Жанр: Драма
Деревянная пастушка
...тырь, а задолго до того,
как Вальтер и Адель вернулись, он уже уехал из их замка и даже из их страны. Дома фон
Кессенов ждала лишь краткая записка, в которой ничего не говорилось - ни почему он уехал,
ни куда... Он сам потащил свои чемоданы на станцию, забыв про ружья, - Отто сказал, что он
был как рехнувшийся.
Только десятилетняя Трудль, которая сама была влюблена в Огастина, чувствовала, что
виной всему любовь, но уж, конечно, не Трудль стала бы кому-то сообщать об этом.
4
Среда, двенадцатое декабря... В тяжелых старинных розвальнях, запряженных двумя
лошадьми, вполне хватало места для всех четверых - отца, матери, Мици и кучера, - ну и,
конечно, для багажа.
Вскоре после десяти утра сани выехали из пропитанного коровьим духом двора через
гулкую арку и подъемный мост на дорогу, но, поскольку в тот день в лесу были заносы, к
монастырским воротам они подъехали уже в сумерки. Снова им около часа пришлось
дожидаться в крошечной, пахнущей карболкой комнатке, прежде чем привратница со свечой в
руке провела их в приемную.
Мици услышала приглушенные голоса за занавесками, и еще прежде, чем ее подозвали к
решетке и занавески раздвинулись, она догадалась, что борьба не кончилась...
Часы показывали половину седьмого. В шесть сестры двинулись процессией в трапезную,
распевая "De Profundis..." , затем, в полнейшем молчании став вокруг стола, на котором
лежал череп, съели свой ужин не садясь, как того требовал обычай. В другое время после ужина
они приятно провели бы час вместе, когда им давалась редкая возможность поговорить друг с
другом и когда, по уставу, их знакомили с новенькой. Но сейчас был пост, и они лишены были
этого приятного часа. Сегодня им предстояло собраться совсем ненадолго и нарушить
молчание тоже ненадолго - лишь пока их будут официально знакомить с Мици.
Однако вопрос о том, будет ли Мици принята, был еще не решен... Дело в том, что сейчас
(как все знали) она все еще находилась в приемной, по ту сторону решетки, а все четыре
сестры-советницы хором пытались отговорить ее; они делали последнюю попытку ее
разубедить: к чему рисковать и ломать себе шею (да и им тоже) на крутом, опасном для жизни
утесе кармелитского обета... "Это все равно как неприступная гора пророка Илии, -
объясняли они Мици. - Если человек слабый вздумает карабкаться на нее, он и сам погибнет и
другие из-за него пострадают".
Но Мици, хоть ей и трудно было одной противостоять им всем, была непоколебима, да и
как могла она колебаться, когда твердо знала: ею движет Что-то куда более могучее, чем
здравый смысл! И вот в конце концов бесполезные уговоры смолкли и звук ключа,
поворачиваемого в замке, возвестил, что двери монастыря наконец открылись перед ней.
Чьи-то руки помогли ей переступить через порог. Кто-то слегка надавил ей на плечо,
давая понять, что надо опуститься на колени, и что-то прижали к ее губам, должно быть,
распятие. Поднявшись с колен, она почувствовала, что ее снова поворачивают лицом к той
двери, в которую она вошла, и заставляют поклониться на прощание тому, другому миру. Затем
она услышала, как дверь, отгораживающая ее от этого мира, захлопнулась и отец ее
высморкался.
Шахт (финансовый диктатор) утроил заботы землевладельцев, резко приостановив рост
инфляции; денег в обороте сразу стало меньше, а брать кредиты в банке было просто
невозможно, ибо теперь их давали под пятнадцать процентов. Лес - это в значительной
степени капитал, но теперь все разработки пришлось прекратить, а людей распустить, или даже
надо было продавать большие участки леса, а у кого в эти дни были деньги, чтобы покупать их?
Проблему Мици удалось наконец решить, но еще столько всяких других проблем оставались
нерешенными. Поэтому, как только в тот вечер Вальтер и Адель добрались до дома
Кребельманов, барон тотчас заперся со своим поверенным и они принялись обсуждать
наиболее сложные из этих проблем. Возможно, Вальтеру и тяжело далось расставание с Мици,
но он вынужден был забыть о ней и взяться за дела, тяжело ему или нет.
Лишь далеко за полночь двое мужчин отложили наконец в сторону бумаги и сели
ужинать. Женщины давно уже легли. Крестьянка, служившая у Кребельманов и вечно
ходившая разинув рот, сейчас подавала им не только с закрытым ртом, но и с закрытыми
глазами; на столе появился сначала горячий бульон, который Кребельман и его гость пили из
чашек, поглощая одновременно целую гору сосисок, а затем - пиво.
Когда Вальтер наконец поднялся наверх, в спальню, жена его даже не шевельнулась. Она
лежала, накрывшись с головой, и, должно быть, крепко спала, решил Вальтер, поскольку она
никак не реагировала, когда он с грохотом скинул сапоги; и хотя едва ли он стремился
разбудить ее, однако такое бесчувствие жены вызвало у него раздражение: несмотря на
выпитое пиво, спать ему не хотелось и он жаждал общения. Сейчас в спальне денежные заботы
несколько отошли на задний план, и он не мог уже больше не думать о Мици: ему
вспоминались давно прошедшие дни, когда его любимая крошка забиралась к нему на колени и
играла с цепочкой от часов... А как она визжала от восторга, когда он подбрасывал ее высоко в
воздух и делал вид, что не собирается ловить...
Наконец Вальтер улегся, и кровать закачалась и затрещала под его могучим телом, однако
подруга его жизни продолжала лежать, повернувшись к нему спиной, точно его тут и не было.
В головах кровати висела картина на религиозный сюжет, так и сочившаяся елеем, а в ногах -
пожалуй, уж слишком увеличенная фотография рассвирепевшего танганьикского слона...
Читать было нечего... Вальтер задул свечу и лежал, "ворочаясь с боку на бок до зари", как Иов.
С Вальтером всегда так было: то, что казалось ему несомненным днем, выглядело весьма
сомнительно ночью. Теперь, когда повернуть назад было уже слишком поздно, у Вальтера
заговорила совесть: а что, если он неверно решил насчет Мици? Его бедная маленькая Мици...
слепота и так была для нее тяжким испытанием, неужели этого недостаточно? И вот сейчас,
впервые за все время, он попытался представить себе, каково девушке ее возраста очутиться в
этом священном курятнике...
А тут еще жена никак не откликается на его присутствие. Он протянул руку и обнял ее,
ища утешения. Чувства его тотчас пробудились, и хотя нельзя сказать, чтобы они так уж в нем
бурлили, но супружеский акт, решил он, наверняка поможет развеяться. Он придвинулся было
к Адели, но она резко отстранилась, оставив ему лишь подушку, намокшую от слез.
Когда дверь в широкий мир захлопнулась за ней, Мици почувствовала, что ее ведут
куда-то, поддерживая с обеих сторон. Сначала ее повели на хоры для посвящения. Оттуда в
полном молчании (и, несмотря на экзальтацию, она отмечала про себя каждый поворот, каждую
лестницу, каждый приступок) - куда-то еще: по-видимому, судя по гулкости эха, это была
большая комната, в которой мягко звучали радостные голоса, точно птицы чирикали. Здесь ее
представили по очереди каждой из сестер (и у всех имена святых, все одеты одинаково - как
тут отличить одну от другой!), и все монахини в знак приветствия поцеловали ее.
Затем сестры вернулись на хоры, а Мици осталась вдвоем со своим
"ангелом-хранителем", чью сильную молодую руку она чувствовала на своем плече и чей
сильный молодой голос звучал в ее ушах: дело в том, что к каждой новенькой приставляли
послушницу, которая должна была помогать ей, наставлять ее и вводить в курс всех дел. Этот
сильный молодой голос (в котором Мици уловила чужеземный акцент) стал словно ее
собственным голосом. "Ангел-хранитель" отвел Мици сначала в комнату, где отдыхали
послушницы, а затем показал, где они молятся (ибо доступ на хоры им разрешался только во
время мессы). Из крыла послушниц они прошли в крыло монахинь, такое же промозглое, как и
весь остальной дом.
В кармелитских монастырях даже в часы, когда разрешено беседовать, никто не
разговаривает в коридорах или на лестницах, так же как нельзя разговаривать ни при каких
обстоятельствах в кельях, поэтому послушница то и дело увлекала Мици в специально
отведенные для этих целей закоулки, именуемые "уголком беседы", и там быстро давала ей
советы: что белье, например, лучше класть в постель и спать на нем, иначе утром, когда надо
его надевать, оно будет совсем ледяное. Но вот наконец они пришли в пустую келью, где
новенькая первые дни живет на правах гостьи, окруженная заботами сестер. Здесь
"ангел-хранитель" молча помог Мици распаковать вещи и вскоре удалился. Мици осталась
одна - в темноте и холоде непривычной обстановки, все еще чувствуя на лице поцелуи сестер,
от которых пахло пчелиным воском, ладаном и мылом.
Этот акцент, звучащий в речи "ангела-хранителя"... очень похоже на то, как говорит ее
английский кузен по-немецки. "Огастин!.." Мици улыбнулась, вспомнив его мягкий голос и
беззвучные шаги, его одежду, от которой всегда слегка попахивало торфяным дымом... А
какой это был ужас, когда он попытался читать Шиллера вслух (хотя делал-то он это из самых
лучших побуждений). И все-таки ее "ангел-хранитель", скорее всего, швейцарка, а не
англичанка, да к тому же сейчас совсем не время - ведь она еще так недавно оставила позади и
дом, и мирскую жизнь - раздумывать о ком-то, кто принадлежит прошлому! Куда будет
правильнее заняться обследованием этой кельи, где ее поселили. Она раскинула руки, чтобы
измерить келью в длину и в ширину, и обнаружила, что это совсем крошечное помещение, где
она, уж конечно, не потеряется! Затем руки ее нащупали ворсистое одеяло, накрывавшее
набитый соломой тюфяк, такой круглый - ведь его только что набили, - что она испугалась: а
вдруг ночью скатится с него. Надо будет лечь поперек... А эта ледяная, негнущаяся, словно
картонная, одежда, наверное, черное платье послушницы с накидкой, которое ей завтра
предстоит надеть. Затем она опустилась на колени и обследовала кровать - доски на козлах.
Под кроватью руки ее нашарили таз и в нем что-то жесткое - очевидно, полотенце... А где же
в таком случае вода? Резко повернувшись на четвереньках, она чуть не опрокинула высокий
кувшин с водой, стоявший у стены, - горлышко его затянуло льдом.
Все так же на четвереньках она принялась ощупывать стену - руки ее застыли и с трудом
повиновались: вот она добралась до пустой полки, затем - до подоконника, а дальше было
окно с обледенелыми стеклами.
Тем временем внизу мать-настоятельница и инокиня-наставница, старшая над
послушницами, сидели, подложив под себя складки широких одежд, ибо стульев здесь нет, и
обсуждали, как быть с этой их новоиспеченной дочерью, с этой девушкой, которая буквально
штурмом взяла кармелиток. Останется она у них или не останется, они должны исходить из
того, как если бы она оставалась. Как же быть с ее повседневными обязанностями? На дворе
стояла зима, и потому все работы в саду исключались (впрочем, даже и летом - разве можно
будет поставить ее полоть, она же все растения повыдергает!). Что же до обычных
обязанностей, которые выполняют монахини в доме... Во всяком случае, разбор текстов,
вышивка покровов для алтаря и облачений, безусловно, исключены.
- Ну, а могла бы она... могла бы она считать просфоры?
- Конечно, ее можно даже научить на ощупь укладывать их в ящички. Это просто
удивительно, чему только нельзя научить слепого; со временем ее можно будет даже научить
кормить цыплят. - И мать-настоятельница прикрыла одной рукой глаза и, чтобы лучше
ощутить, что такое слепота, другой рукой принялась шарить вокруг.
А как быть с уроками? Ведь до пострижения она должна изучить теологию, догматы,
церковное право и историю церкви, а также выучить чуть ли не наизусть устав и уложения
кармелитского ордена; раз она не может сама читать, значит, кто-то должен читать ей вслух и
отдельно обучать ее, впрочем, если несколько снизить требования...
- Ни в коем случае! - Мать-настоятельница сняла руку с глаз. - Ее следует обучать
строже и жестче, чем остальных, ибо главная опасность для нашей дочери в том, что она
слишком воспаряет духом, в чрезмерной склонности к интроспекции. - Она помолчала. Снова
прикрыла рукой глаза. Ведь слепота уже вызвала в этой девушке огромное нервное напряжение
- состояние, совсем не вяжущееся со здоровой рутиной повседневной монастырской жизни,
благость которой сознает любая монахиня. За этим надо будет внимательно следить... - Не
нарушая наших правил, надо будет не оставлять ее надолго одну, особенно сейчас, вначале. -
Она снова помолчала. - Ей будет ужасно трудно обрести наше чувство общности в молчании
и одиночестве.
- Вы правы, матушка. - Ведь в своем уединении кармелитки живут, не отгородившись
от всего света, а как бы в центре своего особого мира, словно вечно живое и бьющееся сердце.
- Вспомните, сколько девушек приходят к нам, считая, что они должны заботиться
только о своей душе! По-моему, я и сама так думала. А если взять нашу маленькую Марию,
которая к тому же отрезана от своих сестер еще и слепотой...
Инокиня-наставница поднялась, чтобы снять нагар с оплывшей свечи; она пыталась
вспомнить, как сама стала послушницей. Да, она тоже не сразу поняла, что те, кого господь
соединил в ордене кармелитов, никогда не одиноки, даже если их не объединяет ни речь, ни
язык... Но гораздо важнее было другое соображение, и обе монахини в волнении умолкли,
понимая - для этого им не требовалось слов, - что обе думают об одном и том же. В
монастырской жизни есть одно непреложное правило - смирение и послушание, ибо они
являются источником всякой благодати, но как научить этому ту, что так уверена, будто она, и
только она, знает волю божью и что все вокруг не правы? При всем богатстве ее ума Мици
предстоит еще многому поучиться, прежде чем она получит хотя бы отдаленное представление
о том, что значит быть монахиней... Вознося молитву богу, прося у него сил и помощи (ибо эта
девушка потребует всей ее безграничной любви и мудрости), мать-настоятельница услышала,
как инокиня-наставница произнесла:
- Нелегкий крест берем мы на себя, матушка.
Крест кармелиток - голый крест, ожидающий того, кому предстоит быть распятым.
Затем монахини взяли свечу и отправились наверх, в келью вновь поступившей. Они шли
в своих туфлях на веревочной подошве совсем неслышно - не шли, а скользили, как обычно
скользят эти женщины, погруженные в себя, по голому полу пустых, гулких комнат, чтобы не
потревожить друг друга; подойдя к двери кельи, монахини вошли не постучав. Занятая своими
мыслями, Мици не почувствовала их появления. Огонек свечи осветил девушку во мраке кельи
как раз в ту минуту, когда руки ее наткнулись на висевшее над кроватью распятие и со
священным трепетом и любовью принялись ощупывать его снова и снова. Обе монахини
стояли молча и наблюдали за тем, как она ощупывает и ощупывает гладкое деревянное
распятие, вкладывая в это всю себя, точно стремясь навсегда сохранить в пальцах ощущение
предмета, чтобы потом по своей воле воскрешать в памяти и форму, и материал.
В конце концов, не желая мешать ей, обе женщины удалились так же тихо, как и пришли.
В душе их царило смятение, ибо при свете свечи они увидели в лице Мици нечто такое, что
лишь усилило их страхи. И вечером по окончании общей молчаливой молитвы, которую они
возносили на протяжении часа, они прочитали про себя еще "Аве Мария", молясь за Мици, ибо
не могли забыть выражения ее лица.
Когда они спустились вниз, инокиня-наставница заметила:
- А может быть, поставить ее в прачечную на работу?
Мать-настоятельница кивнула. Там господь бог будет дышать жарким паром ей в лицо -
запахом мокрой шерсти, мокрого хлопка и мыла, - а когда она будет делать что-то не так,
чьи-нибудь руки поправят ее и она будет чувствовать в них Его прикосновение... Где, как не в
прачечной, лучше познать, что бог посещает кармелитку не только во время общей молитвы и в
одинокой келье, он может явиться и в другой ипостаси, если , конечно, снизойдет до нее в своей
благодати и даст ей это познать!
Пальцы Мици, обследуя келью, совсем замерзли, и она грела их, то растирая руки, то
засовывая между колен.
Как и предвидели монахини, окруженная собственной тьмой среди общей тьмы, она
склонна была считать, что главное в уставе кармелиток, к которым господь бог направил ее, -
это уединение, которым надо пользоваться, чтобы в одиночестве возвыситься душой. Словом,
кармелитки - это сообщество отшельниц... Внизу, в часовне, монахини затянули после
вечерни антифон, и голоса их долетали до нее даже сюда монотонным заунывным речитативом,
скорее напоминавшим пение в келье пустынника, чем в церкви. Такое впечатление (подумала
Мици), что вместе только их тела, а души - каждая своим путем взбирается по своей лестнице
Иакова к Богу.
Одиночество и тишина. В восемь вечера колокол возвестил о наступлении "великой
тишины", когда никому ни с кем не разрешено разговаривать до утренней молитвы. Снаружи
все звуки приглушал снег. На хорах звучало "Miserere" , и сестры во тьме истязали себя,
страдая вместе с грешным миром и святыми душами умерших, а вокруг стояла тишина. Нигде
ни звука. Не капает кран, не скребется мышь.
Время шло, и Мици продолжала благословлять свою слепоту, позволявшую ей пребывать
в еще большей мере наедине с богом, чем все остальные. А потом в этой бесконечной тишине
она почувствовала, как что-то в ней начало таять и медленно, по капле, вытекать, как вытекает
вода в трещину. Теперь, когда борьба была позади, силы, помогавшие ей одержать победу,
стали постепенно покидать ее, иссякать...
А потом даже самый воздух, которым все живое дышит и в котором Мици хотела
воспарить, вдруг исчез, и она почувствовала, что крылья ее хлопают в пустоте и что бог не дает
им силы, не поддерживает их. Она воззвала к своим рукам, пытаясь найти священный источник
вдохновения, который, казалось, таился в кончиках ее пальцев, но и пальцы предали ее: она
велела им ощупать стену, и они обнаружили распятие, которое теперь оказалось всего лишь
двумя деревянными палками, сколоченными вместе. Она уже не чувствовала себя
отшельницей-кармелиткой, а была просто совсем одна, и в этом одиночестве так ощущалось
отсутствие бога.
Еще раньше Мици научилась верить в бога, даже когда его, как сейчас, вроде бы не было
рядом. Но почему ей на долю выпало снова это невыносимое отчуждение? В тот первый раз она
все еще была внизу, в предгорье, где жизнь легка, а сейчас она забралась уже в такие выси,
откуда нет возврата, и впереди всю жизнь лишь бесконечный подъем, диктуемый суровым
уставом кармелиток, и подъем этот сейчас (как все ей и говорили) выглядел таким безнадежно
крутым, и трудным, и мрачным для одинокого человека. Однако этот растерянный духовный
верхолаз уже понимал, что бесполезно оглядываться, смотреть на сияние, оставленное Его
присутствием и уже затухающее: исчезнув сзади, Он может появиться лишь впереди. Этот свет,
гревший ей душу там, внизу, в долине... тогда, давно, он сиял над ней путеводными звездами,
теперь же бог гасил эти звезды одну за другой, отшвыривая прочь пустые оболочки.
Бог шел впереди, непрерывно раскрывая перед ней все новые горизонты. А ее бросил на
скале, где камни осыпаются под ногами, - стоять на месте тут нельзя: несмотря на кромешную
тьму, она должна лезть выше и выше, пока Всемогущий не соблаговолит предстать перед нею
внове ...
"Бросил?" Да разве может Он хоть на миг отвернуться от кармелиток, святее которых в
мире нет?! Скорее всего, это, должно быть, она сама отвернулась от Него, бросила. Она,
которая была так уверена, что повинуется не своей воле, а только лишь Его... Она, которая так
упорствовала, хотя и мать-настоятельница, и все святые сестры в своей премудрости говорили
"нет"... А может быть, это Бог говорил их устами, может быть, она совершила страшную
ошибку, упорствуя?
Мици опустилась на колени у койки, исполненная решимости молиться и молиться, ибо
ей необходимо было получить ответ на свой вопрос, и напрягла в молитве все силы своей души.
Но разве можно молиться, когда Бога нет рядом и молиться некому?! Молитвы Мици, никуда
не возносясь, лишь будили эхо в пустоте ее головы; силы, ранее неизвестно откуда взявшиеся,
совсем покинули ее, она почувствовала вдруг страшную усталость и так и заснула, стоя на
коленях, незаметно для себя.
Девять! Значит, прошел уже целый час тишины. Наступило время молитвы - колокол,
возвещавший об этом, разбудил Мици, все еще спавшую, стоя возле койки на коленях. Она
совершенно продрогла, а щека, лежавшая на одеяле, онемела, и на ней отпечатались вмятины.
Мици разделась и залезла в постель, но одеяло было ледяное, а она настолько окоченела,
что не в состоянии была согреться своим теплом. Зубы у нее отбивали мелкую дробь, но она
стиснула челюсти и лежала тихо, не шевелясь. Особенно холодно было шее, так как волосы ей
обрезали, а это была ее гордость, и она частенько гладила их, как любимого теплого зверька,
когда чувствовала себя одинокой. К тому же голова у нее кружилась - перед ее мысленным
взором проносились без всякой связи друг с другом предметы, места и люди... День, когда она
окончательно ослепла... Она снова пережила тот миг, когда черная пелена стала придвигаться
все ближе и ближе, все больше заволакивая для нее свет, а звук бубенчиков на дуге коней,
впряженных в сани, множился, отраженный плотной стеной деревьев, и рядом она чувствовала
крепко прижавшегося к ней брата, столь же ни о чем не ведавшего, как сиамский близнец... А
накануне вечером огромное расплывшееся пятно, говорившее гулким басом, - ее отец, и через
стол, за радужными огнями свечей, другое пятно, говорившее с английским акцентом, с трудом
ворочая языком от выпитого вина, так что в какой-то момент из какого-то слова получилось
что-то совсем непристойное...
А потом голос Шмидтхен, напевающий колыбельную, - милая Шмидтхен, которая
чудом возникала в темноте, как только она ее звала.
У повара на кухне
Яйцо похитил пес...
Колокола, и какие-то особые, бесплотные поцелуи, и одинаковая на ощупь одежда, и
запах фимиама и чистоты... Колокола, и пение, и сквозь все это снова и снова контрапунктом
нескончаемая колыбельная Шмидтхен:
У повара на кухне...
А потом на фоне этого ласкового голоса, все повторявшего и повторявшего мотив, мерное
тикание гигантских часов на башне замка - громче, громче, и запах лисицы и человеческой
мочи - сильнее, сильнее, и чей-то холодный нос с раздувающимися ноздрями обнюхивает ей
руку, и что-то пахнущее аммиаком болтается на веревке, а она скрипит, скрипит... Это кости
поскрипывают в корсете Эммы Кребельман, когда она, напевая, склоняется над дурно
пахнущим младенцем...
Но мало-помалу калейдоскоп завертелся медленнее, мелькание картин прекратилось -
осталось лишь ощущение холода в теле, мертвящего, все нарастающего холода.
Сбежались все собаки
Собрата хоронить...
Вот она по пояс в снегу на дворе. (Как странно: ей кажется, что кто-то есть рядом и
достаточно протянуть руку, чтобы ее вытащили из снега, а она почему-то не может.)
У повара на кухне...
А каким насыщенным, скопившимся в стенах кухни жаром пышет оттуда, когда
кто-нибудь открывает дверь! Жар опалил ее, но не согрел - по плечам Мици пробежал озноб,
и вот она уже дрожит всем телом.
И повар поварешкой
Удар ему нанес...
Мици увидела в руках повара огромную поварешку со льдом - и тело ее сотрясла
конвульсивная дрожь. Она выскочила из постели в своей фланелевой ночной рубашке и, словно
закоченевший возчик, принялась махать руками: она била себя по бокам, растирала ноги,
прыгала по полу в своей келье (но босиком, стараясь производить как можно меньше шума),
пока сердце не заколотилось у нее в груди, как перепуганная курица в корзинке; она старалась
разогреть застывшую кровь, заставить ее живее бежать по жилам, достичь онемевших рук и ног
и, конечно же, смятенного мозга.
Прыгая то на одной ноге, то на другой, Мици вдруг как бы посмотрела на себя со
стороны, чего до сих пор ни разу не делала, или, вернее (часто дыша от быстрых движений),
посмотрела на свои отношения с богом как бы со стороны; ну что она такое - маленькая
Мици, крошечная песчинка, которую неожиданно подняло и понесло течением, а она и
вообразила, что может летать по собственной воле и повелевать приливами и отливами.
Этот разумный "ангел-хранитель", чьими практическими советами она было пренебрегла
(теперь-то она это поняла, залезая обратно в постель), - да, этому "ангелу-хранителю" надо
следовать и подражать, причем со всем смирением, если она, Мици, надеется хоть когда-нибудь
стать сестрой, угодной богу.
Она зевнула во весь рот и свернулась калачиком, готовясь уснуть... И не успела
задремать, как проснулась от грохота - казалось, целый полк рыцарей в тяжелых доспехах
катился вниз по лестнице. Часы пробили половину шестого, и первый день Мици в монастыре
кармелиток начался.
Эмме Кребельман тоже приходилось вставать затемно - еще бы, ведь всех детей надо
разбудить и накормить завтраком, десятилетнему Сигизмунду подать завтрак в постель - у
него сломано ребро, а Лизу, Лотту и маленького Эрнста закутать и отправить в школу, да
Эрнсту, наверное, еще придется поставить заплату на брюки, прежде чем выпустить его на
люди. Сегодня же утром она, кроме всего прочего, намеревалась сама приготовить кофе барону
и баронессе, чтобы Гретль отнесла им в комнату, когда они проснутся.
Гретль, естественно, спустилась вниз еще раньше, и, когда хозяйка появилась на кухне, в
печке уже ярко пылал и ревел огонь. Эмма остановилась у печки, всецело поглощенная
приятным ароматом, который исходил от кипевшего кофейника. Внезапно трубный звук,
раздавшийся совсем рядом (так близко, что, казалось, он прозвучал на кухне), оглушил ее, и она
вздрогнула, не сразу сообразив, что это старая лошадь прочистила нос после ночного сна, и тут
же раздался слабый звон бубенчиков. Эмма повернулась к окну: во дворе стояли сани - пламя
свечей в фонарях бледнело при свете наступающего дня, над головами лошадей в морозном
воздухе висели облачка пара.
Эмма не ра
...Закладка в соц.сетях
