Жанр: Драма
Четвертый эшелон
Эдуард Хруцкий
Четвертый эшелон
Валерий Осипов
Память
Предисловие
-----------------------------------------------------------------------
Писать о человеке, которого знаешь больше четверти века, нелегко.
Подчас личное, пережитое вместе может заслонить то главное, о чем хочет
узнать читатель, знакомясь с писательским творчеством. Но все же я хочу
написать о нем, потому что в те двадцать пять лет прочно уложились наша
юность, молодость и зрелость. В них спрессовались наши ошибки, наше горе,
наша боль, наша радость.
Как и у всех, у нас было детство. Оно совпало с началом войны. Наше
детство - это первые бомбежки Москвы, зима сорок первого, карточки и
бублики, которые давали нам в школе на завтрак. Наше детство - это побеги
на фронт, "кары" за них и ленты "Боевых киносборников". Кем же мы хотели
стать тогда? Конечно, военными. Золотой блеск лейтенантских погон - вот это
не давало заснуть нам. Мы не просто завидовали лейтенантам, идущим по
московским улицам, мы завидовали им, зная, что нам не придется увидеть
того, что видели эти молодые ребята, которые были старше нас всего на пять
лет.
Они, эти пять лет, четко разграничивали два наших поколения. Как бы мы
ни старались и что бы ни писали, тема войны навсегда останется темой того
поколения. И это справедливо: своей фронтовой судьбой они заслужили право
писать о своей военной молодости. И все же мы хотели быть лейтенантами.
Поэтому и надели гимнастерки с курсантскими погонами. Но опять жизнь внесла
свои коррективы. Я был списан из училища по зрению, пошел учиться в МГУ, а
Эдуард остался в армии.
Я по сей день иногда не понимаю, почему он демобилизовался в 1957
году. Первый раз я увидел его, и он был в форме. Он словно родился для этой
гимнастерки, синих бриджей, желтого ремня, широких нашивок на погонах. Но
тем не менее Эдуард Хруцкий простился с армией и стал журналистом. Свой
путь в печати он начал с газеты "Московский комсомолец". Она и стала школой
для молодого журналиста. Там он опубликовал первые репортажи, начал
пробовать себя в очерке, напечатал первую документальную повесть.
Собираясь писать эту статью, я специально разыскал подшивку газеты тех
лет и посмотрел опубликованные им материалы. Среди видимой мне газетной
суеты, текучки с ее обязательными репортажами и информациями я проследил,
как тогда еще он избирал свою тему. Находил Эдуард Хруцкий ее не сразу. Он
шел, как человек по болоту, нащупывая шестом гать. Но, читая его
сегодняшние книги, я вижу эту тему, родившуюся давно, в коротких газетных
материалах.
Мы оба начали с газеты. По сей день я твердо убежден, что журналистика
не профессия, а душевная склонность. Она как болезнь, которой человек
заболевает навсегда. И кем бы он ни был потом, что бы ни писал, он все
равно, так или иначе, возвращается к журналистике.
Эдуард Хруцкий - профессиональный журналист вот уже двадцать два года.
За это время он объездил весь Северный и Дальний Восток, ходил с
экспедицией в пустыню и летал с летчиками-испытателями. Он писал о
пограничниках, летчиках, моряках, работниках уголовного розыска,
солдатах-десантниках. Но эти очерки были началом этой темы. Темы героизма и
мужества. Однако, кроме этого, как и каждому из нас, ему приходилось и
приходится писать материалы, нужные газете или журналу, которому ты или
другой необходим как автор, как корреспондент.
Сегодня в творческом активе писателя Хруцкого одиннадцать изданных
книг. Из них четыре - дань юности, дань любимому виду спорта. В своем
предисловии к книге "В светлом квадрате ринга" Виль Липатов пишет: "Эдуард
Хруцкий профессиональный писатель и журналист. Он автор интересных повестей
о боксерах "Тугие канаты ринга", "Этот неистовый русский", "Три золотых
года". В молодости он сам занимался этим мужественным видом спорта и по сей
день является судьей республиканской категории по боксу". Три из них, на
мой взгляд, это очень интересные журналистские работы, а на четвертой -
"Этот неистовый русский" - мне бы хотелось остановиться подробнее.
Жанр документальной повести таит в себе немало опасностей. Особенно
если автор взял темой биографию человека. Здесь можно легко впасть в
излишнюю детализацию, увлечься документализмом, утерять художественность. И
в то же время опасно дать слишком большую волю воображению: ведь писатель
изображает действительно существовавших людей, он пишет о том, что
действительно было. Видимо, прежде всего в тщательном подборе и правильной
расстановке фактов и наиболее характерных деталей и состоит роль писателя,
пишущего в документальном жанре. В умении связать их между собой в цельную,
стройную композицию, в которой то, что автор пишет "от себя", было бы лишь
ненавязчивыми "заставками" и служило бы основной задаче - созданию
художественного и вместе с тем реального образа изображаемого человека, и
состоит критерий художественности документального произведения.
Пожалуй, это тактичное сочетание документализма с авторским
воображением отличает повесть Э.Хруцкого "Этот неистовый русский", вышедшую
в издательстве "Физкультура и спорт". Это книга о жизни спортсмена. Аркадий
Харлампиев, первый русский чемпион по боксу, пионер этого вида спорта в
России, создатель советской боксерской школы, - вот ее герой. Но кроме
того, это книга о становлении человека, о целеустремленности,
несгибаемости, воле к победе не только на ринге, но и в жизни.
Чем примечательна эта сравнительно небольшая повесть для творчества
автора? На мой взгляд, именно она стала первым шагом на избранном Эдуардом
Хруцким литературном пути. Судьба интересного человека, документ - вот что
стало основным оружием его писательского арсенала. В этом ключе написаны
еще две его повести - "Девушка из города башмачников" и "Хроника Видницкой
коммуны".
Я начал свой рассказ с нашего детства. Мы не были на фронте, но все же
пережили эту войну, и она навсегда осталась в нашей памяти. Об этом я
вспомнил, читая книгу Эдуарда Хруцкого "Комендантский час". В ней я снова
увидел военную Москву. Память писателя воскресила все мелкие детали того
времени. Эта повесть была первой частью задуманного автором романа о
работниках МУРа во время войны. "Комендантский час" охватывает сравнительно
короткий временной отрезок. Июль - октябрь 1941 года. Но, проведя своих
героев через эти четыре месяца войны, Э.Хруцкий сумел раскрыть их
характеры, показал мужество и стойкость тех, кто в тылу вел непримиримую
войну с бандитами и фашистскими пособниками.
Вот отрывок из статьи Эдуарда Хруцкого "Ракетница на чердаке",
опубликованной в газете "Советская культура".
"В 1970 году я начал собирать материалы для книги о милиции в годы
войны.
Читая остросюжетные повести моих коллег, я обратил внимание, что
многие писали о милиции первых дней революции и годах нэпа, сегодняшнем
дне. Но никто не обратил внимания на такой важнейший исторический отрезок
деятельности уголовного розыска, как годы войны.
Я читал подшивку газеты УНКВД тех лет "На боевом посту", ища в ней
очерки и рассказы о раскрытии преступлений. Но в ней было все, кроме этого.
Концерты самодеятельности, сбор теплых вещей для фронта, соцсоревнование
пожарных подразделений. Все, кроме работы отдела по борьбе с бандитизмом.
Ни одного слова об этом самом "горячем цехе" военной милиции. Я копался в
архивах, перечитывал тонкие кипочки дел.
Я "выезжал на натуру", бродя по улицам своего детства, заходя во
дворы, подъезды, скверы.
Короче, у меня было все, кроме героев. А я еще жил в журналистике, и
живой герой мне был просто необходим, без него замысел оставался пустым и
ненужным. И я вспомнил о полковнике милиции Игоре Скорине, с которым
впервые встретился в конце пятидесятых годов в МУРе. О нем можно
рассказывать часами, он и стал прототипом моего главного героя в книгах о
военной милиции".
Потом читатель познакомился с повестью "Тревожный август". Обе эти
работы - вполне самостоятельные произведения, связанные между собой только
общими героями и временем действия. О них положительно писали "Литературная
газета", "Литературная Россия", "Красная звезда". На Киностудии имени
Горького поставлен фильм "По данным уголовного розыска".
Эдуард Хруцкий первым написал о нашей милиции в годы войны. Он сделал
не просто детектив, не просто милицейскую историю. Его повести - не просто
расследования преступлений. Это рассказ о нелегком времени. И заслуга
Э.Хруцкого в том, что он, уйдя от утвердившейся в приключенческой повести
схемы героя-супермена, нарисовал обычных людей, поставленных волей судьбы в
необычные обстоятельства.
Итак, две книги. Два года войны. И вот появляется новая работа -
"Четвертый эшелон".
Это уже сорок пятый. Победный счастливый год. Именно в этой повести,
как нигде ярко, проявилась главная тема творчества писателя - человеческая
доброта.
Странно кажется говорить о войне и доброте. Но ведь именно ради
торжества добра дрались и умирали на войне советские люди.
В 1978 году издательство "Московский рабочий" выпустило в свет все три
повести, объединенные общим названием "Четвертый эшелон". Эта книга сделала
автора первым лауреатом премии имени Николая Кузнецова, писатель был
удостоен премии литературного конкурса МВД СССР и СП СССР "За лучшее
произведение о советской милиции".
Сергей Абрамов писал в газете "Правда": "Есть у Э.Хруцкого еще один
герой - Время. Быт военной Москвы описан подробно, точно, выпукло. Описания
эти отнюдь не выпадают из сюжетной канвы, но естественно дополняют ее,
становятся необходимой ее частью".
По последней части трилогии на Киностудии имени Горького поставлен
двухсерийный фильм "Приступить к ликвидации".
Необыкновенно трудно сменить тему, оставить своих героев, уйти из
изученной исторической ситуации. Но именно время подсказывает писателю
новую тему, так появляется повесть "Осень в Сокольниках". Герои ее - тоже
работники уголовного розыска, и хотя они живут и действуют в наши дни, они
мужественны и добры, как и герои военных книг Эдуарда Хруцкого.
"Осень в Сокольниках" - вещь очень современная. Автор, используя
острый сюжет, вскрывает такие социальные явления, как стяжательство и
карьеризм. Это книга не просто о расследовании преступления, она о
подлинных человеческих ценностях.
Герой повести Вадим Орлов не только борется с человеком-оборотнем
Долгушиным и встает на защиту невинно осужденного Суханова, он утверждает
социальную справедливость.
Книге, которую сегодня я представляю читателю, отдано одиннадцать лет
жизни Эдуарда Хруцкого. Четыре повести составили роман о сложнейшем отрезке
жизни московской милиции. "Четвертый эшелон" имел решающее значение и для
профессионального становления писателя. Но у каждого из нас есть свои долги
перед людьми, с которыми сталкивала беспокойная профессия журналиста. И мы
будем оплачивать их по мере сил. Сама жизнь наша, прекрасная и
мужественная, подсказывает нам новые темы и новых героев.
Да, нелегко писать о человеке, которого знаешь так долго. Но, прежде
чем поставить точку, мне бы хотелось сказать о том, что очень многое роднит
писателя с его героями. Читая его книги, я почему-то вижу не сегодняшнего
Эдуарда Хруцкого, а того, молодого, в военной форме, так похожего на тех, о
ком он пишет.
Валерий Осипов
Эдуард Анатольевич Хруцкий
Четвертый эшелон. 1945
Повесть
-----------------------------------------------------------------------
Хруцкий Э.А. Четвертый эшелон: Повести. - М.: Моск. рабочий, 1987
Художники В.Корольков, К.Фадин
-----------------------------------------------------------------------
Составившие роман хронику повести объединены одним героем и
рассказывают о работе московской милиции в годы Великой Отечественной войны
(Комендантский час", "Тревожный август" и "Четвертый эшелон" удостоены
республиканской премии имени Николая Кузнецова и премии на всесоюзном
конкурсе МВД СССР и Союза писателей СССР "На лучшее произведение о
советской милиции".
МОСКВА. 10-15 января
--------------------
ДАНИЛОВ
Ветер разогнал облака, лопнувшие словно мыльная пена, и тогда
показалось солнце, круглое и нестерпимо яркое. Пронзительно засиял снег на
крышах, а окна домов стали багрово-красными, как при пожаре. Казалось, что
горит вся улица сразу.
Данилов открыл форточку, и мороз клубами пара ворвался в комнату.
Тонко и легко зазвенели шары на елке, резче запахло хвоей. На старом
градуснике за окном ртутный столбик застыл между цифрами "девятнадцать" и
"двадцать".
Январь начался круто. Почти бесснежный, солнечный и яркий, он принес в
Москву мороз и безветрие. Иван Александрович подождал еще несколько минут и
захлопнул форточку. Все, теперь елка будет пахнуть хвоей несколько часов, и
этот запах, пробиваясь сквозь тяжелый дым папирос, напомнит ему сегодня о
детстве и тихих радостях.
Теперь надо поставить на столик, рядом с креслом, пепельницу, положить
папиросы, сесть поудобнее и взять книгу.
Пять дней назад его вызвал начальник МУРа. Идя по коридору и готовясь
к предстоящему разговору, Иван Александрович перебирал в уме все возможные
упущения своего отдела и мысленно выстраивал схему беседы, проговаривал всю
ее за себя и за начальника.
Он рассеянно здоровался с сотрудниками других отделов, но мысленно уже
вошел в знакомый кабинет и сел около стола в жесткое кресло, "на свое
место", как шутили его ребята.
Бессменный секретарь начальника Паша Осетров встал, увидев входящего в
приемную Данилова. Его новенькие погоны даже в тусклом свете лампы отливали
портсигарным серебром.
- Прошу вас, товарищ подполковник, товарищ полковник ждет.
С той поры как в милиции ввели погоны и персональные звания, Осетров
ко всем обращался только сугубо официально.
На столе начальника горела большая керосиновая лампа под зеленым
абажуром, и от этого в кабинете было по-прежнему уютно.
- Разрешите?
- Заходи, Данилов, садись. - Начальник достал из ящика стола тоненькую
папку. - Стало быть, так. - Он хлопнул ладонью по картонному переплету. -
Знаешь, что это такое?
- Нет.
- Это точно, не знаешь. Пока. Здесь, Иван, все про тебя написано.
- Это кто же постарался?
- Гринблат.
- Из наркомата, что ли?
- Нет, Данилов, похуже.
- Оттуда? - Иван Александрович неопределенно махнул в сторону окна.
- Нет, там у тебя дружки нежные. Там за тебя генерал Королев стеной.
- Ну, тогда буду тонуть в пучине неизвестности.
- Как хочешь. - Начальник открыл папку. - Гринблат - профессор,
светило в некотором роде. Он консультировал тебя во время медкомиссии.
И тут Данилов вспомнил здорового старика в золотых очках, к которому
он попал на медкомиссии. У него был медальный профиль и кирасирские усы.
Старик беспрестанно курил толстые папиросы и громогласно командовал
врачами.
- Курите? - спросил он Данилова.
- Курю.
- Вредно. Надо бросить, если хотите дожить до глубокой старости.
- Так у нас вообще работа вредная. - Данилов покосился на пепельницу,
полную окурков.
- Мне можно. - Профессор улыбнулся. - Какой же интерес запрещать
другим, если во всем отказывать себе?
Данилову старик явно нравился. Он был весел и совсем непохож на врача.
- Ладно, - профессор протянул ему портсигар, - закурите, но помните,
что с сердцем у вас неважно.
- Это как же понимать? Плохо или совсем плохо?
- Если бы было плохо, я бы вас отправил в госпиталь. Неважно. -
Старик, прищурившись, посмотрел на Данилова. - Давно беспокоит?
- С сорок второго.
- Лечились?
- Нет.
- Плохо. Это совсем плохо. Я выпишу вам лекарства, расскажу, как их
надо принимать. Только помните, раз начали лечиться, лечитесь. Вам, -
профессор заглянул в историю болезни, - сорок пять лет. С вашим сердцем еще
можно жить и жить, только его поддерживать надо. Ясно?
- Ясно, - грустно ответил Данилов, старательно пытаясь вспомнить
мудреное название болезни.
Когда он подходил к двери, старик крикнул ему в спину:
- Отдых, слышите, подполковник, отдых!
- ...Так вот, Данилов, - начальник полистал бумажки, - я в этом ничего
не понимаю, но Гринблат настаивает на твоем отпуске. Я докладывал
руководству, оно отнеслось с пониманием.
- То есть как это? - удивился Иван Александрович.
- А очень просто. Разрешено тебе отдохнуть аж целых десять дней.
То-то. Видишь, какой ты у нас незаменимый, берегут твое здоровье. Сдавай
дела и - марш домой.
- А как же?..
- А вот так же, мне генерал приказал: будет сопротивляться - домой под
конвоем. Кому передашь отдел?
- Муравьеву. Зама вы же у меня забрали.
- Игоря выдвинем чуть позже, мы документы в кадры уже заслали.
- Хорошо, - Иван Александрович встал, - это дело. Парень расти должен,
ему майора получать скоро.
- Странно у нас с тобой получается. - Начальник прикрутил фитиль
лампы. - Как хороший оперативник, так его на руководство. Пошли бумажки,
сводки, и кончается сыщик...
- Это вы обо мне?
- О себе.
- А-а.
- Что акаешь? Я ведь дело говорю.
- Не мы эти порядки устанавливали.
- Это точно. Так ты дела передай сегодня же и - домой. А я прикажу,
чтобы тебя никто не беспокоил. Лежи читай, в кино ходи, в театр. Когда
последний раз в кино был?
- В сорок третьем.
- А я до войны. Но тем не менее ты сходи в кино, отвлекись.
- Схожу, - неуверенно ответил Данилов.
- Бодрости не слышу в голосе, Иван. Радости нет.
- Отвыкли мы от отпусков. Вы говорите - десять дней, а что я делать
буду, не знаю.
- Разберешься. Ну, счастливо, жене кланяйся, будет у меня свободная
минута - заскочу. Есть дома-то? - Начальник многозначительно щелкнул
пальцами.
- Найду.
- Вот и хорошо. Отдыхай, Данилов.
В комнате стало темно, но он не зажигал света. На это надо было
потратить массу усилий: встать с кресла, дойти до окна, опустить
светомаскировку, потом вернуться назад и зажечь лампу. Двигаться не
хотелось. Хотелось сидеть, смотреть в окно, ставшее почти черным. В
квартире поселилась непривычная тишина, только на кухне звонко падали в
раковину капли из крана.
Ему было хорошо сидеть вот так, бездумно, расслабившись. Старое
кресло, мягкое и просиженное, названное почему-то "вольтеровским", удобно
приняло его в свое уютное лоно и, казалось, несло куда-то сквозь полумрак и
квартирную тишину.
Нет. Вставать положительно не хотелось. Нечасто за последние годы он
мог так вот отдохнуть. С утра после завтрака сесть в кресло, взять пухлый
том Алексея Толстого и читать не переставая, не останавливаясь. Найдя особо
удачную фразу, Данилов опускал книгу и повторял ее несколько раз, словно
пробуя на вкус. И немедленно слова приобретали какой-то особый, дотоле
непонятный смысл, звучали совершенно по-новому.
Он так и просидел до темноты, а когда читать стало невозможно, опустил
книгу на колени, унесясь в далекий семнадцатый век.
Телефонный звонок был неожидан и резок. И пока Данилов шел к телефону,
он подумал, что это первый звонок за весь день.
- Слушаю.
- Витя?
- Нет, скорее я Ваня.
- А Витю можно? - Женский голос был до предела игрив.
- Вот Вити-то у нас и нет.
Ти-ти-ти, - запела трубка.
Вот теперь надо закурить. Данилов нащупал пачку папирос, чиркнул
спичкой и с удовольствием затянулся. Телефонный звонок словно разбудил его,
вернул в привычный мир, разрушил связь времен, так прочно приковавшую его к
царствованию Петра. Что и говорить, этот первый за многие годы отпуск он
проводит очень хорошо.
Данилов затянулся, но почему-то не почувствовал вкуса папиросы.
"Я же курю в темноте, а когда не видишь дыма, не чувствуешь вкуса
табака".
Он пошел к окну, опустил маскировочную штору, зажег лампу. Что же
дальше? Наташа придет часа через два. Есть не хочется. Почитать? Нет. Пока
не надо. Так нельзя, слишком много для одного раза. Это как переесть
вкусного. Что-то атрофируется. Может быть, погулять пойти? Эта мысль совсем
развеселила Данилова, а вместе с тем он вдруг понял, что просто отвык от
выходных. Разучился отдыхать, как другие люди.
Вчера вечером они с Наташей ходили в кино. Шел новый фильм "В шесть
часов вечера после войны". Картина поразила Данилова своей полной
отрешенностью от жизни. И хотя все это называлось музыкальной кинокомедией,
Иван Александрович никак не мог понять, почему для этой цели режиссеру
понадобилась именно военная тема.
На экране бравые командиры-артиллеристы, артисты Самойлов и Любезнов,
затянутые новенькими ремнями снаряжения, командовали батареей сорокапяток.
После первого же залпа поле покрылось огромными грибами разрывов. Когда дым
на экране рассеялся, то зритель увидел искореженные, разбитые немецкие
танки. Да и вообще война для авторов фильма была эдаким веселым пикником,
на котором много поют, пляшут и иногда стреляют.
Они с Наташей шли домой по засыпанной снегом Пресне, и у Данилова
никак не могло пропасть ощущение, что его обманули.
- Ну что ты такой надутый? Фильм не понравился?
- Не понравился.
- Ох, Ваня, до чего же ты трудный человек! - вздохнула Наташа. - Ты
пойми, что это же комедия, гротеск...
- Так вот пусть смеются над чем-нибудь другим. Война - дело жестокое,
над ней смеяться нельзя.
- Но ты пойми, главная идея фильма - победа. Свидание влюбленных после
войны. Ты подумай о своевременности фильма. Война еще идет, а мы уже
говорим о победе.
- Я понимаю, - Данилов усмехнулся, - это все так. Но ведь можно было
бы сделать по-другому. Без войны. Пускай герои говорят, пишут о ней, но не
показывать сцен боя.
- Ох, Данилов, - вздохнула Наташа, - ты у меня ретроград и
консерватор.
Иван Александрович тогда промолчал. Он не смог спорить с ней. Конечно,
не ему судить о войне. В основном он видел последствия боев, выезжая на
оперативные мероприятия в прифронтовую зону. Правда, ровно месяц он воевал
в составе батальона московской милиции зимой сорок первого, под Москвой.
Тогда-то он и увидел, что такое сорокапятка. Именно тогда под Волоколамском
Иван Александрович сделал для себя горькое открытие, которое потом долго
мучило его. За этот холодный и вьюжный месяц он понял, что недостаточно
одной храбрости бойцов и командиров - нужна техника. Самоотверженность
людей смогла остановить врага, а победить его смогла все-таки техника.
...Данилов погасил папиросу, вышел на лестницу, открыл почтовый ящик.
Сегодня принесли "Правду" и первый номер "Огонька". По старой привычке
открыл четвертую страницу. Итак, кино и театр. Кинокомедия "Сердца
четырех" - "Метрополь", "Ударник", "Москва", "Колизей", "Художественный",
"Шторм", "Форум", "Родина", "Таганский", "Орион", "Динамо", "ЗИС".
Документальный фильм "К вопросу о перемирии с Финляндией" - "Метрополь".
"Новости дня" № 18-44 - "Новости дня", "Хроника".
"Дело Артамоновых" - "Наука и знание".
"Жила-была девочка" - "Метрополь", "Заря".
"Воздушный извозчик" - "III Интернационал".
"Степан Разин" - "Кадр".
"Актриса" - "Экран жизни".
"Гроза" - "Диск".
"Семнадцатилетние" - "Экспресс".
И опять "Жила-была девочка". В "Авроре" можно посмотреть. "За
Советскую Родину", "Заключенные" шли в "Повторном".
В ЦДКЖ - гастроли Ленинградского театра комедии, в Театре оперетты
"Украденная невеста", Театр миниатюр показывал "Где-то в Москве", в цирке -
"Сегодня и ежедневно заслуженный артист РСФСР А.Н.Александров - леопарды и
черная пантера".
Данилов пробежал глазами объявления. Так, все понятно. Теперь первая
страница.
"ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО
ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ЗА 10 ЯНВАРЯ
В течение 10 января северо-восточнее города Комарно наши войска с
боями заняли населенные пункты Биня, Барт, Нова Вьеска, Перебете, Старая
Дяла, Мартош и железнодорожные станции Нова Вьеска, Старая Дяла, Хетин,
Комарно-Тэгельная (2 километра северо-восточнее города Комарно). За 9
января в этом районе наши войска взяли в плен более 800 немецких солдат и
офицеров. В Будапеште наши войска, сжимая кольцо окружения
немецко-венгерской группировки, с боями заняли крупнейший заводской район
Чепель и остров Обудай с судостроительными верфями. За день боев нашими
войсками занято в городе свыше тысячи кварталов. В боях в районе города
Будапешта за 9 января взято в плен более 3000 немецких и венгерских солдат
и офицеров. Северо-западнее и западнее Будапешта атаки пехоты и танков
противника успешно отбивались нашими войсками. За 9 января в этом районе
подбито и уничтожено 40 немецких танков.
На других участках фронта существенных изменений не было".
Он положил газету, взял "Огонек". На всю обложку портрет Грибоедова,
на развороте фотография "На дорогах Венгрии". Бесконечная толпа пленных
венгерских солдат, небритых, в мятых шинелях, в пилотках, натянутых на уши.
И сразу же память вернула его в жаркий июньский день прошлого
...Закладка в соц.сетях
