Жанр: Драма
Лягух
...Армана, если бы даже он попытался скрыться,
совершив
один-единственный прыжок. Я вызывал его на безопасном просторе и держал на
уровне
горевших от радости глазенок Марты. Доходило до того, что я разрешал Арману
сесть между
нами на теплые камни какого-нибудь заброшенного гумна, и мы становились на
колени и
изучали мою лягушку, подобно детям, впервые сравнивающим свои анатомические
особенности.
Несмотря на все, чему я его подвергал, несмотря на растягивание и
напряжение, от
которых я, например, страдал во время роста, Арман нисколько не изменился и
демонстрировал
это нам. Конечно, он никогда не оставался одинаковым: то раздувался до размера
двух моих
кулачков и становился коричневатым, то вновь приобретал зеленовато-синюю
окраску,
сверкавшую и истекавшую влагой, как при первом нашем знакомстве. Иногда мы с
Мартой
вместе склоняли головы: она пожирала глазами сидевшую на земле лягушку, а я
переводил
взгляд с лягушки на девочку и обратно, и Арман превращался в блестящий комок
мокрой
глины. Так мы наблюдали за ним, а он тем временем дышал и моргал большими
темными
глазами, которые когда-то в детстве зачаровали меня своим укоризненным,
магическим
взглядом. Бывали даже дни, когда на какой-нибудь открытой площадке, под
бдительным оком
небес, я не только сажал его на землю, как хотела Марта, но заходил еще дальше и
передавал
его девочке в руки. Порой меня охватывал страх, когда я видел свою лягушку в ее
поистине
ангельских ладошках, и губы Марты слегка приоткрывались и округлялись. На самом
деле,
мне, конечно, не стоило беспокоиться, поскольку Марта ни разу меня не предала и
всегда
возвращала мою всемогущую лягушку, когда я просил ее об этом. Впрочем, в такие
минуты я
замечал, с каким трудом и неохотой она выслушивала мои слова, пыталась понять
мои желания
и отказывалась от удовольствия лицезреть и осязать лягушку, которая, как ни
крути, была все
же моей.
Временами мне казалось, что Марта могла унести с собой вкус моей лягушки,
хотя
девочка и не проявляла подобных поэтических наклонностей. Марта повиновалась
мне. А если
бы она ослушалась? Что, если бы Арман меня променял не на старый вонючий бак, а
на
душистую девичью тьму? Еще неизвестно, до чего бы могло довести мою
непредсказуемую
натуру подобное происшествие.
Лишь однажды я легко, хоть и крепко, словно пустое, но целое яйцо, сжал в
своих ладонях
овальное личико Марты, которая взглянула на меня таким пристальным и призывным
взглядом,
какого я никогда не встречал в глазах Армана. И лишь однажды я наклонился и
почувствовал
дыхание, которое могло исходить только из ее ротика.
В последний раз я видел ее холодным зимним днем, когда Марта, одетая в
фамильное
подвенечное платье, доставшееся от бедняцкой семьи, которое под фатой, шлейфом и
толстым
пожелтевшим атласом скрывало то, что осталось от прежнего ребенка, позволила
выдать себя
замуж - точь-в-точь как когда-то Мари-Клод и моя дорогая Матушка. Это случилось
через
некоторое время после того, как Марта увлеклась мной и моей лягушкой, хотя она
так усердно
обхаживала нас и посвятила нам столько дней и ночей, что я уж было подумал: ее
страстное
влечение к Арману не угаснет никогда. Но оно угасло, как я обнаружил тем
морозным утром,
когда случайно присоединился к жалкой толпе крестьян в деревенской церкви. Даже
моя
загадочная Марта оказалась незащищенной от житейских ритуалов и условностей и,
наверное,
обрекла себя там, у алтаря, перед тем же самым крестом и неубедительным
священником, что и
моя Мама. Как только Марта дала брачный обет, которого я не услышал из-за того,
что она
говорила очень тихо, а крестьяне, наполовину заполнившие холодную церковь,
слишком
громко сопели, я понял, что Марта когда-нибудь обратится за помощью к аптекарю
вроде
нашего мсье Реми. Ведь мать бедняжки Кристофа тоже выдали замуж еще ребенком, и
лишь
самые доверчивые девушки прибегают в конце концов к яду.
Моя дорогая Матушка и Мари-Клод были, разумеется, доверчивы. Но у моей Мамы
все
же был Папа - сущая отрава для любой невинной невесты или жены, а Мари-Клод,
благодаря
своей жизнерадостной натуре, вскоре вырвалась из мертвой хватки условностей.
Но отчего Марта пошла за мной в тот день, когда я покинул церковь? Просто
потому, как
я наконец понял, что я уже давно стал живой легендой в Сен-Мамесе, хоть и не
придавал этому
большого значения. Такой же легендой, как св. Мамес - среди монахинь. Разве я не
мог быть
таким же святым, как Мамес? Паскаль - святой? Но кто сказал, что настоящий
святой не
может оставаться таким же скептиком, каким я был с самого рождения? Тому, кого
провозглашают святым, нет нужды самому верить в святость.
Как только Марта ушла из моей жизни, исчез и Сен-Мамес. Этот парадоксальный
момент
я до сих пор вспоминаю с удивлением. Марта подарила мне статую св. Мамеса, а
Папа, в
некотором смысле, заставил меня ее опрокинуть. Однажды вечером, или утром, я
пробудился
от небытия (что время от времени случалось со мной, начиная с идиллического
детства, на
протяжении всей ложной хронологии моего созревания, и случается до сих пор) и
обнаружил,
что стою на коленях перед св. Мамесом. Да, перед единственным святым, с кем
когда-либо
ощущал родство, разве только пьедестал, на котором он высился неведомо сколько
лет,
исполненных святости и песнопений, лежал на боку, словно бы какой-то вандал
незаметно
прокрался к нам в ночи, чтобы совершить кощунство, а затем сбежать. А деревянная
статуя
моего непритязательного святого? Она тоже валялась на земле, наполовину скрытая
колючей
травой и полевыми цветами. Я внезапно проснулся и, стоя на холодных камнях,
пережил
потрясение, очарованный взглядом св. Мамеса, который лежал и смотрел на меня из
своего
постыдного положения. Я не осознавал ничего, кроме этого задушевного лица,
которое
попросту изгладило любые воспоминания о моем растерзанном виде, царапинах на
руках и
лице, а также о холоде, буквально сковавшем мою плоть и кровь в то светлое утро
или вечер -
поди разбери! Я сознавал лишь надругательство.
Стоило мне лишь пару раз неглубоко вздохнуть, и я узнал злодея. Себя
самого, как вы уже
догадались. И каков был результат этого внезапного, почти мгновенного
самоопознания?
Новый ужас! Не вина, не попытка самозащиты, не смущение или отрицание, но ужас!
Возможно, я и не религиозен, но, несомненно, подвержен суевериям. После того,
как Арман раз
и навсегда сразил Папу, я бесповоротно опрокинул единственного святого, - или по
меньшей
мере его изображение, - который мог бы избавить меня от парализующей боли.
Почему
бесповоротно? Да потому, что, хотя деревянная статуя была относительно невелика
и я бы мог
без труда поднять ее, перенести и водрузить на пьедестал - так, чтобы ни один
человек,
который забредет в этот заросший травой уголок нашей богадельни, не заметил бы,
что я
натворил, - я все же не прикоснулся к ней. Но почему я не поставил святого на
место, чтобы
тем самым скрыть от смертных взоров все следы своего злодеяния? Да просто
потому, что
пьедестал, на котором он стоял, был слишком тяжелым и неподъемным для любого
мужчины
или мальчика. Высеченный из камня, он имел такую большую окружность, что я не
смог бы
даже обхватить его руками, а его цоколь был еще шире, не говоря уже о капители,
на которой
высился св. Мамес. Можно добавить, что старинный ремесленник снабдил эту
капитель теми
золотыми украшениями, которых был лишен сам святой. Поэтому мне вряд ли удалось
бы
вертикально поднять колонну, которую я раскачал и с грохотом обрушил в траву,
где наверняка
она и валяется до сих пор. Идеальная иллюстрация причины и следствия? Еще один
негодный
комментарий, не заслуживающий даже возражения. Но разве ужас, который вселило в
меня
падение святого, не был тем самым ужасом, которого я не испытал, став
соучастником
убийства Папы? Чушь! Правда, Сен-Мамес являл собой очередной пример того, как
идеально
обстоятельства моей жизни дублировали противоположные полюса моего желания,
которое
выражалось в моей зацикленности, с одной стороны - на Маме, а с другой - на
Папе.
Так что благодаря Марте я нашел мадам Шапот (или она меня, как вам больше
нравится).
В ужасе от совершенного, пусть даже нечаянно, в том бессознательном состоянии,
которое
считал своей особенностью, я быстро вскочил на ноги и сбежал с места
преступления, весь
растрепанный и окровавленный, как уже говорилось, продираясь вслепую сквозь
колючие
заросли и утратив всякую ориентацию.
Вырвавшись из безумных объятий неухоженной природы, я услышал столь же
безумный
звонок - клаксон! сирену! все резкие предупредительные сигналы разом! -
прикрепленный к
рулю велосипеда мадам Шапот. Она показалась на дороге, на которую я набрел
случайно, затем
свернула, взмахнув подолом, в сторону и слезла на землю. Ну и видик же у меня,
наверное,
был: толстенькое тельце, исцарапанные, обильно кровоточащие лицо и руки, да к
тому же
широко растянувшийся от нового потрясения рот.
- Ах, бедняжка! - воскликнула мадам Шапот, Мари-Клод, выпутавшись из своих
пышных юбок и бросив свой стройный черный велосипед. При виде меня она подавила
смех, с
которым обычно встречала любые события своей жизни. Испугалась ли она меня?
Нисколечко,
о чем свидетельствовали ее сочувственные слова. Вы должны были уже заметить, что
составное
"Мари-Клод" включает в себя имя моей матери. Мари! Несмотря на чудовищную
разницу
между женой д-ра Шапота и моей матерью, их объединяло добродушие и общее имя. Во
всяком
случае, Мари-Клод устраивала меня во всех отношениях после нашей первой,
восхитительно-случайной встречи, при которой не пострадал ни ее велосипед, ни
она сама. Тем
не менее она шла вместе со мной пешком всю дорогу до самого центра Сен-Мамеса.
Мари-Клод разговаривала на ходу, густая копна ее волос с каждым шагом
распускалась все
сильнее, а бедра круглились и оживлялись от ее говорливости.
Я вижу ее как сейчас: одной рукой она ведет велосипед, а другой - высоко
поднимает
переднюю часть подола. Мадам Шапот поглядывала на меня своими янтарными глазами,
и ее
улыбающееся лицо лучилось такой энергией, что на верхней губе выступали капельки
пота. Что
бы я делал без Мари-Клод? Эта добрая женщина, можно сказать, ввела меня в свой
дом и в
конце концов настояла на том, чтобы ее муж, д-р Шапот, уделил мне хотя бы
чуточку своего
внимания, которым, уверяю вас, он жаловал лишь немногих из нашего постоянно
росшего
числа.
Как уже было сказано, благодаря крошке Марте я приобрел докторскую жену.
Благодаря
же Мари-Клод я наконец стал самым привлекательным пациентом ее мужа, пока он раз
и
навсегда не отучил меня от излишней доверчивости. А благодаря ограниченности дра
Шапота
я стал подопечным мадам Фромаж и в этом качестве обладал женщинами, которые
пребывали в
ее заведении на тех же правах, на каких я находился - и до сих пор нахожусь - в
Сен-Мамесе,
несмотря на мое привилегированное положение. Во всем виноват был я сам, или же
Арман.
Однако должен сразу же сказать, что наше обоюдное рабство с Мари-Клод - или наша
обоюдная свобода! - не было следствием моей легендарной славы в Сен-Мамесе или
парочки
порезов и ушибов, полученных Мари-Клод при падении с велосипеда, хотя они тоже
способствовали нашему союзу. Лишь благодаря моим кулинарным способностям МариКлод
предоставила мне полную свободу у себя на кухне и в спальне. В скором времени
эта
беспечная, страстная женщина заметила, как я замирал в беспомощном восхищении
перед
какой-нибудь поблескивающей кастрюлей или сияющим чайником, который висел под
рукой,
рядом с большой печкой, так напоминавшей мамину. Впервые переступив порог кухни
Мари-Клод, я словно бы очутился в музее с полуосвещенными полотнами, с которых
сходили
розовые барышни, гибкие и беззаботные, как дети. Вскоре мы уже вместе готовили
лакомые
десертики, - подобно матери, я был превосходным кондитером, а также специалистом
по
супам и первым блюдам, - а затем паштеты из бычьего языка, жаркое из баранины и,
естественно, рагу из спаржи. Очевидно, Мари-Клод находила мои ляжки
изумительными (и я
отвечал ей тем же), поскольку во время наших кулинарных ухаживаний ее рука,
испачканная в
муке, все чаще незаметно хватала и гладила меня (а моя рука повторяла ее жесты).
При этом мы
ни на миг не отвлекались от своих занятий и сохраняли сосредоточенность, крайне
необходимую в кулинарии. Сколько было смеху и тычков, когда я готовил свою утку
по-деревенски или omelettes C й lestines ! Последнее блюдо представляет собой
два омлета,
заправленные один в другой, причем оба - с разной начинкой, и глазированные в
печи,
подобно тем портретам, с которых сходят прелестные барышни.
Пальчики оближешь, говорите? Но это ведь тоже дело вкуса! Да и какой
молодой человек
устоит перед первыми знаками внимания, оказанными такой женщиной, как Мари-Клод?
Я не
был соблазнителем и, несмотря на свой ранний опыт подобного рода, оказался
уязвим для
откровенных авансов зрелой замужней женщины, которая все же была женой человека,
единолично правившего тем миром, где я жил.
Что касается самого д-ра Шапота, то он просто не мог поверить в перемену,
произошедшую за его столом. Как его жене удалось раскрыть в себе столь
потрясающие,
восхитительные способности? - радостно спрашивал он, наслаждаясь букетом вина и
набивая
свой слишком маленький ротик скорее моими, чем ее отменными блюдами, как она
сама же
мне и докладывала. Прошло немало времени, прежде чем Мари-Клод сочла безопасным
сказать
правду и раскрыть подлинную личность того шеф-повара, которого она так долго
скрывала на
кухне. Этот молодой человек, отличавшийся едва различимым уродством и
извращенными
представлениями, вполне мог бы затеряться среди так называемых пациентов СенМамеса,
если
бы не тяжелый и в то же время благотворный удар судьбы, постигший докторскую
супругу
одним дождливым днем.
- Да он просто гений! - воскликнул д-р Шапот, как передала мне Мари-Клод.
Расцветая
от жары, пара и запаха моей фаршированной щуки, она призналась мне в саду, что
ее муж был
полностью покорен теми вкусностями, в которых я превзошел самого себя. Он решил
подвести
под всем этим черту, созвав консилиум, как шепнула мне однажды Мари-Клод, поджав
губки и
посасывая мизинец, который она макнула в соус, где плавали бараньи почки,
обжаренные с
чесноком и сморчками. Но как бы доктор представил своим коллегам пациента,
который
благодаря своему слабоумию стал мастером haute cuisine ? Дискуссия неизбежно
свелась бы к
кулинарии, утверждал доктор, а он сам превратился бы в посмешище в глазах своей
корпорации.
Однако мадам Шапот настаивала и в своей вкрадчивой, возбужденной манере,
которой ее
муж недооценил, наконец прибегла к явной угрозе. В результате ее стараний я
должен был
явиться к ее мужу, который, как она предостерегала, был человек бесчувственный,
несмотря на
свои новые и неподобающие обеденные привычки, и которого наверняка возмутит одна
лишь
мысль о лягушке, стоит мне только упомянуть о существовании Армана. Поэтому я
встретился
с д-ром Шапотом с глазу на глаз, хотя мне этого и не хотелось, и желание МариКлод
исполнил
только потому, что стремился угодить ей всеми возможными способами. Вообразите
же теперь
мое изумление, когда я столкнулся с добродушием и даже доверием - да, доверием!
- прямо
противоположным тому, чего я ожидал, исходя из предостережений Мари-Клод! Коль
скоро
она ошиблась, или так, по крайней мере, казалось, я охотно раболепствовал перед
д-ром
Шапотом за его столом, и от обеда к обеду наши с Мари-Клод ласки постепенно
достигли той
границы, которую мы непременно должны были перейти - и перешли.
- Господа! - произнес д-р Шапот спокойным, жизнерадостным тоном, который
неожиданно вывел меня из нелюдимости, ведь одно дело - встречаться с ним дома, и
совсем
другое - казаться послушным в больничной обстановке, как я ему обещал. -
Господа, перед
нами - молодой человек, которым завладела лягушка. Да, господа, живая лягушка,
естественная среда обитания которой - желудок нашего молодого человека! Это
самый
необычный случай в моей практике.
Как глупо я ухмыльнулся! Какое почувствовал облегчение и какой исполнился
гордости!
Сама обстановка нашей первой беседы с д-ром Шапотом вызывала подозрения и
скрытую за
ними вражду. Мы находились в маленьком, холодном каменном амфитеатре - сам
доктор
Шапот и эти его коллеги в белых халатах, а я сидел на деревянном стуле
посредине, в
окружении их бесстрастных или, в лучшем случае, задумчивых лиц. Они - врачи, я -
больной. Но я с таким же успехом мог быть и преступником! А дым? Ну да, эти люди
в белых
халатах, все до одного, включая самого д-ра Шапота, были курильщиками. Над этим
морем
вересковых и пенковых трубок, различавшихся по величине чашечек и силе, с
которой пыхали
курильщики, поднимались огромные клубы дыма, только усиливая мою изначальную
злость и
робость. Папа со своей трубкой, только увеличенный раз в двадцать, со
сверкавшими спичками
и длинными, самодовольными потоками дыма, от которого спирало дыхание в груди,
путались
мысли и щипало глаза. Несмотря на свою привязанность к Мари-Клод, несмотря на
то, что, по
ее словам, я уже пробудил человечность в ее муже, несмотря на то, что он
расхваливал мое
кулинарное мастерство, я по-прежнему не был склонен доверять этому человеку,
особенно - в
окружении банды жирных скептиков в белых халатах. Если даже Папа пытался отнять
у меня
Армана, то чего только не приберегали для моей бедной лягушки и, стало быть, для
меня
главный врач Сен-Мамеса и его коллеги - все до одного отцы! В их глазах моя
лягушка была
не более чем манией, которую следовало высмеять, а затем вытравить тем или иным
отвратительным способом.
Нет! Вовсе нет!
- Господа... - сказал главный врач Сен-Мамеса и с помощью этих слов и
дружеского
жеста в мою сторону избавил меня от малейшего страха и сделал признание,
которого я ждал и
требовал от человечества, - признание того, что мне можно верить. Чего я мог еще
желать?
Но, застав меня врасплох и доставив ребенку удовольствие, этот подлый и хитрый
докторишка,
наверное, рассчитывал на мою наивность, пытаясь сохранить угодливого кулинара в
собственном доме и в то же время подвергнуть моего бедного Армана жестокому
осмеянию.
Разве я не видел, как он подмигивал коллегам, попыхивая своей презренной
трубкой, и корчил
бесстыдные рожи, развлекая аудиторию, которая едва сдерживала смех? Любая лесть
- это
жестокий обман, и я был обманут. Нельзя же быть таким наивным - я должен был
догадаться!
Его натянутая улыбка, строгая одежда, высокий белый воротничок и фиолетовый
галстук, его
маленькие черные ботинки и белые манжеты, выглядывавшие из-под рукавов пиджака,
маленькие, черные, проницательные глазки, разоблачавшие его улыбку: мое
первоначальное
мнение о д-ре Шапоте наверняка было более чем оправданным, а его общительность -
обманкой добродушия его супруги. Он был улыбчивым лицемером. Подумать только! В
тот
самый вечер, все еще исполненный удивления и гордости, я потчевал его пирогом с
мясом
фазана и трюфелями!
Итак, Люлю периодически разыскивал меня среди моих менее удачливых
собратьев и
провожал в амфитеатр, где уже было не продохнуть от табачного дыма и где муж
Мари-Клод,
сидя за столом, обращался к своим внимательным коллегам. Он был моложе их, ниже
и
намного более худощав. Как кукла, несмотря на высокий пост, занимаемый им в СенМамесе.
Своим приходом я неизменно перебивал его, прерывая то или иное обсуждение. Но
стоило мне
появиться, такому маленькому по сравнению с добряком Люлю, - и д-р Шапот
останавливался
на полуфразе, откидывался на спинку стула и по-отечески приветствовал меня:
- Ба! Взгляните, господа! Это же юный Паскаль! Как поживает наша лягушка,
мой юный
друг?
То была грубая лесть, но ей не удавалось удерживать мое внимание в долгие
промежутки
времени между моими визитами в это святилище медицины. Иногда я сознательно
дожидался
того момента, когда меня позовут к докторам и я услышу фальшивую искренность,
сквозящую
в тонком голоске: "Смотрите-ка, господа, а он поправляется!" Хотя обычно Люлю
заставал
меня врасплох и совершенно неожиданно озарял мою праздность лучами блаженного
света. Во
всем, что говорил доктор, в каждом его вопросе об Армане я слышал только
одобрение. А тем
временем этот человек, которого можно было бы счесть хрупким, если бы не жилы,
явственно
проступавшие на его лице, шее и руках, уже проверял на прочность свою тесную
одежонку,
благодаря... Но ведь это же очевидно!
- Заходи, заходи, Паскаль!.. Господа, о Крепелине продолжим в следующий
раз... Как
наш лягушонок? Молодцом?
И Арман действительно был молодцом. В те отрадные мгновенья, когда я
демонстрировал
свое искусство на кухне Мари-Клод или же воскрешал у себя в памяти яркие образы
тех
старинных безделушек, что украшали ее туалетный столик, либо огромной кружевной
юбки,
буквально затмевавшей люстру в столовой, я избавлялся не только от случайных,
мучительных
напоминаний о порой неприятном существовании Армана, но и от любых мыслей о
своей
чудесной лягушке. Настолько мы с Мари-Клод были поглощены друг другом! Это
олицетворение женственности не проявляло никакого интереса к Арману, не желая ни
видеть
его, ни говорить о нем. Мари-Клод словно бы совершенно забыла о том, чем я
прославился в
Сен-Мамесе, или же ей нужен был только я, а не то, что со мною связано. Повидимому,
мой
дерзкий Арман решил, что чувства, испытываемые Мари-Клод ко мне, вызваны им
самим, и
хотя это было высокомерное и ошибочное предположение - что ж, ничего не
попишешь!
Самовлюбленность способна ввести в заблуждение даже лягушку. Но разве эта моя
лягушка не
погубила нас? В том-то все и дело, что погубила!
Неведомо для меня и для самой Мари-Клод Арман молча внедрялся в разум моей
подружки и там жадно упивался ее неосознанными желаниями, подобно тому, как
лакомился
тканями и гуморами моего организма. Он медленно, мало-помалу выдвигал свое
коварное
присутствие на передний план, чтобы застать мою Мари-Клод врасплох. А она
становилась все
ребячливее, все чаще краснела, хватала меня за руку и тащила вперед, приближаясь
к тем
фибрам и реликвиям, которые выступали своеобразными тотемами ее интимных
святынь.
Иными словами, из непосредственной женщины, какой она казалась до сих пор, МариКлод
превратилась в женщину, которая беспомощно скрывала свою телесную теплоту под
застенчивостью, громко взывавшей о помощи. Моя откровенная Мари-Клод утратила
здравый
смысл, свою бесхитростную дерзость и честный смех. Из-за моей безжалостной
лягушки она
готова была обмануть нас обоих, и даже мужа, хотя ничто пока не предвещало того,
что
ожидало нас впереди.
- Мы снова беседовали с ним сегодня, Мари-Клод. Он просто чудо! Даже старик
Дампьер признает, что это сущая находка. Подумать только! Как божественно он
готовит daube
de poussin !
Мы с Мари-Клод тоже тучнели, но не благодаря моим блюдам. А тем временем
приближалась ночь моей лягушки. Но я же должен был догадаться, что она наступит!
Как-то вечером Мари-Клод неожиданно попросила меня выйти, как она
выразилась, на
минутку из кухни и проследовать за ней в шелковую тьму ее покоев. Я возразил -
на плите
стояла кастрюля, - но все же уступил ее настойчивости. А как же Арман? Арман
копошился
внутри, вновь во весь голос заявляя о себе и, как мне показалось, что-то
недвусмысленно
предвкушая.
Берегись, Паскаль!
Но там, в темноте, не снимая фартука, запятнанного кровью и остатками
пролитой
подливки, я не обратил внимания на это предостережение. Наоборот, несмотря на
охватившее в
конце концов Мари-Клод радостное безумие, первые проблески которого уже брезжили
у меня
в животе, я не мог разочаровать женщину, все потребности которой, по
собственному мнению,
удовлетворял. Однако время оказалось самое неподходящее, опасное время. Внизу
любимое
блюдо доктора - жареные угри - звало меня обратно к пылающей плите. Здравомыслие
тянуло за передник. Но Мари-Клод опустила шелковый полог и зажгла свечу в
серебряной
подставке, увитой виноградными лозами и налившимися соком гроздьями. То, что она
обнажила окоченевшими, дрожащими пальцами, пытаясь совладать с целой массой
крючков и
застежек, тоже наливалось соком. Мои ноздри атаковал изысканный аромат угря, а
пламя свечи
излучало ореол оранжевого света, в котором мы купались.
- Паскаль, - пробормотала она, с томным видом улегшись на кровать в этом
неярком
освещении, - прошу тебя...
Теперь я знал, чего она хотела. Эти два слова, понятно, служили сигналом
для Армана. Он
медленно начал свое восхождение, а я беспомощно дожидался того момента, когда
нужно будет
оказать ему помощь. Но он поднимался с таким видом, будто бы вовсе не нуждался
во мне, и
так наслаждался своим мучительным продвижением, что продлевал его незнакомым для
нас
обоих способом. Арман столь медлительно вытягивался, что, пока его перепончатые
лапки еще
оставались у меня в желудке, его нетерпеливая голова уже раздвигала мои губы и
рассматривала лежащую женщину, которая по праву должна была целиком принадлежать
мне.
Однако мой Арман готовился к представлению, растянувшись своим гибким, скользким
тельцем на такую длину, что его можно было бы спутать с одним из золотистых
угрей. Он был
огромен, хотя по-прежнему, от макушки и до самого низа, помещался у меня внутри.
Армана
электризовало то внимание, которое он собирался к себе привлечь. Его голова у
меня во рту
начинала раздуваться, словно бы с наслаждением и симпатией реагируя на
обнаженную грудь,
которую он окинул гордым взором.
- Паскаль, - прошептала Мари-Клод, - ну скорее, Паскаль...
Должен признаться, что в этот момент я поневоле еще раз возгордился Арманом
- так
же, как он гордился собой. В конце концов, он принадлежал мне - единственная,
насколько
мне известно, лягушка в природе, служившая источником самой мучительной боли и
сверхчеловеческой власти. Я видел в глазах отца внушенный ею ужас и был
единственным
очевидцем того, как она пленила крошку Марту. Но здесь и теперь мой Арман уже
успел
унизить Мари-Клод - зрелую женщину, а ведь он еще даже не вылез полностью у меня
изо
рта. Поэ
...Закладка в соц.сетях
