Жанр: Драма
Цвет надежд - зеленый
...мочь мне.
- Ты несправедлив.
- Он мне только мешает.
- Если ты имеешь в виду, что ему не по душе твои выступления, это верно.
- А что в них плохого? В Болстаде все прошло хорошо. Ты бы слышала, как мне
аплодировали!
Он не солгал. Там его действительно вначале встретили бурными аплодисментами. Но
лишь вначале. Навязчивость Пружины проявилась и в том, что Густафссон исполнял
только его песню. И ничего путного из этого не получилось - она пришлась по
вкусу нескольким дряхлым старикам. Молодежь привлекали более веселые мелодии.
Председатель клуба снабдил Густафссона песенником и попросил быть запевалой. Это
оказалось делом нетрудным, песни, были старые и хорошо ему известные. Публика
подпевала, оркестр играл в полную силу, и Густафссон легко справился со своей
задачей. После четвертой песни большинство собравшихся захотело танцевать.
- А это клуб с хорошими традициями, - сказал Густафссон.
И это тоже была правда. Болстадский клуб "Очко" раньше назывался "Клуб
одиннадцати". Это была футбольная команда, состоящая из молодых парней. Со
временем им надоело гонять мяч, но они продолжали собираться вместе - теперь уже
за каргами, отсюда и произошло новое название клуба. Название привилось, хотя
здесь играли и в преферанс, и в бридж, было отделение для женщин, молодежь
приходила потанцевать, а мальчишки - играть в футбол. Бесспорно, это был клуб с
самыми разнообразными интересами.
- Энергичные люди, - сказал про них Густафссон. - Но выложили нам три сотни, не
моргнув глазом. И сегодня будет столько же.
- Из которых половину получит Фредрикссон.
- Его ты не тронь. Без него и я ничего бы не получил.
Явился Пружина. Он был в отличном настроении и справился, готов ли "кумир". На
автобусе ехать полчаса, точно в восемь Густафссон под восторженные аплодисменты
должен появиться на эстраде.
- Не волнуйся, - сказал Густафссон. - Сейчас я буду готов. Правда, рубашка мне
не нравится. Красный цвет к лицу только девушкам.
- Красный и зеленый - дополнительные цвета, - заявил Пружина. - Ты ведь видел
светофоры?
- Я не светофор.
- Эка важность! Но ты зеленый. А зеленый значит - полный вперед! Поторапливайся.
С красной рубашкой в руках Густафссон скрылся в спальне. Пружина начал напевать
свою песню, отбивая такт по столу. После второго куплета он попытался завязать
беседу с Ингрид.
- Надеюсь, теперь вы довольны, хозяюшка? Не то что месяц назад?
- Теперь действительно все переменилось, - призналась она.
Пружина засвистел третий куплет. Мелодия то взмывала ввысь, то падала вниз.
"Совсем как в жизни", - подумал он.
- Никогда не надо отчаиваться. Каких-нибудь два месяца назад его выгнали с
последнего места работы, а сейчас он уже менеджер.
- Господин Фредрикссон, - прервала его размышления Ингрид. - Вы уверены, что все
это кончится добром?
- Добром? Неужели в этом можно сомневаться?
- Да это отличный бизнес, - уверил ее Пружина. - Разве вы не видите, как
Густафссон становится знаменитостью? Он еще будет звездой века. О нем будут
говорить, как о Рокфеллере, Повеле Рамеле и других знаменитостях.
- Вы меня не поняли, господин Фредрикссон. Мне хочется знать, какая от этого
польза?
- Какая польза в том, чтобы зарабатывать деньги? Да это вам любой коммерсант
объяснит! Польза? Чертовская польза, простите за выражение, хозяюшка. Деньги к
нам скоро потекут рекой, Я только тем и занят, что налаживаю связи... Правда,
устроители пока осторожничают, не дают окончательного ответа. Но дайте срок,
скоро им придется платить нам по двойной ставке!
- Но ведь это еще нельзя назвать бизнесом?
- Нет, это бизнес! Продать можно все, что угодно, только одно продать легко, а
другое - трудно. За примером далеко ходить не надо: я продавал эликсир для
волос... Сперва я продавал средство от моли и комаров - смесь керосина с
денатуратом, - но денег мне это не принесло. Тогда я смешал розовую эссенцию с
касторовым и миндальным маслом и назвал это эликсиром для волос против перхоти и
облысения... Эликсир для волос "Французское Домино" - вот как я назвал эту
смесь, она предназначалась и для мужчин и для женщин. Дело у меня шло - лучше
некуда.
- Жаль, что вы перестали этим заниматься, - вздохнула Ингрид.
- Видите ли, возникли неожиданные трудности; один дуралей взял да и облысел от
моего эликсира. Он обратился с жалобой в газету, там взяли "Домино" на анализ и
потом написали, что это снадобье не только огнеопасно, но и угрожает жизни. Это
уже была наглая ложь, я сам пользовался им раза два. Но люди испугались и
перестали его покупать. Однако вам, хозяюшка, бояться нечего. Густафссон не
опасен с любой стороны, ха-ха. От него одна только польза.
- Вы так меня и не поняли, господин Фредрикссон. Мне интересно, кто счастлив от
того, что ему приходится показывать себя за деньги? Будет ли Пер счастлив? И мы
тоже?
- Счастливы? Дайте ему набрать силу. По новой дороге, пока она не наезжена,
всегда трудно ездить. Густафссон как новая дорога. Ему нужно набраться опыта.
Газеты нам с ним не страшны. Его на анализ не отправят. У него цвет натуральный.
Не линяет.
- Это я знаю, - вздохнула Ингрид.
- И пресса нас поддерживает, - с воодушевлением продолжал Пружина. - Утром я
звонил в "Квелльсбладет", просил, чтобы они написали о его предстоящем
выступлении в Флеминге, Знаете, что они мне ответили? "Спасибо, - ответили
они. - Мы уже напечатали сегодня статью о господине Густафссоне". Как вам это
нравится? Мы еще попросить не успели, а они уже написали. Будто он король или
представитель высших кругов. А эту газету читают все. Видите, какой на него
спрос.
Ингрид охватило отчаяние. Она была в каком-то оцепенении, глаза у нее
затуманились, руки упали на колени. Пружина наблюдал за ней.
- Это вас так удивило, хозяюшка? Признаться, меня тоже. Я сам еще не читал, что
они там написали. Купил газету по пути к вам. Замечательная газета. Сейчас
принесу, она у меня в пальто.
Когда он вернулся в гостиную, Ингрид по-прежнему сидела, закрыв глаза и опустив
голову.
- Где же эта статья? - бормотал Пружина, листая страницу за страницей, - В
театральном отделе нет. На странице юмора - тоже. Может, в торговом разделе?
Где-то должна быть, они же мне твердо сказали, что материал помещен в
сегодняшнем номере. Поищите вы, хозяюшка.
Он протянул Ингрид газету. Она взяла ее усталым жестом, бросила взгляд на первую
страницу, перевернула ее и остолбенела:
- Да вот она!
- Действительно. Кто бы мог подумать! Сколько о нем накатали! Так пишут только о
премьер-министрах или крупных преступниках. Густафссон на верном пути. "Зеленый
Густафссон" - такой заголовок сразу бросается в глаза. Отличная газета. Ее все
читают.
И Пружина углубился в статью. Вдруг он вздрогнул. Открыл рот. Лицо его
вытянулось,
- Что за чертовщина! - воскликнул он.
23
То, что случилось с Густафссоном, многие знаменитости испытали на себе, когда
средства массовой информации запустили в них свои когти. Сперва вы -
знаменитость, звезда, светило. У вас все особенное - от чулок до прически, от
звуков, вылетающих из вашего горла, до пищи, которую вы поглощаете. Но со
временем известность оборачивается проклятием. В один прекрасный день с вас
срывают навешанные на вас покровы и вы остаетесь голым у всех на глазах.
Густафссон еще не знал об этом. Первый удар принял на себя его менеджер.
Стоит ли терзать поклонников Пружины подробным пересказом этой статьи?
Достаточно того, что он сам и еще несколько сотен тысяч человек прочитали ее. С
болью в сердце мы ограничимся тем, что приведем несколько выдержек:
"...Нельзя забывать, что это все-таки наказание... Попытка не оправдала себя...
Унизительно, когда используют слабый характер... Позорит правосудие... И грустно
и смешно... Долго думали, прежде чем решились это опубликовать... Своей попыткой
вылезти в национальные герои Густафссон сам приковал себя к позорному столбу..."
Пружина читал вполголоса, он выделил лишь слово "национальный герой". Ингрид
слышала не все. Но и того, что она слышала, было предостаточно. Она закрыла
руками лицо, словно ее ударили.
- О-о-о! - простонала она.
Пружина вскочил. Скомкал газету. Он заикался:
- П-позор, пишут они. А ли-лишать человека хлеба насущного - не позор? А мой
вклад как менеджера? Кто мне за это заплатит? Я подам на них в суд! Точно.
Завтра же поговорю с адвокатом. У меня есть один знакомый крючкотвор, он просто
ухватится за это дело.
Ингрид сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, Раньше она была, как в тумане.
Теперь туман рассеялся. Она была тверда и решительна.
- Ни в какой суд вы не подадите! Слышите? Мало вам того, что случилось? Мало вы
причинили нам горя?
- Я? - Пружина был оскорблен до глубины души. - Это я написал, да? Грязная
стряпня! Это не журналисты, а гангстеры! - Неожиданно его охватило ледяное
спокойствие. - Густафссон не должен об этом знать.
- Нет, должен!
- Только по сейчас, хозяюшка. Это повредит его карьере. Понимаете, его раздавит.
Нокаутирует. А менеджер должен перечь своих подопечных. У нас контракт.
Нарушение контракта стоит больших денег. Он обязанвыступать. Ни слова о статье.
- Это не годится, так нельзя...
Но Пружина уже снова был хозяином положения:
- Эта газетенка не пользуется никаким авторитетом. Утренние газеты разнесут ее,
они всегда так делают. У них это называется дебатами. А кроме того, газету
купил я, и вас, хозяюшка, не касается, что в ней написано. Не теряйте
хладнокровия. Эту газету никто не воспринимает всерьез. Пожалуйста, молчите!
- Я не могумолчать! Не могуотпустить его после всего этого!
Пружина схватил Ингрид под руку и силой вывел в переднюю.
- А вы уйдите из дома. Скажете, что вам что-нибудь понадобилось.
- Это верно. Я должна привести дедушку. Она ушла, и Пружина успел вернуться в
гостиную, прежде чем дверь спальни распахнулась и на пороге показался
Густафссон.
- Кто ушел? - спросил он. - Ингрид? Куда это она так заторопилась?
- За кем-то пошла. Кажется, за стариком.
- А почему вдруг такая спешка? Просто она меня избегает. Меня теперь все
избегают.
- Глупости. Тебя все очень любят. Вспомни, как тебя принимает публика. Люди
скоро будут штурмовать эстраду.
- Люди? Люди говорят, что я не в своем уме.
Пружина заподозрил что-то неладное. Неужели выступила еще какая-нибудь газета?
Он попытался отбросить эту мысль.
- Все хотят тебя видеть, - повторил он.
Но Густафссон был настроен мрачно.
- Как-то мне довелось читать о теленке, которого все хотели увидеть, - сказал
он. - Потому что у него было две головы. Он был не такой, как все. Ненормальный.
Вот и я тоже...
В отчаянии он сжал руки. Потряс ими, потом расцепил у самых глаз. И вдруг замер.
Он стоял неподвижно, как статуя, и не спускал глаз со своих ладоней.
Пружина испуганно следил за ним.
Казалось, жизнь медленно возвращается к Гус-тафссону. Неверными шагами он
подошел к настольной лампе, зажег ее и поднес руки к свету.
Пружина встревожился. Неужели Густафссон и впрямь потерял рассудок?
- Что с тобой - в страхе спросил он.
- Цвет... Зеленый цвет...
- Что с ним?
- Он побледнел. Они стали почти белые, мои руки...
- Это невозможно! Ты ошибаешься.
Но Густафссон не ошибался. Зеленый цвет действительно начал бледнеть. Он уже
совсем исчез с пальцев, да и ладони заметно посветлели.
- Но лицо у тебя, слава богу, еще зеленое, - сказал Пружина. - А для выступления
можно надеть перчатки.
- Может, я уже становлюсь белым? Часа два назад, сразу после обеда, я обратил
внимание на свои руки, они показались мне необычными, но я боялся этому верить.
Интересно, как я сейчас выгляжу?
Он вышел в переднюю, где висело большое зеркало, и направил свет себе на шею,
щеки и подбородок.
- Пружина! - закричал он. - Пружина! Зелень исчезает! Я становлюсь белым!
"Это невозможно, - думал Пружина. - Этого нельзя допускать". Воздушные замки
Пружины заколебались и растаяли. Но он уже знал, кого надо винить.
- И это называется врач! Жалкий знахарь, обманщик! Кто обещал, что ты будешь
зеленым целый год? Знаешь, как это называется? Продажа товара по фальшивой
декларации! Он нам за это ответит!
- Слава богу!
- Его надо привлечь к ответственности, этого шарлатана. Он должен заплатить нам
за нанесенный ущерб. Его надо упрятать за решетку... Да, да. Пусть там и ему
вколют его же зелье, тогда я смогу быть одновременно менеджером вас обоих.
Это был юмор висельника. Но Густафссон не испытывал желания утешать приятеля.
- Не городи чушь! Впрочем, это единственное на что ты способен.
- Ладно, поторапливайся. Нам пора. Возьмем такси. Твое выступление будет первым,
это я беру на себя, скажу, что мы торопимся еще в одно место.
- Я выступать не буду. Позвони и предупреди их.
- Отказаться? Когда публика ждет? А что я им скажу?
- Все как есть. Скажи, что больше выступлений не будет.
Пружина так и взвился:
- Прекрасно! Хороша благодарность за все мои труды и старания, за письма,
телефонные звонки и переговоры! Молодец! Но помни: если ты отказываешься
выступать, это нарушение контракта.
- Я не виноват, что перестал быть зеленым. Могу сам позвонить, если ты не
хочешь. Но выступать я больше не буду.
Пружина лихорадочно размышлял. И вдруг перед ним забрезжил луч надежды, в
разбушевавшемся океане он увидел спасительную соломинку.
- Пусть так, - сказал он. - А что ты намерен делать дальше?
- Теперь я могу работать где угодно.
- Ты так думаешь? Какая наивность! У тебя еще не кончился срок наказания. Тебе
предстояло быть зеленым целый год, а прошло всего ничего. Значит, опять
вернешься в камеру. И просидишь свои положенные полтора года! Восемнадцать
месяцев, не считая одного, который уже прошел.
Густафссон испугался. Об этом он не подумал. Но ведь он не виноват в том, что
случилось? Неужели его опять упрячут в тюрьму? Мысль об этом была ему
невыносима.
А Пружина уже вошел в свою прежнюю роль:
- Я все улажу. Можешь на меня положиться. Я знаю одного парикмахера, у него
можно достать грим. Живет неподалеку. Сейчас я к нему сбегаю. Только смотри,
никому ни слова. Ни слова...
Он бросился к двери. Скатился по лестнице и понесся по улице как испуганная
собачонка.
На мгновение Густафссон испытал ни с чем не сравнимую радость. Он подумал, что
его наказание кончено. Но утешение оказалось призрачным. Он перестал понимать
что-либо.
Он тщательно осмотрел свои руки, разделся, осмотрел живот и бедра, стал перед
зеркалом с маленьким зеркальцем в руках, чтобы увидеть спину. Никакого сомнения.
Зеленый цвет по всему телу начал бледнеть.
Хлопнула входная дверь. Это пришли дедушка и Ингрид. Густафссон быстро погасил
верхний свет и забился в темный угол.
Увидев, что он дома, Ингрид удивилась.
- Ты еще не уехал?
- Да... Пружина куда-то пошел. Он сейчас вернется.
- Это несчастье никуда от нас не денется, - с горечью сказала Ингрид.
- Несчастье далеко не ходит, - заметил дедушка.
Он явно был не в своей тарелке и не мог, как обычно, найти подходящую случаю
поговорку. Ингрид хотелось что-то сказать Густафссону, так же как и ему ей, но
оба молчали, не зная, с чего начать.
- Пер, - сказала она наконец. - Пусть твое сегодняшнее выступление будет
последним., Хорошо?
- Почему?
- Потому что я прошу тебя об этом.
- Хотел бы. Но не могу. Почему вы не можете оставить меня в покое?
Ингрид обиделась.
- Сделай одолжение! Я обещала угостить дедушку бутербродами. Мы пойдем на кухню.
Дедушка засеменил за ней. По дороге ему пришла на ум поговорка:
- Продолжай делать по-своему. Но помни: кто много зарабатывает, у того жестокий
хозяин.
Густафссон не нашелся, что ответить. К тому же позвонили в дверь. Пришел Пружина
с коробкой под мышкой.
- Вот, гляди. Тут одна зелень. Этот тон женщины кладут себе на веки. Мы
опустошили весь его запас.
Густафссон колебался. По его мнению, эта затея у них не пройдет. Но Пружина был
исполнен энтузиазма. Он уже хотел приступить к делу, как в дверь снова
позвонили. Это был доктор Верелиус, который хотел повидать Густафссона.
- Густафссон сегодня занят, - заявил Пружина. - У нас вечером выступление.
- Да, я слышал об этом. И мне это не нравится.
- Ваше дело. Нас это не касается.
Прежде доктор Верелиус избегал открытого столкновения с этим нахальным типом. Но
сейчас он не собирался молчать.
- Послушайте, уважаемый, - сказал он. - В данном случае мое желание играет
первостепенную роль. Не забывайте: Густафссон находится под моим наблюдением,
потому что я его врач.
- А я его менеджер и как таковой контролирую все его дела.
- Мой контроль касается действия красящего вещества.
Пружина не мог удержаться, чтобы не осадить этого наглого докторшнку.
- Красящее вещество? Дерьмо, а не красящее вещество! - выпалил он, ткнув пальцем
в Густафссона, но тут же опомнился. - Он... Да он с каждым днем становится все
зеленее и зеленее. Из-за, этого вам нечего беспокоиться.
Густафссон хотел выйти на свет. Пружина быстро толкнул его обратно:
- Сядь!
Доктор объяснил, что должен каждую неделю хотя бы. бегло осматривать
Густафссона. По мнению Пружины, в таком осмотре не было никакой необходимости.
- Густафссон выступает на эстраде с песнями. Тысячи людей видят, что он зеленый,
как лягушка. А сейчас, доктор, извините, у нас, к сожалению, нет больше времени.
Если хотите осмотреть Густафссона, приходите, когда это будет удобно нам.
- К удивлению, доктор Верелиус сдался перед их доводами.
- Ну что ж, не буду мешать, приду в другое время.
Пружина сразу успокоился. Пусть доктор не тревожится. Он самолично следит за
Густафссоном, как заботливая мать за своим ребенком.
С этими словами он закрыл за доктором дверь, вытащил коробку с гримом, достал
карандашик и стал пробовать грим на себе, не прерывая разговора с Густафссоном:
- Тебе следует остерегаться этого доктора. Самое лучшее - сменить квартиру.
Переезжай-ка в другой конец города, пусть тогда рыщет да ищет, а мы тем временем
будем разъезжать с выступлениями.
- Как же я буду выступать, если с меня сойдет краска?
- Будешь гримироваться! Взгляни на меня. Как я тебе нравлюсь? - Он повернулся к
Густафссону. - Видишь, мы с тобой словно близнецы!
Густафссон отшатнулся:
- О черт!.. Неужели я так выгляжу?
- Конечно! - уверил его Пружина. И снова раздался звонок в дверь.
Открыла Ингрид. Вошедший был ей незнаком. Зато Пружина, выглянувший в переднюю,
сразу узнал его. Это был журналист. Тот, что ходил в берете. Берет поклонился
Ингрид. Назвал свою фамилию. Ему хотелось бы видеть господина Густаф...
Он не закончил.
- А, вот и он сам! Что с вами, господин Густафссон? По-моему, вы были гораздо
выше.
- Я не Густафссон, - отрезал Пружина. - Густафссон в гостиной.
- Да, да, теперь вижу, - сказал Берет. - Я вас узнал. Вы тоже стали зеленым? А
вы в чем провинились?
- Ни в чем. Меня в тюрьму не сажали. - Пружина был оскорблен. - Просто решил
загримироваться. Зеленый цвет теперь в моде.
- Ясно.
- Хочу поддержать Густафссона, - прибавил Пружина. - А то ему как-то одиноко.
Теперь мы с ним зеленые на пару.
- Да, да. После последней истории это, наверно, необходимо.
Ингрид молчала. Она не понимала, что происходит. Пружина гримируется, Пер
прячется в тень. Доктора отсылают прочь. А теперь, в придачу ко всему, в дом
является журналист.
Нужно разобраться, в чем дело. А для этого необходим свет поярче. Ингрид
щелкнула выключателем, и гостиную залил яркий свет.
- Про какую это историю вы толкуете?
- Про ту, о которой напечатано в сегодняшнем номере "Квеллъсбладет", - объяснил
Берет.
- А что там такое? - полюбопытствовал Густафссон.
- Да ничего особенного, - испуганно вмешался Пружина. - Пустяки. Небольшая
реклама. Мы лично так к этому отнеслись, господин редактор. А теперь нам пора,
господина Густафссона ждут. Он у нас нарасхват. Все хотят его видеть,
ангажементов полно. От некоторых приходится даже отказываться. Напишите об этом
в своей газете! - Он хотел улизнуть вместе с Густафссоном, но Берет загородил им
дорогу.
- Может, господин Густафссон сам что-нибудь скажет?
- А что вас интересует? - Густафссон остановился.
- Например, ваше мнение о такой форме наказания. Что вы об этом думаете?
- Что я об этом думаю? - Густафссон опустил глаза в землю. - Что думаю? Могу
рассказать, о чем я думаю по ночам. Другие могут укрыться за стенами, думаю я, А
я этого не могу. Другие могут бежать. А я не могу. Другие могут перелезть через
ограду и переплыть рвы с водой. А я не могу. Разве можно убежать от самого себя?
Скажите, можно?
Он глубоко вздохнул и продолжал:
- Зеленый цвет всюду преследует меня. Так зачем мне его скрывать? Почему не
крикнуть: смотрите! Смотрите все, какой я зеленый! Пожалуйста, смотрите все...
но извольте за это платить!
Тут Пружина не выдержал:
- Правильно, Густафссон! Пусть платят. А теперь идем.
И он потащил Густафссона за собой, сперва вниз по лестнице, а потом на стоянку
такси. Берет спрятал блокнот.
- Я и не подозревал, что ваш муж принимает все так близко к сердцу.
- А между тем это так, - сказала Ингрид. - Для него это очень трудное время.
- Не огорчайтесь, оно скоро пройдет, - утешил ее Берет. - Осталось каких-нибудь
десять или одиннадцать месяцев.
- Одиннадцать месяцев - это вечность.
- Последний вопрос. Он знал, что напечатано в сегодняшней "Квелльсбладет"?
- Нет. - Увидев насмешку в глазах журналиста, Ингрид поспешно добавила: -
Поверьте мне, господин редактор, я тут ни при чем. Это господин Фредрикссон не
разрешил мне показать ему газету.
- Фредрикссон? Ах, это тот, который зовет себя Пружиной? Ясно, ясно. С этим
типом мы еще когда-нибудь столкнемся.
"Только бы они больше ничего не писали про нас", - подумала Ингрид, закрывая за
ним дверь.
Память, она как уж, который прячется под камнем. Листаешь однажды подшивку газет
двадцатилетней давности и вдруг тебе на глаза попадается статья о капитане
Карлсене. Многие ли теперь помнят о нем?
А ведь в те времена он был у всех на уме. В Атлантике его корабль попал в шторм,
на судно обрушились громадные водяные валы. Они буквально раскололи корабль
пополам. Команда спустилась в шлюпки, все, кроме капитана Карлсена. Он не
пожелал сдаться. За ним наблюдали с самолетов-разведчиков, его борьбу за свою
жизнь и за жизнь своего корабля показывали в кинохрониках и фотомонтажах. У
капитана была возможность спастись па других судах, но он не сдался. Он
оставался на борту до тех пор, пока корабль не отбуксировали в порт. Карлсен
совершил подвиг, и весь мир приветствовал его. Потом этот случай послужил
сюжетом для фильма. Судьбе было угодно, чтобы именно эту картину показывали в
кинотеатре повторного фильма в тот вечер, когда Уве и Грета ушли из дома.
Вернувшись домой, они рассказали дедушке про фильм, и, как ни странно, дедушка
вспомнил капитана Карлсена. Но фильм он не смотрел. Дедушка вообще не ходил в
кино.
- А потому не хожу, - сказал он, - что там видишь людей, которым живется, хуже,
чем тебе, и переживаешь за них. Или тех, которым живется лучше, и ты им
завидуешь. Самое милое дело довольствоваться тем, что имеешь, и, если имеешь
немного, довольствуйся малым. Бог посылает смерть, а черт наследников. Поэтому
лучше, если после тебя ничего не останется.
Выслушав эту премудрость, дети разошлись по своим комнатам и легли спать.
Дедушка собрался было домой, когда входная дверь вдруг распахнулась и в переднюю
ворвался Густафссон.
- Слава богу! Наконец-то я дома! А тебе здесь делать нечего! - прикрикнул он на
Пружину, который следовал за ним по пятам.
- Но мне необходимо с тобой поговорить, - взмолился тот.
- Еще поговорить? Да ты всю дорогу только и делал, что говорил! Мне осточертела
твоя болтовня.
- Катись-ка ты к черту!
- Да, да, - услужливо поддакивал Пружина. - Только успокойся, пожалуйста. Еще
раз добрый вечер, сударыня. - Он поклонился вышедшей в переднюю Ингрид.
- Пер? Ты уже вернулся? А я ждала тебя только через час.
- Ждала или не ждала, но я уже здесь. Как это может быть, ни прискорбно. Публика
не пожелала меня слушать.
Он тяжело опустился на стул. Даже дедушка полюбопытствовал, выступал ли Пер.
- Представь себе, не выступал. Пришлось убираться подобру-поздорову. Они даже не
пожелали меня видеть.
- Не слушайте его, - вмешался Пружина. - Публика хотела его видеть. Они подняли
шум, когда узнали, что он выступать не будет. Это все распорядители.
- Наверно, в этом виновата статья в газете? Эти слова невольно вырвались у
Ингрид, прежде чем она успела подумать.
Густафссон медленно повернулся к ней.
- Так ты тоже знала о статье? И ничего мне не сказала? Ты с ним заодно...
Пружина тут же начал оправдываться:
- Успокойся, прошу тебя, успокойся. Не говорили ради твоего же блага. Чего
человек не знает, из-за того и не расстраивается.
- Не расстраивается? Да такая статья кого угодно убьет наповал!
Пружина засмеялся деланным смехом.
- Никого она не убьет. Если б газетные статьи могли убивать, в мире не осталось
бы ни одной знаменитости. Скажешь, мы с тобой даром съездили сегодня? Скажешь, я
не вырвал у них твои триста крон, хотя ты и не пел?
- Из которых ты заберешь себе половину!
- Как положено. Неужели ты решил все бросить?
- Хватит болтать чепуху!
- Ты не должен сдаваться, Вспомни капитана Карлсена. Он оставался один среди
бушующего океана, весь мир считал, что ему крышка. Но он не сдался. И вот жив -
здоров, пишет толстенные книги и здоровается с королем за ручку... А теперь я -
все равно что капитан Карлсен, а ты - тонущий корабль. Разве я могу бросить
тонущее судно? Не на того напали. Я доставлю тебя в порт, меня не испугают волны
и шхеры. Я уже договорился с танцевальной площадкой в Кнепперюде, ты выступаешь
у них в следующую субботу...
- Договорился? Вот и поезжай к ним сам со своим гримом и дери там глотку, если
угодно. А с меня хватит.
Пружина промолчал. Густафссон повернулся к
жене.
- Ингрид, - сказал он тихо. - Подойди сюда и посмотри на меня. Нет, поближе.
Гляди.
Он протянул руки к настольной лампе. Ингрид посмотрела на них и глубоко
вздохнула:
- Пер! Не может быть!
Закладка в соц.сетях
