите минутку. Его ли это храп?
Он вслушался в этот ровный ритм повнимательней. Не Ладу ли издает эти
гнусавые скрипучие звуки? Нет, постойте, быть может, он имел в виду Барфи, а
он-то и есть Ладу, слишком утомленный, чтобы думать в столь поздний час?
"Если я не могу ясно мыслить, - подумал он, - так это наверняка потому, что
я сплю. Во сне трудно мыслить как следует. Нет - попросту невозможно. Я
уверен, что сплю. Во-первых, потому что не думаю. Во-вторых, потому что
храплю, а если и не я, тогда храпит кто-то, кого я не могу отличить от себя
самого, так что никакой разницы нет. В-третьих, я не шевелюсь. В-четвертых,
я ничего не вижу.
Разумеется, - подумал он в миг ночного озарения, - это не исключает
возможности, что я вижу сон и снится мне, будто я сплю. Это, конечно,
странно, но вполне вероятно. Прохожие правильно делают, что не верят словам,
которые спящие произносят во сне. Будь я моим напарником Ладу (а может, я
имею в виду Барфи?), я бы, безусловно, не поверил мне, услышав, как от моей
лежащей фигуры доносится голос: "Я сплю". Я бы сказал себе, что человек,
коему принадлежат очертания лежащей фигуры, либо притворяется, либо
заблуждается и заслуживает хорошего пинка, который прочистит ему мозги".
Тьма оглашалась храпом. Он лежал, взвешивая доводы за и против получения
пинка - то ли от друга, то ли просто от случайного прохожего. Конечно,
физически это больно. Но зато потом наступило бы значительное просветление
рассудка.
Затем в голову ему пришли досужие мысли о том, чей пинок вызвал бы у него
меньше возражений - Барфи или Ладу? Возможно, это был один из способов
установить, кто из двоих - он. Возможно. По зрелом размышлении он решил, что
предпочел бы получить пинка от Барфи. Так означает ли это, что он - Барфи и
что только ему, Барфи, надлежит и подобает корректировать и прояснять его
мыслительные процессы, или же это означает, что теперь он признает Барфи
его, Ладу, лучшим другом?
Ох уж этот храп! Неужели ото и в самом деле храпит он? Если так, то храп
мешает ему уснуть, а это невыносимо. Судя по тому, что приходило ему на
память о склонностях и чувствительности явно похожих натур Барфи и Ладу,
вряд ли кто-нибудь из них стал бы терпеть подобный шум даже одну минуту.
Если, конечно, они не спят. "Если мы с ним не спим, - уточнил он.- И все
равно храп кажется оглушительно громким. Наверное, он уже одного из нас
разбудил?"
- Ты не спишь? - крикнул он в темноту.
- Нет. Я уже проснулся, - прозвучал утешительный ответ.
- Это не я тебя разбудил?
- Сам не знаю.
Потом он вдруг осознал, что храп уже прекратился, но кто из них перестал
храпеть, дабы принять участие в разговоре? Затронуть этот вопрос было бы
непросто. По двум причинам. Во-первых, ни один человек не любит, когда ему
намекают на то, что он храпит. Во-вторых, еще меньше нравится человеку
сталкиваться и общаться с индивидами, которые, жестоко заблуждаясь,
полагают, будто они - это он. Оба утверждения могут быть истолкованы как
оскорбительные.
- Говорят, храп добродетельного человека - услада для слуха Божьего.
Долгая пауза, затем прозвучал ответ:
- И еще говорят, что Бог никогда не спит.
Следовало избрать другой путь.
- А знаешь, я сейчас проснулся и не мог понять, кто я такой. Так и лежал
в темноте, безликий и безымянный. Я даже подумал, что, быть может, я - это
ты! Такова была степень моего смятения после пробуждения от снов, что я не
мог припомнить ни одной черты, которая отличала бы меня от тебя.
- Должно быть, это очень мучительно. Случись такое со мной, я бы страшно
расстроился. Умоляю, скажи мне, что в конце концов помогло тебе провести
решающее различие между двумя нашими натурами?
Ответить было трудно. Потом он вспомнил, что вместе с ними в комнате
теперь живет некто третий. Этой ночью, как и в последние несколько ночей,
человек, страдающий Арабским Кошмаром, сопровождал их домой от лотка со
сладостями близ ворот Зувейла.
Человек, страдающий Арабским Кошмаром, лежит в углу их комнаты,
свернувшись калачиком и дрожа. Для него их еженощный диалог - всего лишь
продолжение его страшного сна, их мысли и слова - всего лишь эхо его бреда.
Ибо в кошмаре своем он тоже не в силах отличить ни Барфи от Ладу, ни вздор,
что они городят, от вздора, который бормочут во сне. Столь жалкие плоды
фантазии Алям аль-Миталя едва ли существуют вообще. Мысли его путаются от
боли, но в голове продолжает шелестеть и посвистывать причудливая
бессмыслица.
- Но быть Барфи - значит не быть Ладу. Быть живым как Барфи - значит быть
мертвым как Ладу. Быть живым как человек - значит быть мертвым как лошадь.
Быть мертвым. Не знать, что ты мертв. Не быть, не быть даже тем, что само не
знает о собственной смерти.
Когда-нибудь он непременно умрет и, будучи мертвым, не станет тревожиться
даже по поводу того ужасного состояния, которое так тревожит его сейчас.
Лучше веками лежать во тьме, чем быть по-настоящему мертвым.
- И все же, когда я сплю здесь, сейчас, я не знаю, султан я или нищий. С
таким же успехом я мог бы и умереть.
Человек, страдающий Арабским Кошмаром, ворочается и всхлипывает.
Перед ним возникают широко раскрытые глаза и утиные носы Барфи и Ладу. Он
видит, что карлики на него набросились. Они решили, что это он храпел, и
теперь пытаются его растормошить. Он силится сопротивляться, но все его
усилия лишь приближают пробуждение, и мысли его начинают превращаться в
образы.
Ему снится, будто он будит людей, которым снится, что они трясут видящих
сны людей, пытаясь их разбудить, - все вместе напоминают вереницу
спотыкающихся слепцов, рука каждого лежит на плече впереди идущего. Он
слышит, как червяк созывает своих собратьев и как собратья червяка
домогаются своего мерзкого пиршества.
Обезьяна гремит своими цепями. Он заглянул в "Сон Старого Паломника" и
прочел там, что ему нельзя туда заглядывать. Наяву его разыскивают, и если
его опознают и выволокут на свет Божий его ночные кошмары, то он научится со
страхом ожидать каждого сна. Ночь от него ускользает.
Поиски Бэльяна Отец с Вейном вели бессистемно, ибо Отца уже занимали
новые планы, а Вейну так толком и не объяснили, зачем вообще его надо
разыскивать. Замыслы Отца были, казалось, близки к осуществлению, он стоял
рядом с Вейном и с таким видом, словно, как отметил про себя Вейн, неминуемо
приближался конец его жизненного пути, благодушно предавался воспоминаниям.
Они стояли перед клеткой сомнамбулы, неподалеку от ворот Зувейла.
- Я создал его, пока вы были в Константинополе, - едва не мурлыча от
гордости, произнес Отец и внимательно посмотрел Вейну в глаза, дабы
выяснить, оценен ли по достоинству его талант, и убедиться, что Вейн не
посмеивается про себя над стариковским тщеславием. Вейн, однако, уже
научился никогда не улыбаться, если того не требовалось Отцу, поэтому Отец
продолжал: - Один из улемы аль-Азхара заявил, что люди видят сны только за
миг до пробуждения, а развитие событий и ощущение продолжительности действия
- это ретроспективно возникающая после пробуждения иллюзия. Вот я и решил
публично доказать, что он не прав. Я приобрел этого субъекта в качестве раба
- кстати, его настоящее имя Хабаш - и разослал приглашения докторам из
аль-Азхара, попросив их прийти в одну из ночей месяца мухаррама в Дом Сна и
увидеть, как продемонстрирую истинную природу сновидений. Демонстрация
состоялась в подвале. Я велел снадобьями довести раба до бессознательного
состояния, и Хуссейн привязал его ремнями к полу. Ему обрили голову над
средней частью черепа.
Цель моя была в том, чтобы вырезать железу, благодаря которой человек
способен отличать сон от яви. Поэтому я сделал надрез - так близко к макушке
черепа, как только мог в неровном свете факела. Хотя до этого мне уже
доводилось делать трепанацию, проникнуть в череп, а потом удалить кость
оказалось намного труднее, чем прежде, но железа, к счастью, находится у
самой поверхности черепа, и я почти не уклонился от сделанной мною отметки.
Я удалил железу, а пациент продолжал дышать так же тяжело, как на протяжении
всей операции.
Долгое время ничего не происходило. Мы выпили чаю, и доктора принялись
нести всякую околесицу об определении местонахождения духа в теле. Затем
один из моих слуг обратил наше внимание на тот факт, что пока мы болтали,
глаза Хабаша открылись. Я бы сказал, скорее расширились, ибо раскрылись они
до последних возможных пределов, и белки вокруг зрачков были видны целиком.
Зрачки, однако, безостановочно двигались из стороны в сторону, и все тело
Хабаша тряслось и подергивалось под ремнями. Я распорядился, чтобы его
развязали и поставили на ноги. Так и было сделано, хотя он, казалось,
абсолютно этого не осознавал. Он стоял посреди подвала, пристально глядя в
угол, где никого не было. Слов его нельзя было разобрать. Он стоял, говорил
и столь убедительно улыбался, глядя в этот темный угол, что мои невольники,
дабы доказать самим себе, что там никого и ничего нет, принялись тыкать туда
факелами.
Кроме того, всем нам было ясно, хотя никто и не осмелился по этому поводу
высказаться, что у него началась эрекция. Доктора из аль-Азхара были в
панике. Да и некоторые из моих невольников тоже. Они решили, что он
разговаривает с джинном.- Отец улыбнулся.- Но к джиннам с улыбкой и эрекцией
не обращаются. Я встал и объяснил, что вырезал своим ножом тормозящий орган,
который мешает нам пользоваться нашим телом, а также и разумом, в
сновидениях. Некоторые считают, что театр сновидений расположен только в
голове, но мой негр во всех отношениях грезил у меня в подвале. Думаю,
доктора были слишком потрясены, чтобы внимательно слушать мои объяснения, и
один из них возразил, сказав, что пациент не спит, а находится под действием
снадобий. Мы наблюдали, как он обращается с просьбой к своей невидимой даме,
как получает категорический отказ и как затем совершает явно успешную
попытку ее изнасиловать. Потом он в изнеможении рухнул на пол.
Доктора признались, что все это вызывает у них отвращение, и ушли, но,
как выяснилось, на подобные зрелища существует спрос, и здесь, у ворот
Зувейла, Хабаш уже выручил немалые деньги.
- Интересный эксперимент, - учтиво пробормотал Вейн.
- Демонстрация, а не эксперимент. Результат был мне известен заранее.
Вейн стал наблюдать. Клетка Хабаша занимала центральное место в ряду
прочих аттракционов. Здесь были заклинатели змей, шпагоглотатели, йоги и им
подобные. Хабаш-сомнамбула спал (ибо уже было поздно) на ногах и в движении
- приплясывая, испуская вопли и шевеля пальцами высоко поднятых рук. Время
от времени, совершив резкое, неуправляемое телодвижение, он с грохотом
ударялся о прутья клетки и стоял, вцепившись в прутья, ненадолго
проснувшись, после чего вновь с хныканьем погружался в сон. Одни зрители
отпускали язвительные замечания, другие сидели, разинув рты. Вейн
почувствовал слабую тошноту. Тошнило его не от жестокости, а от вульгарной
чванливости его наставника, безусловно ученого и умелого.
- Это первый из каналов, по которым Алям аль-Миталь смог ворваться в
реальный мир.- Отец энергично взмахнул рукой, потом нахмурился.- Хорошо, что
его держат в клетке. Его нынешний владелец сказал мне, что в последнее время
ему начали сниться убийства.
Хозяин объявил публике о присутствии Отца. В обращенных на них с Вейном
взглядах толпы чувствовалась смесь уважения и неприязни. Вейн предположил,
что для этих людей Отец ничем не отличается от тех хирургов, которые дают
нищим заработать на жизнь, уродуя их детей.
В смущении двинулись они прочь от ворот Зувейла.
- Противоположный случай не менее интересен, и я им тоже занимался. В
этом случае Дунья, реальный мир, использует некий канал для того, чтобы
перетечь в Алям аль-Миталь. Чести стать таким каналом удостоился один весьма
заурядный человек, но это был мой пациент - бакалейщик по имени Абуль
Меджид. Ему снится, будто он лежит на своем тюфяке и спит. Когда ему снится,
что за окном идет дождь, за окном идет дождь, а когда ему снится, что кто-то
входит в комнату, кто-то входит в комнату. Таковы все его сны - очень
скучные. Человек он странный, унылый, и снятся ему странно унылые сны, но,
думаю, совсем не трудно понять, что это именно сны. Абуль Меджид видит сны с
закрытыми глазами. Если кто-то входит в его комнату, а ему снится, будто он
видит, как кто-то входит в его комнату, то он заблуждается, ибо глаза его
закрыты.
Решается эта логическая задача легко, но бакалейщик пришел ко мне не ради
уроков логики. Он приш
...Закладка в соц.сетях
