Жанр: Драма

Футбольная горячка

сторінка №5

- Отдайте! - потребовал отец, понимая всю бессмысленность своего протеста, но зная,
что должен так поступить, иначе окажется слабым родителем. Короткое мелькание кулаков,
и двое взрослых отлетели назад. Напуганный, испытывая приступы тошноты, я кинулся по
проходу домой. Только так мог закончиться сотый финал Кубка.

Новая семья

"Арсенал" против "волков" 15.08.72

Осенью 1972 года произошли перемены. "Арсенал", самый английский (то есть самый
мрачный и жесткий) из всех клубов, огорошил нас континентальным поведением и в
полудюжине игр в начале сезона продемонстрировал тотальный футбол (объясняю для тех,
кто имеет о футбольной тактике только общие представления: тотальный футбол -
изобретение голландцев. Он требует от всех игроков на поле гибкости: защитники должны
атаковать, нападающие играть у центрального круга - эдакая версия постмодернизма, и она
пришлась по душе интеллектуалам). В ту осень негромкие, одобрительные аплодисменты
стали такими же привычными, как шарканье шестидесяти тысяч ног в предыдущем году.
Представьте себе, что госпожа Тэтчер возвращается из Брюсселя и начинает вещать об
опасностях ура-патриотизма, и вы поймете всю невероятность превращения.
В первую субботу сезона мы победили "Лестер", а потом со счетом 5:2 разнесли
"волков" (причем голы забили защитники Макнаб и Симпсон). "Я никогда так не
восхищался игрой "Арсенала", - писал на следующее утро корреспондент "Дейли мейл". -
Команда была гораздо лучше, чем в дюжине встреч в год своей двойной победы". "Арсенал"
изумительно изменил характер, - вторил ему "Телеграф". - Исчезла былая грубость,
прекратилась маниакальная охота за головами противника. А на смену пришли выдумка и
импровизация".
В первый, но, конечно, не в последний раз я начал думать, что настроение и удача
"Арсенала" есть не что иное, как отражение моих ощущений. Не то чтобы мы оба играли
блестяще и выигрывали (хотя в последнее время я сдал два школьных экзамена и чувствовал,
что преуспел в жизни), но летом 1972 года мне показалось, что жизнь внезапно сделалась
какой-то сумбурной и чужеродной, и этому превосходно и необъяснимо соответствовала
новая искрометная, континентальная манера моей команды. Игра с "волками" поставила
всех в тупик - пять голов, качество проходов (Алан Болл превзошел самого себя), довольное
гудение болельщиков и поистине воодушевляющие отзывы обычно враждебной прессы. И
все это я наблюдал с нижней восточной трибуны вместе с отцом и его женой - женщиной, о
которой всегда думал, если думал вообще, как о Враге.
В течение четырех или пяти лет после того, как расстались мои родители, я не задавал
отцу никаких вопросов о его личной жизни. Отчасти это и понятно: в том возрасте у меня не
хватало ни слов, ни нервов для таких разговоров. Но не все можно легко объяснить: мы оба,
в меру своих сил, старались не упоминать о том, что случилось. Когда отец уходил, я знал,
что существовала другая женщина, но никогда не спрашивал о ней, и мое восприятие отца
было забавно неполным. Я знал, что он работал и жил за границей, но не представлял его
жизни: отец появлялся, вел меня на футбол, спрашивал о школе, а потом на очередные два
месяца исчезал в неизвестности.
Однако рано или поздно мне неизбежно предстояло столкнуться с фактом, что он, как и
все мы, вел полноценное существование. И это столкновение произошло в начале 1972 года,
когда я узнал, что у отца и его новой жены появились двое маленьких детей. В июле,
отправившись в Париж навестить эту даже не снившуюся мне семью, я так и не сумел
переварить новость. И поскольку совсем не представлял мизансцены, обычные в таких
ситуациях детали совсем не отложились у меня в голове: как Миу Фарроу пригласили
сниматься в "Красной розе Каира" прямо из публики, так и я безо всякого участия со своей
стороны оказался в чужом, но каким-то образом узнаваемом мире. Мой братик по отцу был
маленьким, темноволосым и прятался за сестренку - бойкую, веселую блондиночку на
полтора года моложе его... Где я видел прежде этих двоих? В нашем домашнем кино - вот
где. Но если это я и Джилл, то почему они говорят наполовину по-английски, наполовину
по-французски? И кто я им такой? Брат или третий родитель? А может, посредник из мира
взрослых? И откуда здесь взялся бассейн и нескончаемая "Кока" в холодильнике? Я любил
этот мир, я ненавидел этот мир; хотел улететь домой первым же самолетом, хотел остаться
до конца лета.
Когда я все-таки вернулся, пришлось изобретать на ближайшие несколько лет
приемлемый modus vivendi - задача, выполнимая лишь в том случае, если в новом мире не
вспоминать о мире старом, хотя я так и не избавился от досады, что в нашем крохотном
заднем дворике не было бассейна. Так две огромные части моей жизни оказались
разделенными проливом, что прекрасно развивало лживость, самообольщение и
шизофрению в и без того сбитом с толку подростке.
И когда моя мачеха пришла на игру с "волками" на "Хайбери", мне почудилось, что
это Элси Таннер забрела в мотель на перекрестке: появление пришелицы из одного мира в
другом лишило нас обоих чувства реальности. А потом "Арсенал" начал демонстрировать
ювелирные пасы, защитники совершали рейды к штрафной противника и перебрасывали мяч
через вратаря с точностью Круиффа, и я окончательно понял, что мир свихнулся. Я сидел
бок о бок с врагиней, арсенальцы решили, что они голландцы, и посмотри я внимательнее в
сторону табло, наверняка бы заметил, как над ним по воздуху тихо проплывали свиньи.
Через пару месяцев мы продули в Дерби 0:5 и немедленно вернулись к старой
испытанной силовой игре; а краткость эксперимента усилила впечатление, что все это было
особо хитроумной метафорой, являемой мне до тех пор, пока я не постиг ее смысла.

Дело жизни и смерти
"Кристал Пэлас" против "Ливерпуля" Октябрь 1972 года
Благодаря футболу я пополнял свой кругозор. Я получал представление о географии
различных местечек в Британии и Европе не из школьных программ, а по футбольным турне
и спортивным отчетам, а хулиганство прививало мне вкус к социологии и обогащало
определенным практическим опытом. Я познал ценность вложения времени и чувств в
предприятие, которое не способен контролировать, ощутил принадлежность к общности,
стремления которой поддерживал безоговорочно и целиком. А во время первого похода
вместе с Лягушонком на стадион "Селхерст-парк" впервые увидел мертвеца и задумался о
жизни.
На обратном пути на станцию мы заметили лежащего на дороге человека - частично
прикрытого плащом и с красно-голубым шарфиком на шее. Над ним склонился мужчина
помоложе. Мы перешли на другую сторону посмотреть.
- С ним все в порядке? - спросил Лягушонок.
Незнакомец покачал головой.
- Умер. Я как раз шел за ним, когда он скуксился.
Он и выглядел как мертвый - был каким-то серым и, насколько мы могли судить,
совершенно неподвижным. Это произвело на нас впечатление.
Лягушонок почувствовал тему, которая могла заинтересовать не только
четвероклассников, но даже пятиклассников.
- Кто его сделал? Наши?
Тут человек потерял терпение:
- Нет! Сердечный приступ. Валите отсюда, паршивцы!
Мы отвалили, и на том инцидент и закончился. Но навсегда остался со мной первый и
единственный образ смерти, очень поучительный. Шарфик "Пэласа" - банальная домашняя
деталь; время - после матча в середине сезона; склонившийся над телом одинокий
незнакомец; и, конечно, мы - два идиота подростка с любопытством и даже весело
взирающие на трагедию.
Меня тревожит перспектива умереть вот так в середине сезона, хотя по теории
вероятности я скорее всего умру между августом и маем. Мы тешимся наивной надеждой,
что, уходя, не оставим никаких долгов: успокоимся по поводу детей, обеспечив им
стабильность и счастье, и сами проникнемся убеждением, что совершили все, что положено
в жизни. Несусветная чушь, и обладающие особой моралью футбольные болельщики это
прекрасно понимают. У нас останутся сотни долгов. Не исключено, что мы умрем накануне
дня, когда наша команда будет бороться за победу на "Уэмбли", или после первого тура
Европейского кубка, или когда решается, в каком дивизионе нам играть. И несмотря на все
теории жизни после смерти, может статься, что мы не узнаем о результате. Выражаясь
метафорически, смерть - такая вещь, которая наступает перед главными призами. Как
справедливо заметил по дороге домой Лягушонок, мертвец на мостовой так и не узнает,
выстоит его команда в текущем сезоне или нет, и, добавлю, уж тем более не узнает, что в
ближайшие двадцать лет она будет прыгать из дивизиона в дивизион, полдюжины раз
поменяет цвета, впервые выйдет в финал Кубка и кончит тем, что наляпает на майки ярлык
"ВЕРДЖИН". Но ничего не поделаешь - такова жизнь.
Мне бы не хотелось умереть в середине сезона, но, с другой стороны, я из тех, кто не
отказался бы, чтобы его прах развеяли над стадионом, хотя понимаю, что это запрещено:
слишком много вдов обращаются в клуб с подобными просьбами и есть опасение, что такое
количество праха из урн повредит дерну. Но как славно было бы думать, что в некоей
ипостаси я останусь на стадионе - по субботам буду смотреть первые составы, по другим
дням - резерв. И чтобы дети и внуки стали болельщиками "Арсенала" и смотрели игры
вместе со мной. Лучше уж разлететься над восточной трибуной, чем быть утопленным в
Атлантике или похороненным на какой-нибудь горе.
Мне бы не хотелось умереть сразу после игры (как Джок Стейн, который почил через
несколько секунд после победы шотландцев над валлийцами в отборочном матче на Кубок
мира, или как отец моего приятеля, несколько лет назад расставшийся с жизнью после
финального свистка в поединке "Селтика" и "Рейнджерс". Пожалуй, это уж слишком -
полагать, что футбольный матч - единственно пригодный антураж кончины болельщика.
("Эйзель", "Хиллсборо", "Айброкс" или "Брэдфорд" - трагедии совершенно иного рода, и
не о них здесь речь.) Не желаю, чтобы меня запомнили с мотающейся головой и глупой
улыбкой в знак того, что именно так я предпочел бы уйти, если бы мог выбирать; пусть
gravitas восторжествует над дешевым стереотипом.
Выскажусь прямо: я не хочу загнуться на Гиллеспи-роуд после игры, чтобы не
прослыть сдвинутым, и все же до сдвинутости мечтаю весь остаток времени носиться
привидением над "Хайбери". На первый взгляд эти два желания противоречат друг другу, но
только в глазах тех, кто не обременен моей манией, а на самом деле - характеризуют
навязчивые идеи и инкапсулируют их дилемму. Мы ненавидим, если нас опекают (есть
люди, которые считают меня мономаньяком и, прежде чем заговорить о жизни, медленно
терпеливо и односложно интересуются результатом игры "Арсенала", словно статус
болельщика предполагает, что у собеседника нет ни семьи, ни работы, ни собственного
мнения по проблемам альтернативной медицины), но наша свихнутость неизбежно вызывает
снисходительность. Я все это знаю и тем не менее собираюсь отяготить сына именами Лайам
Чарлз Джордж Майкл Томас. Полагаю, что я получил все, что заслужил.

День градации

"Арсенал" против "Ипсвича" 14.10.72

В пятнадцать лет я уже не казался таким маленьким - в классе были ребята ниже меня.
Невероятное облегчение, но оно же не давало мне покоя несколько недель: если я собирался
сохранить самоуважение, мне предстоял переход из "школьного загона" на северную
трибуну за воротами, где на расположенных под козырьком стоячих местах обитали самые
крикливые поклонники клуба.
Я продумал свой дебют с огромным тщанием. Большую часть времени в тот сезон
смотрел не перед собой на поле, а направо - на шумный, беспокойный сгусток человеческой
массы; прикидывал, где безопаснее расположиться и каких участков лучше избегать. Встреча
с "Ипсвичем" показалась мне идеальной возможностью для перехода в стан "взрослых
болельщиков": фаны гостей вряд ли решатся "захватить" северную трибуну, а количество
зрителей не превысит тридцати тысяч - половины того, что мог вместить стадион. Я
приготовился проститься со "школьным загоном".
Теперь трудно в точности вспомнить, что меня тогда волновало. На играх с "Дерби"
или с "Виллой" я обычно забивался на самую верхотуру. Вряд ли я боялся заварухи, такое
всегда страшнее на чужом поле или на трибуне "Арсенала", противоположной северной; не
боялся я и людей, рядом с которыми предстояло смотреть игру. Скорее я страшился, что
меня вычислят, как тогда в Рединге. Догадаются, что я не из Айлингтона. Что я пригородный
чужак. Что хожу в классическую школу и зубрю к экзамену латынь. Но приходилось
рисковать. Если вся северная сторона примется скандировать в один голос: "ХОРНБИ
ДРОЧИЛА! ХОРНБИ ЗУБРИЛА! ДОЛОЙ ЗУБРИЛ!" - что ж, так тому и быть. Но я по
крайней мере попытаюсь.
Я пришел на северную трибуну вскоре после двух. Она показалась мне огромной -
больше, чем виделась с моего обычного места: широкое пространство серых, крутых
ступеней, оснащенных ровным узором металлических оградительных барьеров. Выбранная
позиция - самый центр на середине высоты - свидетельствовала о некоторой доле
оптимизма (на большинстве стадионов шум всегда зарождался в центре домашней трибуны и
уже оттуда распространялся во все стороны) и осторожности (задние ряды не подходили для
слабонервного дебютанта).
Процедура перехода из одного состояния в другое в литературе и голливудских
фильмах гораздо красочнее, чем в реальной жизни, особенно реальной жизни в пригороде.
Все, что было призвано меня изменить - первый поцелуй, потеря девственности, первая
драка, первый глоток спиртного - происходило будто бы само собой: никакого участия
собственной воли и уж точно никаких болезненных раздумий (решения принимались то под
влиянием товарищей, то в силу дурного характера, то по совету не по годам развитой
подружки), и, видимо, поэтому я вышел из всех формирующих катаклизмов абсолютно
бесформенным. Проход турникета северной трибуны - единственное осознанное мной
решение на протяжении первых двадцати с лишним лет моей жизни (здесь не место
обсуждать, какие решения я должен был уже принять к тому возрасту, скажу одно: я не
принял ни одного). Я стремился сделать это и в то же время трусил. Вся процедура
преображения состояла из перехода с одного клочка бетона на другой, но важно не это: я
самостоятельно совершил нечто такое, чего хотел всего наполовину, и все прошло отлично.
За час до начала игры обзор с моего места был просто потрясающим: видны все углы, и
даже противоположная штрафная, которая, как я думал, будет казаться маленькой,
смотрелась вполне четко. Но в три я уже видел только узкий клочок поля - травяной тоннель
от ближней штрафной к дальней боковой линии. Угловые флаги совершенно исчезли, а
ворота под нами я мог разглядеть лишь в том случае, если в самые критические моменты
подпрыгивал. При каждом прорыве толпа подавалась вперед, и мне приходилось делать семь
или восемь шагов вниз, так что, когда я оглядывался, сумка с программой и "Дейли
экспресс", которые я положил у ног, оказывались далеко позади, словно я смотрел из моря
на оставленное на пляже полотенце. Мне все-таки удалось увидеть в этой игре гол - Джордж
Грэм заколотил его с двадцати пяти ярдов, - но только потому, что он был отмечен на табло.
Мне, конечно, понравилось мое новое положение: иная категория шума:
ритуально-формальный, когда команда выходила на поле (по очереди выкрикивались имена
всех игроков); спонтанный рев, если на поле происходило нечто волнующее;
обновленно-мощный распев, когда мяч попадал в ворота, или вдохновляющий крик, если
команда атаковала (но глухое ворчание, когда дела шли плохо). После первой тревоги мне
понравилось, как меня несло к полю, а потом засасывало обратно. И мне понравилась
анонимность. Меня никто не раскусил, и я стоял там все последующие семнадцать лет.
Больше нет стоячих мест на северной трибуне. После "Хиллсборо" Тейлор в своем
докладе рекомендовал сделать все футбольные стадионы сидячими, и клубы решили
послушаться рекомендаций. В марте 1973 года я смотрел на "Хайбери" матч на Кубок
Футбольной ассоциации против "Челси". Игра собрала 63 тысячи зрителей. Теперь такую
толпу не способен вместить ни один стадион страны, кроме "Уэмбли". Даже в 1988-м - за
год до "Хиллсборо", за "Арсенал" дважды в течение одной недели болели пятьдесят пять
тысяч человек. И вторая из двух этих игр - полуфинал Литтлвудского кубка, в котором мы
играли против "Эвертона", осталась в памяти истинно футбольным переживанием: потоки
света, дождь и в течение всей встречи - перекатывающийся, нескончаемый рев. Ничего не
скажешь, печально. Согласен, футбольные болельщики все еще способны создавать
электризующую среду, но атмосфера тех, прежних матчей неповторима - только огромное
количество людей и особые обстоятельства способны образовывать единое отзывчивое тело.
И еще печальнее, каким образом "Арсенал" решил провести реконструкцию стадиона.
Матч с "Ипсвичем" стоил мне 25 пенсов. Новая финансовая политика клуба предполагает
введение своего рода облигаций и означает, что с сентября 1993 года вход на северную
трибуну обойдется минимум в 1100 фунтов плюс стоимость билета. Даже с учетом инфляции
это звучит круто. Возможно, облигационный план имеет для клуба определенный смысл, но
не верится, что футбол на "Хайбери" будет когда-нибудь прежним.

Крупные клубы устали от своих фанов, и вряд ли их можно за это судить. Молодой
пролетариат и сильный пол из низов среднего класса доставляют множество сложных и
подчас обескураживающих проблем; директора и председатели могут возразить, что у них
появился шанс и они им воспользовались, отдав приоритет семьям из среднего класса - и
ведут себя прилично, и готовы заплатить больше.
Но этот аргумент не учитывает вопросов честности и ответственности, не учитывает
того, какую роль играют футбольные клубы в местных сообществах. Однако не станем
затрагивать этих проблем - я считаю, что и без них мотивировка фатально ущербна. Доля
удовольствия, которую получает болельщик на больших стадионах, основана на мешанине
альтруистических и паразитических побуждений, потому что на северной трибуне
"Хайбери", или на "Копе" , или на "Стретфорд-Энд" атмосфера возникает благодаря
взаимодействию одного со всеми. А атмосфера - основная составляющая футбольной
практики. Огромные террасы так же необходимы клубам, как игроки, и не только потому,
что заполняющие их зрители чрезвычайно громогласны, поддерживают своих любимцев
самозабвенно и приносят клубам изрядный доход (хотя и эти факторы небезразличны) - без
них вообще бы никто не приходил на стадион.
"Арсенал", "Манчестер Юнайтед" и все остальные считают, что люди платят, чтобы
увидеть Пола Мерсона или Райана Гиггза, и так оно и есть. Но многие - те, что выкладывают
за место по двадцать фунтов, или крутые ребята в привилегированных ложах расстаются с
деньгами еще и для того, чтобы посмотреть на других - на фанов, пришедших увидеть Пола
Мерсона (или послушать, как на него орут). Стал бы кто-нибудь покупать ложу, если бы
стадион состоял из одних лож? Они продаются потому, что все хотят окунуться в свободную
атмосферу, и, таким образом, северная трибуна приносит не меньший доход, чем дорогие
места. А кто теперь будет шуметь? Пригородные парнишки из среднего класса со своими
мамашами и папашами? А будут ли они ходить, когда поймут, что им самим придется
генерировать шум? Поймут, что их надули: всучили билеты на шоу, из которого, чтобы
освободить для них места, убрали главное развлечение.
И еще одно замечание по поводу болельщиков, которых предпочел футбол: клубы
вовсю стараются продемонстрировать свою хорошую репутацию, убедить людей, что у них
нет пустых сезонов, потому что новые зрители не терпят поражений. В самом деле, кто
пойдет на "Уэмбли" в марте, если команда на одиннадцатом месте в первом дивизионе и
успела вылететь из всех кубковых состязаний? Да с какой стати? Других, что ли, дел нет?
Вот так и "Арсенал"... больше никаких черных полос длительностью в семнадцать лет, как
между 1953-м и 1970-м, согласны? Ни намека на переход в более низкий класс, как в 1975-м
и 1976-м, и ничего похожего на те добрых полдесятка лет, когда мы ни разу не добрались до
финала, как было между 1981 и 1987 годами. Мы, старички, мирились со всеми твоими
грехами, хотя, признайся, бывало, что ты играл плохо, очень плохо. Мы мирились, а вот
будет ли мириться новая поросль... совсем не уверен.

Целый пакет

"Арсенал" против "Ковентри" 04.11.72

Единственная проблема в связи с моим переходом на северную сторону заключалась в
том, что я приобрел и все другие, присущие моему новому статусу атрибуты. Во время
второго тайма, когда я смотрел третью игру на террасе (вторая, против "Манчестер Сити",
запомнилась исключительно тем, что наш новый игрок Джефф Блокли, которого никак не
сравнить с Яном Уре, отбил руками угловой противника; мяч угодил в верхнюю штангу и
ударился в землю за линией ворот, а судья не признал гола и не назначил пенальти. Вот уж
мы хохотали!), Томми Хатчинсон из "Ковентри" забил ошеломляющий сольный гол. Он
перехватил мяч в сорока ярдах по левому краю, оставил за собой вереницу защитников
"Арсенала", обвел Джеффа Барнета и закатил мяч в правый угол. Долю секунды на северной
трибуне царила гробовая тишина; мы видели, как на противоположной стороне под табло
болельщики "Ковентри" скакали, словно дельфины. И тогда у нас вырвался единодушный
прочувствованный вопль: "Мы вобьем ваши чертовы бошки в плечи!"
Я слышал его и раньше: пятнадцать лет он был ответом на гол любой приезжей
команды на всех стадионах страны (на "Хайбери" для разнообразия кричали: "Уедете домой
на "скорой помощи"!", "Встретимся на улице!" И еще: "Молча под табло не стой, пусть
раздастся голос твой!" - это болельщикам "Арсенала", которые стояли на противоположной
стороне, были ближе к фанатам противника, и на них лежала ответственность за возмездие).
Но на этот раз я вкладывал в крик настоящую злобу. Я был взбешен этим голом, обижен и
потрясен не меньше других на нашей террасе; счастье, что между мной и фанатами
"Ковентри" простиралось футбольное поле, иначе, иначе, иначе... не представляю, что бы я
сделал, но это был бы ужас № 5.
Конечно, во многих отношениях все это смешно, как смешны вообще претензии
хулиганствующих подростков, но даже теперь мне непросто посмеяться над собой: половина
жизни позади, а я по-прежнему ощущаю неловкость. Очень хотелось бы думать, что в том
пятнадцатилетнем орущем парне не было меня теперешнего, взрослого, но подозреваю, что
такой взгляд чрезмерно оптимистичен. Многое от пятнадцатилетнего мальчишки неизбежно
(как у миллионов других мужчин) остается навсегда, и от этого проистекает часть
неловкости; другая же коренится в узнавании взрослого в подростке. Что так, что эдак - дела
неважнецкие.
В конце концов я понял - понял, что все мои угрозы были абсурдными. С тем же
успехом я мог стращать фанатов "Ковентри", что нарожаю для них детей. И еще: я понял,
что насилие и сопутствующая ему культура совсем непривлекательны (никто из женщин, с
кем я когда-либо хотел переспать, не клюнул бы на меня тогдашнего). Главный, хоть и
единственный, урок гласил, что футбол - это только игра, и нечего беситься, если твоя
команда проигрывает... Хотелось бы думать, что я его усвоил. Но иногда я чувствую, что
злость все еще во мне: когда на чужом поле я окружен болельщиками противника, судья
ничего нам, а все им, наши не играют, а тянут резину, Адамс ошибается, и тут к воротам
прорывается их центральный нападающий, а затем - со всех сторон дразнящий, ужасающий
вопль... Тогда я повторяю два из трех уроков, которые в каких-то отношениях достаточны, а
в каких-то нет.

Мужественность приобрела более точный, менее абстрактный смысл, чем
женственность. Многие склонны считать женственность качеством; но, согласно мнению
большого числа мужчин и женщин, мужественность - разделенный с другими набор
допущений и ценностей, которые мужчины могут принять или отвергнуть. Вы любите
футбол? В таком случае вы также любите духовную музыку, пиво, колотить людей, лапать
дам за груди и деньги. Предпочитаете регби или крикет? Значит, обожаете "Дайр Стрэйтс"
или Моцарта, вино, щипать дам за задницы и деньги. Macho, nein danke? Вывод: вы -
пацифист, вегетарианец, усердно не замечаете прелестей Мишель Пфайффер и считаете, что
только пустоголовые кретины слушают Лютера Вандросса.
Очень легко забыть, что мы можем выбирать и отсеивать. Теоретически человек
способен любить футбол, пиво и духовную музыку одновременно, но при этом питать
отвращение к лапанью дам за груди или щипанию за задницы (последние два увлечения вы
вольны, если угодно, расставить в обратном порядке); есть такие, кто восхищается Мьюрел
Спарк и Брайаном Робсоном. Интересно, что мужчины более склонны к перемешиванию
составляющих, чем женщины: одна моя коллега-феминистка буквально отказывалась верить,
что я болею за "Арсенал" - ее убеждение сформировалось после одного нашего разговора,
когда мы обсуждали дамский роман. Неужели я способен читать такую книгу и в то же
время таскаться на стадион? Скажите женщине, что любите футбол, и в ее глазах сразу
окажетесь в весьма посредственной категории мужского пола.
И тем не менее я должен признать, что моя злобная ярость во время игры с "Ковентри"
явилась логическим следствием того, что началось четырьмя годами ранее. В пятнадцать лет
я не мог выбирать и отсеивать и не понимал, что культура совсем не обязательно дискретна.
Если я шел на стадион, то считал, что обязан со всей возможной страстью размахивать
копьем. Вероятно, футбол, учитывая мою периодическую безотцовщину, давал отчасти шанс
наполнить пустую тележку в супермаркете мужественности, а я еще не умел определить, что
из товаров дрянь, а что стоит сохранить на будущее. Кидал в нее все, что видел - и ту самую
попавшуюся на глаза злую, слепую ярость.
Мне еще повезло (именно повезло, потому что моей заслуги тут никакой), что вскоре
наступило отвращение. Повезло главным образом в том, что женщины, о которых я мечтал, и
мужчины, с которым

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.