Жанр: Драма
Утерянный Горизонт
... прибыли в ламазери. "Как видите, мы по праву
движемся в ногу со временем," прокомментировал он.
"Существуют люди, которые вряд ли согласятся с Вами," с улыбкой ответил
Кануэй. "Довольно большое чисто событий случилось в мире с прошлого года, к
Вашему ведому."
"Ничего важного, мой дорогой господин, что могло быть предсказано в
1920 или быть лучше понято в 1940."
"В таком случае Вы не интересуетесь последними проявлениями мирового
кризиса?"
"Мне должно быть это глубоко интересно - в определенное время."
"Вы знаете, Чанг, мне кажется, я начинаю понимать Вас. Вы по-другому
устроены, вот в чем дело. Время для Вас значит меньше чем для других людей.
Если бы я был в Лондоне, то не думаю всегда бы горел желанием увидеть
свежую, последнего часа газету, Вы же в Шангри-Ла с подобным интересом
относитесь к чему-нибудь годичной давности. Оба взгляда мне кажутся вполне
приемлемыми. Между прочим, как много прошло с тех пор, как у Вас в последний
раз были посетители?"
"К сожалению, господин Кануэй, этого я не могу Вам сказать."
Что было обычным концом беседы, и Кануэй находил его менее
раздражительным нежели противный тому феномен от которого в свое время он
прилично настрадался — разговор, что при всех возможных попытках, никогда,
казалось, не подойдет к концу. По мере того как их встречи преумножались,
Чанг нравился ему все больше, однако он не мог избавиться от удивления, как
немного из персонала ламазери было им встречено; даже если считать, что сами
ламы были недостижимы, неужели кроме Чанга не было других кандидатов?
Конечно, была крошечная Манчжу. Он иногда видел ее посещая музыкальную
комнату; но она не знала английского, а он все еще не хотел раскрывать свой
китайский. Он так и не мог точно уяснить играла ли она ради самого
удовольствия, или была в какой-то мере ученицей. Ее игра, как и конечно, все
ее поведение, была в исключительной мере формальной, и выбор падал на более
образцовые композиции — Бах, Корелли, Скарлатти, и временами Моцарт. Она
предпочитала клавикорды пианино, но когда Кануэй проходил к последнему,
слушала с мрачным и почти должным пониманием. О чем она думала понять было
невозможно; сложно даже было определить ее возраст. Он бы подверг сомнениям
то, что ей было за тридцать или до тринадцати; и все же, в странном роде,
такое явное различие полностью не могло исключить ни одного ни другого.
Мэллинсон, время от времени приходивший послушать музыку по той
причине, что не находил лучшего занятия, считал ее весьма озадачивающим
явлением. "Я не могу понять, что она здесь делает," неоднократно говорил он
Кануэйю. "Весь этот ламаитский вопрос еще ничего для пожилых людей вроде
Чанга, но что в нем может привлечь юную девушку? Интересно, сколько она уже
здесь?"
"Мне тоже это интересно, но эта одна из тех вещей, о которых нам вряд
ли расскажут."
"Ты думаешь ей нравится здесь?"
"Я должен сказать, что она не подает виду того, что ей не нравится."
"На этот счет, она не подает виду наличия каких-нибудь чувств вообще.
Она скорее маленькая игрушка слоновой кости, чем человеческое существо."
"Так или иначе, прелестная вещь."
"В опреледенных пределах."
Кануэй заулыбался. "А пределы эти расходятся далеко, Мэллинсон, если
начнешь о них думать. После всего, кукла имеет хорошие манеры, прекрасный
вкус в одежде, привлекательную внешность, милое обращение с клавикордами, и
не движется по комнате как если бы она была хокейным игроком. Западная
Европа, насколько я помню, имеет исключительное количество женского пола с
отсутствием этих качеств."
"Ты ужасный циник относительно женщин, Кануэй."
Кануэй привык к обвинению. В сущности, он не имел слишком много опыта в
отношениях с противоположным полом, и во времена случайных отпусков на
Индийских станциях приобрести репутацию циника было так же легко как и любую
другую. На самом деле существовало несколько женщин с которыми у него были
восхитительные отношения, и сделай он предложение, любая из них с
удовольствием вышла бы за него замуж — но предложения он не делал. Один раз
он чуть было не дошел до сообщения в Morning Post, но она не хотела жить в
Пекине, а он - в Танбридж Уэллс, общее нежелание от которого избавиться
оказалось невозможным. И к сегодняшнему дню весь его опыт с женщинами
сводился к тому что был пробный, прерывистый и немного неубедительный. Но
после всего, циником он не был.
Смеясь, он ответил: "Мне тридцать семь — тебе двадцать четыре. К этому
все и сводится."
После паузы Мэллинсон внезапно спросил: "О, а как ты думаешь, сколько
лет Чангу?"
"Сколько угодно," легко ответил Кануэй, "между сорока девятью и сто
сорока девятью."
Подобный ответ, однако, заслуживал меньше доверия нежели то многое
другое, что таки было доступно новоприбывшим. Тот факт, что временами их
любопытство удовлетворено не было приводил к тому, что весьма обширное
количество информации, которое Чанг всегда был готов выложить, оставалось
неясным. К примеру, не существовало никаких секретов насчет обычаев и
привычек населения долины, и Кануэй, которому было интересно, из своих бесед
мог бы выработать тезис весьма полезного уровня. Как изучающий отношения, он
особенно любопытствовал каким образом происходило управление населением
долины; в процессе исследования выяснилось, что, скорее всего, это была
свободная и эластичная автократия оперируемая ламазери с почти беззаботной
благожелательностью. Бесспорно, успех этот был прочен, что доказывал каждый
шаг в этот рай изобилия. Кануэй был озадачен основным базисом порядка и
законов; походило но то, что ни полиции ни солдат не существовало, однако
для неисправимых должно же было быть некое обеспечение? Чанг ответил, что
преступления были крайне редки, отчасти потому, что преступлением считались
только серьезные вещи, и частично по той причине, что каждый довольствовался
обилием всего, что бы он мог пожелать в разумных пределах. Служащие
монастыря имели власть прибегнуть к последнему срудству - изгнанию
нарушителя за пределы долины; однако, это рассматривалось как крайнее и
ужасное наказание, и имело место только в очень редких случаях. Главным же
фактором управления Синей Луны, продолжал Чанг, было внедрение хороших
манер, которые способствовали пониманию того, что определенные вещи были "не
совершенны," и что совершая их люди теряли касту. "Вы, англичане, внедряете
подобные чувства в своих общеобразовательных школах," говорил Чанг, "однако,
боюсь, по отношению не к тем же самым вещам. Обитатели нашей долины, к
примеру, полагают "не совершенным" быть негостеприимным к незнакомцам,
обсуждать с раздражением или стремиться к первенству над другими. Та идея
удовольствия, которую ваши английские директора школ зовут мимической войной
на игрушечном поле боя, показалась бы им абсолютно варварской — целиком и
полностью распущенное возбуждение низких инстинктов."
Кануэй спросил возникали ли когда-либо диспуты насчет женщин.
"Весьма редко, так как взять женщину, которую желает другой мужчина, не
посчиталось бы хорошей манерой."
"Предположим, кто-нибудь желал бы ее так сильно, что наплевал бы было
то хорошей манерой или нет?"
"В таком случае, мой дорогой господин, хорошей манерой было бы другому
мужчине разрешить ему владеть ею, и так же со стороны женщины быть равно
согласной. Вы бы удивились, Кануэй, насколько приминение вокруг небольшой
вежливости помагает загладить такие проблемы."
Конечно, во время посещений долины Кануэй почувствовал дух добродушия и
довольства, который ему нравился еще и потому, что он знал, что искусство
управления из всех искусств было самым далеким от идеального. Однако, когда
он выпустил похвальное замечание, Чанг ответил: "Ах, видите ли, мы верим,
что для безупречного управления необходимо избегать слишком большого
властвования."
"И при этом вы не имеете никакого демократического механизма --
голосования и всего прочего?"
"О, нет конечно. Наши люди были бы весьма шокированы доведись им
заявить, что одна политика полностью справедлива, а другая полностью
несправедлива."
Кануэй заулыбался. Взгляд показался ему любопытно симпатичным.
В это время Мисс Бринклоу извлекала своеобразное удовлетворение от
изучения Тибетского, Мэллинсон ходил в раздражении и ворчал, а Барнард
оставался таким же невозмутимым, что само по себе было удивительным, буть то
его настоящее состояние или симулированное.
"Сказать по правде," сказал однажды Мэллинсон, "его веселость начинает
действовать мне на нервы. Я могу понять попытки не распустить нюни, но эти
постоянные его шуточки раздражают. Не наблюдай мы за ним, он был бы душой и
жизнью вечера."
Кануэй тоже пару раз удивлялся той легкости с которой американец
умудрился устроиться. Он ответил: "Разве это скорей не везение для нас, что
он действительно воспринимает все так хорошо?"
"Лично я считаю это до чертиков странным. Что ты о нем знаешь, Кануэй?
Я имею в виду кто он такой, и все остальное."
"Не больше твоего. Я так понял, что прибыл он из Персии и,
предполагалось, должен был заниматься нефтяной разведкой. Это в его манере
воспринимать все легко — когда была организована воздушная эвакуация я
намучился чтобы убедить его отправиться с нами вообще. Он согласился только
тогда, когда я сказал ему, что Американский пасспорт не остановит пулю."
"Кстати сказать, ты когда-нибудь видел его пасспорт?"
"Скорей всего, да, но я этого не помню. А что?"
Мэллинсон рассмеялся. "Боюсь, ты посчитаешь, что я вмешиваюсь не в свои
дела. Да и почему я не должен, в самом деле? Два месяца в этом месте должны
раскрыть все наши секреты, если они есть. Зная тебя, я скажу, что это была
обычная случайность, по тому как все случилось, и я, конечно, никому не
прокинул ни слова. Я не думал, что даже тебе скажу, но раз мы уж начали об
этом, то я думаю, что могу."
"Да конечно, но мне бы хотелось знать о чем ты говоришь."
"Всего лишь вот что. Барнард путешествовал по поддельному пасспорту, и
он вообще никакой ни Барнард."
У Кануэйя брови поползли вверх в интересе который намного пересиливал
беспокойство. Барнард ему нравился, если говорить о том, что человек этот
вообще возбуждал в нем какие-нибудь эмоции; однако переживать о том, кто он
был или не был в действительности, было для него невозможным. Он сказал: "В
таком случае, кто он по-твоему?"
"Он — Чалмерс Брайант."
"Черта с два! Откуда бы знаешь?"
"Он обронил записную книжку сегодня утром, а Чанг нашел ее и отдал мне,
думая что она моя. Я не мог не заметить, что ее распирало от газетных
вырезок — некоторые из них выпали когда я держал ее в руках, и признаюсь, я
взглянул на них. После всего, газетные вырезки не являются личными, или не
должны быть таковыми. Они все были о Брайанте и его розысках, и в одной из
них была фотография, которая выглядела абсолютно как Барнард только без
усов."
"Ты самому Барнарду сказал о своем открытии?"
"Нет, я просто отдал ему его имущество безо всяких слов."
"То есть все это держится на твоем опознании газетной фотографии?"
"Ну, да, к настоящему моменту."
"Я не думаю, что беспокоился бы делать обвинение на этом. Конечно,
может быть ты и прав, я не говорю, что исключается возможность того, что он
- Брайант. И если так и есть, то это хорошо объясняет его удовольствие от
пребывания здесь — вряд ли он нашел бы лучшее место для укрытия."
Мэллинсон казался слегка разочарованным таким небрежным восприятием
сенсационной для него новости. "Ну, и что ты же собираешься теперь делать?"
он спросил.
Кануэй подумал секунду и затем ответил: "У меня нет особой идеи. Скорей
всего, ничего абсолютно. В любом случае, что можно сделать?"
"Но только представь себе — если человек этот и есть Брайант -"
"Мой дорогой Мэллинсон, если бы человек этот был Ниро, в настоящее
время это не имело бы никакого для нас значения! Святой или жулик, на
протяжении того как мы здесь, наша задача - извлечь все возможное из
компании друг друга, и становясь в позу, я не думаю мы каким-то образом
поможем ситуации. Если бы я подозревал о том, кто он такой, в Баскуле, то,
конечно же, постарался бы связаться с Дели — это бы было всего лишь
гражданской обязанностью. Но сейчас я могу претедовать на то, что я вне
служебных обязанностей."
"Не кажется ли тебе, что ты смотришь на это сквозь пальцы?"
"До той поры пока это имеет смысл, меня это не волнует."
"То есть твой мне совет - забыть о том, что я обнаружил, я так
понимаю?"
"Забыть об этом ты наверняка не сумеешь, но что я действительно думаю,
что мы оба могли бы попридержать этот разовор между нами. Не из попечения о
Барнарде или Брайанте или кем бы он ни был, но для того, чтобы сохранить
себя от напасти угодить в неприятную ситуацию по возвращению."
"Ты говоришь, мы должны упустить его?"
"Разреши мне представить вопрос в другом виде и сказать, что мы должны
оставить удовольствие поймать его для кого-нибудь другого. После того как ты
несколько месяцев прожил общаясь с человеком, мне кажется, немного ни к
месту идти за наручниками."
"Я не могу с тобой согласиться. Человек этот ни кто иной как вор
большого масштаба — я знаю множество людей которые через него потеряли
деньги."
Кануэй пожал плечами. Он восхищался черно-белым кодексом Мэллинсона;
этика общеобразовательных школ могла быть грубой, но по меньшей мере, в ней
была справедливость. Если человек преступил закон, обезанностью каждого
являлось сдать его правосудию — всегда упираясь на то, что это была та
разновидность закона, нарушать которую было запрещено. И закон касающийся
чеков и акций и баланса решающим образом являлся таковым. Брайант нарушил
его, и хотя Кануэй не особо интересовался делом, у него создалось
впечатление, что случай был весьма серьезный. Все, что он знал, заключалось
в том, что падение гиганской компании Брайанта в Нью Йорке принесло около
ста миллионов долларов потери — рекордное банкротство даже в мире самих
рекордов. Тем или иным образом (Кануэй не был финансовым экспертом) Брайант
выкидывал фокусы на Уолл Стрит, и в результате вышел ордер на его арест; его
бегство в Европу, и выдача ордеров против него в полдюжине стран.
В конце концов Кануэй сказал: "Что ж, если ты воспользуешься моим
советом, то ничего об этом не скажешь — ни ради него, а ради нас. Конечно,
ты можешь тешиться своим открытием, не забывая, однако, о той возможности,
что, может быть, это совсем не он."
Однако это был он, и разоблачение наступило в тот же вечер после ужина.
Чанг оставил их; Мисс Бринклоу вернулось к своей Тибетской грамматике; трое
мужчин изгнанников столкнулись лицом к лицу за кофе и сигарами. Если бы не
такт и любезность китайца, разговор за ужином мог бы угаснуть более чем один
раз, и сейчас, за его отсутствием последовала весьма тяжелая тишина. Барнард
в первый раз обходился без шуток. Было свыше возможностей Мэллинсона
относиться к американцу так, как если бы ничего не случилось, и Кануэй
осознавал это с ясностью, так же как и то, что Барнард был в четкой
уверенности над тем, что что-то имело место.
Внезапно американец выбросил свою сигару. "Я думаю, вы все знаете кто я
такой," сказал он.
Мэллинсон покрылся краской как девушка, когда Кануэй ответил в том же
тихом тоне: "Да, мы с Мэллинсоном считаем что да."
"Как по-дурацки беспечно с моей стороны оставлять эти вырезки валяться
вокруг."
"Временами мы все впадаем в беспечность."
"Да, Вы, однако, довольно спокойны по этому поводу, это уже что-то."
Снова последовала тишина, которую наконец, прервал резкий голос Мисс
Бринклоу: "Я уверена, что не знаю кто Вы такой, господин Барнард, хотя
должна признаться в своей догадке над тем, что путешествуете Вы инкогнито."
Все посмотрили на нее вопросительно, она продолжила: "Я помню, когда
господин Кануэй сказал, что наши имена будут напечатаны в газетах, Вы
сказали что это Вас не затрагивает. Тогда я и подумала, что Барнард,
наверное, Ваше ненастоящее имя."
Зажигая новую сигару, обвиняемый выдал медленную улыбку. "Мадам," в
конце концов сказал он, "Вы не только явились умным следователем, но и дали
поистине вежливое название моему настоящему положению, я путешествую
инкогнито. Вы так сказали, и Вы совершенно правы. Что же до вас, ребята, то
в каком-то смысле мне и не жаль, что вы меня обнаружили. До той поры, пока
ни один из вас не имел подозрения, все могло бы быть совсем неплохо, но
сейчас, считаясь с тем, в какой мы все переделке, смотреть на вас сверху
вниз покажется не слишком добрососедским. Вы были так чертовски милы ко мне,
что мне не хочется делать много шума. К лучшему или худшему, но скорей
всего, нам всем предстоит быть вместе в течении небольшого отрывка времени в
будущем, и только от нас зависит помочь друг другу так, как мы только
сможем. А насчет того, что случится потом, пусть это утряхивается само по
себе, я так полагаю."
Все это показалось Кануэйю настолько благоразумным, что он глянул на
Барнарда с значительно возросшим интересом, и даже — не смотря на то, что в
данный момент это было ни к месту — с тенью искренной признательности. Было
любопытным представить этого большого, мясистого, добродушного мужчину,
который выглядел, скорее, по-отцовски, в роли крупнейшего мирового
мошенника. Он куда больше напоминал тот тип, который, добавь немного
образования, мог бы быть популярным директором подготовительной школы. За
его веселостью скрывались признаки недавнего напряжения и волнений, что,
однако, не означало, что веселость эта была принужденной. Без сомнения, он
выглядел тем, кем и был в действительности — "хорошим парнем" в широком
смысле, овца по природе, акула только по профессии.
Кануэй сказал: "Да, я уверен в том, что это - самая подходящая вещь."
После этого Барнард рассмеялся. Это было как если бы он обладал еще
более глубокими запасами добродушия которые только сейчас мог черпать. "Мой
Бог, но это ужасно странно," раскидываясь в своем кресле, он воскликнул.
"Все это чертово дельце, я говорю. Прямо через Европу, Турцию и Персию в это
до боли крошечное селение! Полиция по следам не переставая, заметьте --
почти что схватили меня в Вене! Поначалу погоня кажется довольно
увлекательной, но скоро это начинает действовать на нервы. Хотя в Баскуле я
неплохо отдохнул — в разгаре революции, думал что буду в безопасности."
"И Вы были," с легкой улыбкой сказал Кануэй, "исключая пули."
"Да, это-то и стало беспокоить меня к концу. Я должен признаться, что
выбор был не из легких — оставаться в Баскуле где могут шарахнуть, или
отправиться в путешествие на самолете Вашего правительства с браслетами
ожидающими на другом конце. Меня ничего особенно не привлекало."
"Я помню."
Барнард cнова рассмеялся. "Ну вот, так все и было, и вы сами можете
понять, отчего я особенно не переживаю той смене плана, что забросила меня
сюда. Первоклассный детектив, хотя говоря откровенно, мог бы быть и получше.
Не в моих правилах ворчать до тех пор, пока я удовлетворен."
Кануэй улыбался все более сердечно. "Очень разумная позиция, хотя я
думаю, Вы несколько переиграли себя. Мы все начали удивляться каким образом
Вам удается быть настолько удовлетворенным."
"Да, но я был удовлетворен. Это неплохое место когда к нему привыкаешь.
Воздух поначалу покусывает, но не бывает же все сразу. И потом, тут приятно
и тихо в отличие от других мест. Каждую осень я отправляюсь на Палм Бич
подлечиться отдыхом, но такие места не дают этого — тот же гам, суетня.
Здесь же, мне кажется, у меня есть все то, что приписывал доктор, и я
здорово это чувствую. Другая диета, никакой возможности взглянуть на ленту,
и для моего брокера — выловить меня по телефону."
"Осмелюсь заметить, ему бы очень этого хотелось."
"Конечно. Будет порядочная неразбериха с которой придется разобраться,
я знаю."
Он сказал это с такой простотой, что Кануэй не мог не удержаться чтобы
не ответить: "Я не из тех представителей которых зовут высшими финансами."
Это было направление, и американец клюнул без малейшего колебания.
"Высшие финансы," сказал он, "это большей частью куча всякого вздора."
"Как я часто и подозревал."
"Видите ли Кануэй, я так это выложу. Человек занимается тем, что он и
множество других людей делали годами, и ни с того ни с сего рынок встает
против него. Он ничего не может сделать, но подкрепляется и ждет своей
очереди. Но по каким-то причинам, очередь своим обычным чередом не подходит,
и после того как он потерял десять миллионов долларов или что-то около
этого, он узнает из газеты, что по мнению Шведского профессора это - конец
света. И сейчас я вас спрашиваю, идут ли подобного рода штуки на помощь
рынку? Конечно, это его немного шокирует, но он все равно ничего не может
сделать. И вот он весь перед вами до тех пор пока не явится полиция — если
он ее ожидает. Он, но не я."
"То есть Вы утверждаете все это было цепью сплошных неудач?"
"Ну, у меня, конечно, были большие карманы."
"У Вас также были деньги других людей," резко вставил Мэллинсон.
"Да, это так. Но почему? Потому что все они хотели за ничто получить
многое, не имея при этом мозгов самим это сделать."
"Я не согласен. Это было потому, что они доверились Вам, полагая что их
деньги были в безопасности."
"Что ж, в безопасности они не были. И не могли быть. Безопасности нет
нигде, и те, кто считали что она существует, были вроде той кучки дураков
что пытаются схорониться под зонтиком во время тайфуна."
Кануэй сказал успокаивающе: "Мы все признаем, что предотвратить тайфун
было не в Ваших возможностях."
"Я даже не мог сделать вид, что это было в моих возможностях — так же
как Вы были бессильны против того, что случилось в Баскуле после того как мы
вылетели. Та же мысль поразила меня в аэпорлане когда я наблюдал Ваше
абсолютное спокойствие, а Мэллинсону не сиделось на месте. Вы знали что,
ничем не могли помочь этому, и дважды не думали. Когда пришел крах, я себя
чувствовал точно так же."
"Нонсенс!" закричал Мэллинсон. "Кто угодно мог предотвратить обман! Это
вопрос игры по правилам."
"Что чертовски сложная штука, когда сама игра разваливается на части.
Кроме того, в целом мире не существет души, которая бы знала эти правила.
Все профессора Гарварда и Йела Вам их не скажут."
Мэллинсон ответил с некоторым презрением: "Я имею в виду несколько
простых правил обычного поведения."
"Ваши понятия обычного поведения видимо не включают в себя управление
трестовыми компаниями."
Кануэй поспешил вмешаться. "Нам лучше не спорить. Я нисколько не
возражаю сравнению между Вашими делами и моими. Без сомнения, мы все в
последнее время практиковали слепые полеты, в буквальном и других смыслах.
Но сейчас важно то, что мы здесь, в то время, - и здесь я соглашусь с Вами -
когда могли бы с легкостью оказаться перед тем, что бы вызвало куда больше
роптаний. Интересно, если подумать, что из четырех людей выбранных случаем и
похищенных за тысячи миль, трое должны были найти в этом возможность
удовлетворения. Вы ищете лечения покоем и место укрытия, Мисс Бринклоу
следует зову обратить язычников Тибета в Христинаство."
"Кто же тот третий человек, которого ты считаешь?" прервал Мэллинсон.
"Не я, надеюсь?"
"Я включил себя," ответил Кануэй. "И моя собственная причина является,
наверное, самой простой — мне просто нравится здесь."
И действительно, спустя некоторое время пустившись в то, что стало его
обычной уединенной вечерней прогулкой вдоль террасы или рядом с бассейном
лотоса, он чувствовал удивительное состояние физического и умственного
покоя. Это было абсолютной правдой; ему на самом деле нравилось быть в
Шангри-Ла. Атмосфера монастыря успокаивала, тогда как тайна его вносила
возбуждение, и в целом общее состояние было согласованным. Уже несколько
дней он постепенно и с осторожностью подходил к любопытному заключению о
ламазери и его жителях; его мозг был все еще занят этим, хотя глубоко внутри
он оставался невозмутимым. Словно математик над сложной проблемой он был в
волнениях над нею, но волнениях спокойных и профессиональных.
Что касается Брайанта, которого он все равно решил считать и называть
Барнард, то вопрос о его подвигах и личности мгновенно ушел на задний план,
кроме разве одной фразы — "сама игра разваливается на части." Кануэй поймал
себя на том, что возвращался и повторял ее с более широким значением чем то,
наверное, предполагал сам американец; он чувствовал что это было правдой не
только относительно Американского банкового дела и управления трестовой
компанией. Она подходила Баскулу и Дели и Лондону, ведению войны и
строительству империи, консульствам, торговым консессиям и званым обедам в
Правительстенном Доме; вонь разложения стояла над всем, что называлось
миром, и конец Барнарда был, наверное, всего лишь лучше драматизирован чем
его собственный. Вся эта игра без сомнения, была разваливающейся на части,
но к счастью, игроки, как правило, не были брошены под суд за те частицы,
которые они не сумели сохранить. В этом отношении финансистам просто не
повезло.
Но здесь, в Шангри-Ла, все находилось в глубоком покое. В безлунном
небе полностью зажжены были звезды, и бледное синее сияние с
...Закладка в соц.сетях
