Жанр: Драма
Футбольная горячка
...- Отдайте! - потребовал отец, понимая всю бессмысленность своего протеста, но зная,
что должен так поступить, иначе окажется слабым родителем. Короткое мелькание кулаков,
и двое взрослых отлетели назад. Напуганный, испытывая приступы тошноты, я кинулся по
проходу домой. Только так мог закончиться сотый финал Кубка.
Новая семья
"Арсенал" против "волков" 15.08.72
Осенью 1972 года произошли перемены. "Арсенал", самый английский (то есть самый
мрачный и жесткий) из всех клубов, огорошил нас континентальным поведением и в
полудюжине игр в начале сезона продемонстрировал тотальный футбол (объясняю для тех,
кто имеет о футбольной тактике только общие представления: тотальный футбол -
изобретение голландцев. Он требует от всех игроков на поле гибкости: защитники должны
атаковать, нападающие играть у центрального круга - эдакая версия постмодернизма, и она
пришлась по душе интеллектуалам). В ту осень негромкие, одобрительные аплодисменты
стали такими же привычными, как шарканье шестидесяти тысяч ног в предыдущем году.
Представьте себе, что госпожа Тэтчер возвращается из Брюсселя и начинает вещать об
опасностях ура-патриотизма, и вы поймете всю невероятность превращения.
В первую субботу сезона мы победили "Лестер", а потом со счетом 5:2 разнесли
"волков" (причем голы забили защитники Макнаб и Симпсон). "Я никогда так не
восхищался игрой "Арсенала", - писал на следующее утро корреспондент "Дейли мейл". -
Команда была гораздо лучше, чем в дюжине встреч в год своей двойной победы". "Арсенал"
изумительно изменил характер, - вторил ему "Телеграф". - Исчезла былая грубость,
прекратилась маниакальная охота за головами противника. А на смену пришли выдумка и
импровизация".
В первый, но, конечно, не в последний раз я начал думать, что настроение и удача
"Арсенала" есть не что иное, как отражение моих ощущений. Не то чтобы мы оба играли
блестяще и выигрывали (хотя в последнее время я сдал два школьных экзамена и чувствовал,
что преуспел в жизни), но летом 1972 года мне показалось, что жизнь внезапно сделалась
какой-то сумбурной и чужеродной, и этому превосходно и необъяснимо соответствовала
новая искрометная, континентальная манера моей команды. Игра с "волками" поставила
всех в тупик - пять голов, качество проходов (Алан Болл превзошел самого себя), довольное
гудение болельщиков и поистине воодушевляющие отзывы обычно враждебной прессы. И
все это я наблюдал с нижней восточной трибуны вместе с отцом и его женой - женщиной, о
которой всегда думал, если думал вообще, как о Враге.
В течение четырех или пяти лет после того, как расстались мои родители, я не задавал
отцу никаких вопросов о его личной жизни. Отчасти это и понятно: в том возрасте у меня не
хватало ни слов, ни нервов для таких разговоров. Но не все можно легко объяснить: мы оба,
в меру своих сил, старались не упоминать о том, что случилось. Когда отец уходил, я знал,
что существовала другая женщина, но никогда не спрашивал о ней, и мое восприятие отца
было забавно неполным. Я знал, что он работал и жил за границей, но не представлял его
жизни: отец появлялся, вел меня на футбол, спрашивал о школе, а потом на очередные два
месяца исчезал в неизвестности.
Однако рано или поздно мне неизбежно предстояло столкнуться с фактом, что он, как и
все мы, вел полноценное существование. И это столкновение произошло в начале 1972 года,
когда я узнал, что у отца и его новой жены появились двое маленьких детей. В июле,
отправившись в Париж навестить эту даже не снившуюся мне семью, я так и не сумел
переварить новость. И поскольку совсем не представлял мизансцены, обычные в таких
ситуациях детали совсем не отложились у меня в голове: как Миу Фарроу пригласили
сниматься в "Красной розе Каира" прямо из публики, так и я безо всякого участия со своей
стороны оказался в чужом, но каким-то образом узнаваемом мире. Мой братик по отцу был
маленьким, темноволосым и прятался за сестренку - бойкую, веселую блондиночку на
полтора года моложе его... Где я видел прежде этих двоих? В нашем домашнем кино - вот
где. Но если это я и Джилл, то почему они говорят наполовину по-английски, наполовину
по-французски? И кто я им такой? Брат или третий родитель? А может, посредник из мира
взрослых? И откуда здесь взялся бассейн и нескончаемая "Кока" в холодильнике? Я любил
этот мир, я ненавидел этот мир; хотел улететь домой первым же самолетом, хотел остаться
до конца лета.
Когда я все-таки вернулся, пришлось изобретать на ближайшие несколько лет
приемлемый modus vivendi - задача, выполнимая лишь в том случае, если в новом мире не
вспоминать о мире старом, хотя я так и не избавился от досады, что в нашем крохотном
заднем дворике не было бассейна. Так две огромные части моей жизни оказались
разделенными проливом, что прекрасно развивало лживость, самообольщение и
шизофрению в и без того сбитом с толку подростке.
И когда моя мачеха пришла на игру с "волками" на "Хайбери", мне почудилось, что
это Элси Таннер забрела в мотель на перекрестке: появление пришелицы из одного мира в
другом лишило нас обоих чувства реальности. А потом "Арсенал" начал демонстрировать
ювелирные пасы, защитники совершали рейды к штрафной противника и перебрасывали мяч
через вратаря с точностью Круиффа, и я окончательно понял, что мир свихнулся. Я сидел
бок о бок с врагиней, арсенальцы решили, что они голландцы, и посмотри я внимательнее в
сторону табло, наверняка бы заметил, как над ним по воздуху тихо проплывали свиньи.
Через пару месяцев мы продули в Дерби 0:5 и немедленно вернулись к старой
испытанной силовой игре; а краткость эксперимента усилила впечатление, что все это было
особо хитроумной метафорой, являемой мне до тех пор, пока я не постиг ее смысла.
Дело жизни и смерти
"Кристал Пэлас" против "Ливерпуля" Октябрь 1972 года
Благодаря футболу я пополнял свой кругозор. Я получал представление о географии
различных местечек в Британии и Европе не из школьных программ, а по футбольным турне
и спортивным отчетам, а хулиганство прививало мне вкус к социологии и обогащало
определенным практическим опытом. Я познал ценность вложения времени и чувств в
предприятие, которое не способен контролировать, ощутил принадлежность к общности,
стремления которой поддерживал безоговорочно и целиком. А во время первого похода
вместе с Лягушонком на стадион "Селхерст-парк" впервые увидел мертвеца и задумался о
жизни.
На обратном пути на станцию мы заметили лежащего на дороге человека - частично
прикрытого плащом и с красно-голубым шарфиком на шее. Над ним склонился мужчина
помоложе. Мы перешли на другую сторону посмотреть.
- С ним все в порядке? - спросил Лягушонок.
Незнакомец покачал головой.
- Умер. Я как раз шел за ним, когда он скуксился.
Он и выглядел как мертвый - был каким-то серым и, насколько мы могли судить,
совершенно неподвижным. Это произвело на нас впечатление.
Лягушонок почувствовал тему, которая могла заинтересовать не только
четвероклассников, но даже пятиклассников.
- Кто его сделал? Наши?
Тут человек потерял терпение:
- Нет! Сердечный приступ. Валите отсюда, паршивцы!
Мы отвалили, и на том инцидент и закончился. Но навсегда остался со мной первый и
единственный образ смерти, очень поучительный. Шарфик "Пэласа" - банальная домашняя
деталь; время - после матча в середине сезона; склонившийся над телом одинокий
незнакомец; и, конечно, мы - два идиота подростка с любопытством и даже весело
взирающие на трагедию.
Меня тревожит перспектива умереть вот так в середине сезона, хотя по теории
вероятности я скорее всего умру между августом и маем. Мы тешимся наивной надеждой,
что, уходя, не оставим никаких долгов: успокоимся по поводу детей, обеспечив им
стабильность и счастье, и сами проникнемся убеждением, что совершили все, что положено
в жизни. Несусветная чушь, и обладающие особой моралью футбольные болельщики это
прекрасно понимают. У нас останутся сотни долгов. Не исключено, что мы умрем накануне
дня, когда наша команда будет бороться за победу на "Уэмбли", или после первого тура
Европейского кубка, или когда решается, в каком дивизионе нам играть. И несмотря на все
теории жизни после смерти, может статься, что мы не узнаем о результате. Выражаясь
метафорически, смерть - такая вещь, которая наступает перед главными призами. Как
справедливо заметил по дороге домой Лягушонок, мертвец на мостовой так и не узнает,
выстоит его команда в текущем сезоне или нет, и, добавлю, уж тем более не узнает, что в
ближайшие двадцать лет она будет прыгать из дивизиона в дивизион, полдюжины раз
поменяет цвета, впервые выйдет в финал Кубка и кончит тем, что наляпает на майки ярлык
"ВЕРДЖИН". Но ничего не поделаешь - такова жизнь.
Мне бы не хотелось умереть в середине сезона, но, с другой стороны, я из тех, кто не
отказался бы, чтобы его прах развеяли над стадионом, хотя понимаю, что это запрещено:
слишком много вдов обращаются в клуб с подобными просьбами и есть опасение, что такое
количество праха из урн повредит дерну. Но как славно было бы думать, что в некоей
ипостаси я останусь на стадионе - по субботам буду смотреть первые составы, по другим
дням - резерв. И чтобы дети и внуки стали болельщиками "Арсенала" и смотрели игры
вместе со мной. Лучше уж разлететься над восточной трибуной, чем быть утопленным в
Атлантике или похороненным на какой-нибудь горе.
Мне бы не хотелось умереть сразу после игры (как Джок Стейн, который почил через
несколько секунд после победы шотландцев над валлийцами в отборочном матче на Кубок
мира, или как отец моего приятеля, несколько лет назад расставшийся с жизнью после
финального свистка в поединке "Селтика" и "Рейнджерс". Пожалуй, это уж слишком -
полагать, что футбольный матч - единственно пригодный антураж кончины болельщика.
("Эйзель", "Хиллсборо", "Айброкс" или "Брэдфорд" - трагедии совершенно иного рода, и
не о них здесь речь.) Не желаю, чтобы меня запомнили с мотающейся головой и глупой
улыбкой в знак того, что именно так я предпочел бы уйти, если бы мог выбирать; пусть
gravitas восторжествует над дешевым стереотипом.
Выскажусь прямо: я не хочу загнуться на Гиллеспи-роуд после игры, чтобы не
прослыть сдвинутым, и все же до сдвинутости мечтаю весь остаток времени носиться
привидением над "Хайбери". На первый взгляд эти два желания противоречат друг другу, но
только в глазах тех, кто не обременен моей манией, а на самом деле - характеризуют
навязчивые идеи и инкапсулируют их дилемму. Мы ненавидим, если нас опекают (есть
люди, которые считают меня мономаньяком и, прежде чем заговорить о жизни, медленно
терпеливо и односложно интересуются результатом игры "Арсенала", словно статус
болельщика предполагает, что у собеседника нет ни семьи, ни работы, ни собственного
мнения по проблемам альтернативной медицины), но наша свихнутость неизбежно вызывает
снисходительность. Я все это знаю и тем не менее собираюсь отяготить сына именами Лайам
Чарлз Джордж Майкл Томас. Полагаю, что я получил все, что заслужил.
День градации
"Арсенал" против "Ипсвича" 14.10.72
В пятнадцать лет я уже не казался таким маленьким - в классе были ребята ниже меня.
Невероятное облегчение, но оно же не давало мне покоя несколько недель: если я собирался
сохранить самоуважение, мне предстоял переход из "школьного загона" на северную
трибуну за воротами, где на расположенных под козырьком стоячих местах обитали самые
крикливые поклонники клуба.
Я продумал свой дебют с огромным тщанием. Большую часть времени в тот сезон
смотрел не перед собой на поле, а направо - на шумный, беспокойный сгусток человеческой
массы; прикидывал, где безопаснее расположиться и каких участков лучше избегать. Встреча
с "Ипсвичем" показалась мне идеальной возможностью для перехода в стан "взрослых
болельщиков": фаны гостей вряд ли решатся "захватить" северную трибуну, а количество
зрителей не превысит тридцати тысяч - половины того, что мог вместить стадион. Я
приготовился проститься со "школьным загоном".
Теперь трудно в точности вспомнить, что меня тогда волновало. На играх с "Дерби"
или с "Виллой" я обычно забивался на самую верхотуру. Вряд ли я боялся заварухи, такое
всегда страшнее на чужом поле или на трибуне "Арсенала", противоположной северной; не
боялся я и людей, рядом с которыми предстояло смотреть игру. Скорее я страшился, что
меня вычислят, как тогда в Рединге. Догадаются, что я не из Айлингтона. Что я пригородный
чужак. Что хожу в классическую школу и зубрю к экзамену латынь. Но приходилось
рисковать. Если вся северная сторона примется скандировать в один голос: "ХОРНБИ
ДРОЧИЛА! ХОРНБИ ЗУБРИЛА! ДОЛОЙ ЗУБРИЛ!" - что ж, так тому и быть. Но я по
крайней мере попытаюсь.
Я пришел на северную трибуну вскоре после двух. Она показалась мне огромной -
больше, чем виделась с моего обычного места: широкое пространство серых, крутых
ступеней, оснащенных ровным узором металлических оградительных барьеров. Выбранная
позиция - самый центр на середине высоты - свидетельствовала о некоторой доле
оптимизма (на большинстве стадионов шум всегда зарождался в центре домашней трибуны и
уже оттуда распространялся во все стороны) и осторожности (задние ряды не подходили для
слабонервного дебютанта).
Процедура перехода из одного состояния в другое в литературе и голливудских
фильмах гораздо красочнее, чем в реальной жизни, особенно реальной жизни в пригороде.
Все, что было призвано меня изменить - первый поцелуй, потеря девственности, первая
драка, первый глоток спиртного - происходило будто бы само собой: никакого участия
собственной воли и уж точно никаких болезненных раздумий (решения принимались то под
влиянием товарищей, то в силу дурного характера, то по совету не по годам развитой
подружки), и, видимо, поэтому я вышел из всех формирующих катаклизмов абсолютно
бесформенным. Проход турникета северной трибуны - единственное осознанное мной
решение на протяжении первых двадцати с лишним лет моей жизни (здесь не место
обсуждать, какие решения я должен был уже принять к тому возрасту, скажу одно: я не
принял ни одного). Я стремился сделать это и в то же время трусил. Вся процедура
преображения состояла из перехода с одного клочка бетона на другой, но важно не это: я
самостоятельно совершил нечто такое, чего хотел всего наполовину, и все прошло отлично.
За час до начала игры обзор с моего места был просто потрясающим: видны все углы, и
даже противоположная штрафная, которая, как я думал, будет казаться маленькой,
смотрелась вполне четко. Но в три я уже видел только узкий клочок поля - травяной тоннель
от ближней штрафной к дальней боковой линии. Угловые флаги совершенно исчезли, а
ворота под нами я мог разглядеть лишь в том случае, если в самые критические моменты
подпрыгивал. При каждом прорыве толпа подавалась вперед, и мне приходилось делать семь
или восемь шагов вниз, так что, когда я оглядывался, сумка с программой и "Дейли
экспресс", которые я положил у ног, оказывались далеко позади, словно я смотрел из моря
на оставленное на пляже полотенце. Мне все-таки удалось увидеть в этой игре гол - Джордж
Грэм заколотил его с двадцати пяти ярдов, - но только потому, что он был отмечен на табло.
Мне, конечно, понравилось мое новое положение: иная категория шума:
ритуально-формальный, когда команда выходила на поле (по очереди выкрикивались имена
всех игроков); спонтанный рев, если на поле происходило нечто волнующее;
обновленно-мощный распев, когда мяч попадал в ворота, или вдохновляющий крик, если
команда атаковала (но глухое ворчание, когда дела шли плохо). После первой тревоги мне
понравилось, как меня несло к полю, а потом засасывало обратно. И мне понравилась
анонимность. Меня никто не раскусил, и я стоял там все последующие семнадцать лет.
Больше нет стоячих мест на северной трибуне. После "Хиллсборо" Тейлор в своем
докладе рекомендовал сделать все футбольные стадионы сидячими, и клубы решили
послушаться рекомендаций. В марте 1973 года я смотрел на "Хайбери" матч на Кубок
Футбольной ассоциации против "Челси". Игра собрала 63 тысячи зрителей. Теперь такую
толпу не способен вместить ни один стадион страны, кроме "Уэмбли". Даже в 1988-м - за
год до "Хиллсборо", за "Арсенал" дважды в течение одной недели болели пятьдесят пять
тысяч человек. И вторая из двух этих игр - полуфинал Литтлвудского кубка, в котором мы
играли против "Эвертона", осталась в памяти истинно футбольным переживанием: потоки
света, дождь и в течение всей встречи - перекатывающийся, нескончаемый рев. Ничего не
скажешь, печально. Согласен, футбольные болельщики все еще способны создавать
электризующую среду, но атмосфера тех, прежних матчей неповторима - только огромное
количество людей и особые обстоятельства способны образовывать единое отзывчивое тело.
И еще печальнее, каким образом "Арсенал" решил провести реконструкцию стадиона.
Матч с "Ипсвичем" стоил мне 25 пенсов. Новая финансовая политика клуба предполагает
введение своего рода облигаций и означает, что с сентября 1993 года вход на северную
трибуну обойдется минимум в 1100 фунтов плюс стоимость билета. Даже с учетом инфляции
это звучит круто. Возможно, облигационный план имеет для клуба определенный смысл, но
не верится, что футбол на "Хайбери" будет когда-нибудь прежним.
Крупные клубы устали от своих фанов, и вряд ли их можно за это судить. Молодой
пролетариат и сильный пол из низов среднего класса доставляют множество сложных и
подчас обескураживающих проблем; директора и председатели могут возразить, что у них
появился шанс и они им воспользовались, отдав приоритет семьям из среднего класса - и
ведут себя прилично, и готовы заплатить больше.
Но этот аргумент не учитывает вопросов честности и ответственности, не учитывает
того, какую роль играют футбольные клубы в местных сообществах. Однако не станем
затрагивать этих проблем - я считаю, что и без них мотивировка фатально ущербна. Доля
удовольствия, которую получает болельщик на больших стадионах, основана на мешанине
альтруистических и паразитических побуждений, потому что на северной трибуне
"Хайбери", или на "Копе" , или на "Стретфорд-Энд" атмосфера возникает благодаря
взаимодействию одного со всеми. А атмосфера - основная составляющая футбольной
практики. Огромные террасы так же необходимы клубам, как игроки, и не только потому,
что заполняющие их зрители чрезвычайно громогласны, поддерживают своих любимцев
самозабвенно и приносят клубам изрядный доход (хотя и эти факторы небезразличны) - без
них вообще бы никто не приходил на стадион.
"Арсенал", "Манчестер Юнайтед" и все остальные считают, что люди платят, чтобы
увидеть Пола Мерсона или Райана Гиггза, и так оно и есть. Но многие - те, что выкладывают
за место по двадцать фунтов, или крутые ребята в привилегированных ложах расстаются с
деньгами еще и для того, чтобы посмотреть на других - на фанов, пришедших увидеть Пола
Мерсона (или послушать, как на него орут). Стал бы кто-нибудь покупать ложу, если бы
стадион состоял из одних лож? Они продаются потому, что все хотят окунуться в свободную
атмосферу, и, таким образом, северная трибуна приносит не меньший доход, чем дорогие
места. А кто теперь будет шуметь? Пригородные парнишки из среднего класса со своими
мамашами и папашами? А будут ли они ходить, когда поймут, что им самим придется
генерировать шум? Поймут, что их надули: всучили билеты на шоу, из которого, чтобы
освободить для них места, убрали главное развлечение.
И еще одно замечание по поводу болельщиков, которых предпочел футбол: клубы
вовсю стараются продемонстрировать свою хорошую репутацию, убедить людей, что у них
нет пустых сезонов, потому что новые зрители не терпят поражений. В самом деле, кто
пойдет на "Уэмбли" в марте, если команда на одиннадцатом месте в первом дивизионе и
успела вылететь из всех кубковых состязаний? Да с какой стати? Других, что ли, дел нет?
Вот так и "Арсенал"... больше никаких черных полос длительностью в семнадцать лет, как
между 1953-м и 1970-м, согласны? Ни намека на переход в более низкий класс, как в 1975-м
и 1976-м, и ничего похожего на те добрых полдесятка лет, когда мы ни разу не добрались до
финала, как было между 1981 и 1987 годами. Мы, старички, мирились со всеми твоими
грехами, хотя, признайся, бывало, что ты играл плохо, очень плохо. Мы мирились, а вот
будет ли мириться новая поросль... совсем не уверен.
Целый пакет
"Арсенал" против "Ковентри" 04.11.72
Единственная проблема в связи с моим переходом на северную сторону заключалась в
том, что я приобрел и все другие, присущие моему новому статусу атрибуты. Во время
второго тайма, когда я смотрел третью игру на террасе (вторая, против "Манчестер Сити",
запомнилась исключительно тем, что наш новый игрок Джефф Блокли, которого никак не
сравнить с Яном Уре, отбил руками угловой противника; мяч угодил в верхнюю штангу и
ударился в землю за линией ворот, а судья не признал гола и не назначил пенальти. Вот уж
мы хохотали!), Томми Хатчинсон из "Ковентри" забил ошеломляющий сольный гол. Он
перехватил мяч в сорока ярдах по левому краю, оставил за собой вереницу защитников
"Арсенала", обвел Джеффа Барнета и закатил мяч в правый угол. Долю секунды на северной
трибуне царила гробовая тишина; мы видели, как на противоположной стороне под табло
болельщики "Ковентри" скакали, словно дельфины. И тогда у нас вырвался единодушный
прочувствованный вопль: "Мы вобьем ваши чертовы бошки в плечи!"
Я слышал его и раньше: пятнадцать лет он был ответом на гол любой приезжей
команды на всех стадионах страны (на "Хайбери" для разнообразия кричали: "Уедете домой
на "скорой помощи"!", "Встретимся на улице!" И еще: "Молча под табло не стой, пусть
раздастся голос твой!" - это болельщикам "Арсенала", которые стояли на противоположной
стороне, были ближе к фанатам противника, и на них лежала ответственность за возмездие).
Но на этот раз я вкладывал в крик настоящую злобу. Я был взбешен этим голом, обижен и
потрясен не меньше других на нашей террасе; счастье, что между мной и фанатами
"Ковентри" простиралось футбольное поле, иначе, иначе, иначе... не представляю, что бы я
сделал, но это был бы ужас № 5.
Конечно, во многих отношениях все это смешно, как смешны вообще претензии
хулиганствующих подростков, но даже теперь мне непросто посмеяться над собой: половина
жизни позади, а я по-прежнему ощущаю неловкость. Очень хотелось бы думать, что в том
пятнадцатилетнем орущем парне не было меня теперешнего, взрослого, но подозреваю, что
такой взгляд чрезмерно оптимистичен. Многое от пятнадцатилетнего мальчишки неизбежно
(как у миллионов других мужчин) остается навсегда, и от этого проистекает часть
неловкости; другая же коренится в узнавании взрослого в подростке. Что так, что эдак - дела
неважнецкие.
В конце концов я понял - понял, что все мои угрозы были абсурдными. С тем же
успехом я мог стращать фанатов "Ковентри", что нарожаю для них детей. И еще: я понял,
что насилие и сопутствующая ему культура совсем непривлекательны (никто из женщин, с
кем я когда-либо хотел переспать, не клюнул бы на меня тогдашнего). Главный, хоть и
единственный, урок гласил, что футбол - это только игра, и нечего беситься, если твоя
команда проигрывает... Хотелось бы думать, что я его усвоил. Но иногда я чувствую, что
злость все еще во мне: когда на чужом поле я окружен болельщиками противника, судья
ничего нам, а все им, наши не играют, а тянут резину, Адамс ошибается, и тут к воротам
прорывается их центральный нападающий, а затем - со всех сторон дразнящий, ужасающий
вопль... Тогда я повторяю два из трех уроков, которые в каких-то отношениях достаточны, а
в каких-то нет.
Мужественность приобрела более точный, менее абстрактный смысл, чем
женственность. Многие склонны считать женственность качеством; но, согласно мнению
большого числа мужчин и женщин, мужественность - разделенный с другими набор
допущений и ценностей, которые мужчины могут принять или отвергнуть. Вы любите
футбол? В таком случае вы также любите духовную музыку, пиво, колотить людей, лапать
дам за груди и деньги. Предпочитаете регби или крикет? Значит, обожаете "Дайр Стрэйтс"
или Моцарта, вино, щипать дам за задницы и деньги. Macho, nein danke? Вывод: вы -
пацифист, вегетарианец, усердно не замечаете прелестей Мишель Пфайффер и считаете, что
только пустоголовые кретины слушают Лютера Вандросса.
Очень легко забыть, что мы можем выбирать и отсеивать. Теоретически человек
способен любить футбол, пиво и духовную музыку одновременно, но при этом питать
отвращение к лапанью дам за груди или щипанию за задницы (последние два увлечения вы
вольны, если угодно, расставить в обратном порядке); есть такие, кто восхищается Мьюрел
Спарк и Брайаном Робсоном. Интересно, что мужчины более склонны к перемешиванию
составляющих, чем женщины: одна моя коллега-феминистка буквально отказывалась верить,
что я болею за "Арсенал" - ее убеждение сформировалось после одного нашего разговора,
когда мы обсуждали дамский роман. Неужели я способен читать такую книгу и в то же
время таскаться на стадион? Скажите женщине, что любите футбол, и в ее глазах сразу
окажетесь в весьма посредственной категории мужского пола.
И тем не менее я должен признать, что моя злобная ярость во время игры с "Ковентри"
явилась логическим следствием того, что началось четырьмя годами ранее. В пятнадцать лет
я не мог выбирать и отсеивать и не понимал, что культура совсем не обязательно дискретна.
Если я шел на стадион, то считал, что обязан со всей возможной страстью размахивать
копьем. Вероятно, футбол, учитывая мою периодическую безотцовщину, давал отчасти шанс
наполнить пустую тележку в супермаркете мужественности, а я еще не умел определить, что
из товаров дрянь, а что стоит сохранить на будущее. Кидал в нее все, что видел - и ту самую
попавшуюся на глаза злую, слепую ярость.
Мне еще повезло (именно повезло, потому что моей заслуги тут никакой), что вскоре
наступило отвращение. Повезло главным образом в том, что женщины, о которых я мечтал, и
мужчины, с которым
...Закладка в соц.сетях
