Жанр: Драма
Старики
...ят в Америке. На белом чехле его каски красным
выведено
Военная Полиция
, ремень белый с золотой пряжкой, на которой орел,
земной шар и якорь, ярко блистает новенький пистолет сорок пятого калибра, как и
черные начищенные до блеска ботинки, какие носят в Америке. Дубина-эмпэшник
самодовольно купается в своей власти, разрешающей ему требовать обыденных
мелочей.
Он будет делать, что я скажу. Кап-рал
– постукивает по черным
металлическим уголкам на петлицах концом своей каштановой палки. –
А я –
сержант
.
Я киваю.
Так точно. Точно так, служака ты гребаный. Но вот он – только младший
капрал. И приказы ему отдаю я
.
Дубина-эмпэшник пожимает плечами.
Ну, хорошо. Хорошо, урод. Можешь отдавать ему
свои приказания. А вот ты сам можешь набивать мешки песком, капрал. Много-много
мешков
.
Я не отрываю глаз от палубы. Изнутри меня начинает распирать нечто чреватое
взрывом. Пока это давление нарастает, я ощущаю страх, ужасный напряг, а потом –
как разрядка, выпуск пара:
Нет уж, тупорылая ты деревенщина. Никак нет, свинья
гребаная. Нет уж, не собираюсь я. Нет, в твою рабочую команду Микки Мауса
направляться я не собираюсь. И знаешь, почему? А?
Я вгоняю магазин обратно в
свою М-16 и передергиваю затвор, досылая патрон.
А вот сейчас я уже улыбаюсь. Улыбаясь, я вдавливаю пламегаситель в рыхлый живот
дубины-эмпэшника и жду, когда он издаст лишь звук, любой звук, или пошевелится
хоть чуть-чуть, и вот тогда я нажму на спусковой крючок.
У дубины-эмпэшника отвисает челюсть. Больше сказать ему нечего. Полагаю, он
больше не хочет, чтобы я набивал его мешки песком.
Дощечка с карандашом падают на землю.
Пятясь спиной вперед, дубина-эмпэшник отступает в свой бункер, так и не закрыв
рта и подняв руки вверх.
Какое-то время Стропила от испуга не может рта открыть.
Я говорю:
– Привыкнешь еще к местным порядкам. Другим станешь. Все поймешь.
Стропила по-прежнему молчит. Мы идем дальше. Наконец он отвечает:
– Ты же всерьез. Ты ведь мог его убить. Ни за что.
– Именно так.
Стропила глядит на меня, как будто видит в первый раз.
– Тут все такие? Ты же смеялся. Как...
– Об этом обычно не говорят. Этого не объяснишь. Вот побываешь в говне, запишешь
на личный счет первый труп – тогда поймешь.
Стропила молчит. Его переполняют вопросы, но он молчит.
– Вольно. – говорю я ему. – Не обманывай себя, Стропила, бойня тут. В этом
говеном мире у тебя времени не будет, чтобы разбираться, что к чему. Что
сделаешь, тем и станешь. Не рыпайся, и будь что будет. Тебе же лучше будет.
Стропила кивает, но ничего не говорит в ответ. Я понимаю, что у него сейчас в
душе творится.
Информационное бюро оперативной группы
Экс-Рей
, подразделения, которому
поставлена задача прикрывать подразделения 1-ой дивизии, временно действующие в
зоне действий 3-ей дивизии, представляет собой маленькую сборную хибару, которая
построена с использованием брусков два на четыре дюйма и рабского труда. К двери
из проволочной сетки приколочена красная табличка, на которой желтыми буквами
написано: TFX-ISO. Крыша хибары изготовлена из листов оцинкованной жести, а
стены – из мелкоячеистой сетки, назначение которой – спасать нас от жары. По
бокам хибары флотские строители приколотили зеленые нейлоновые пончо. Эти
пыльные полотна закатываются вверх во время дневного говна, а ночью опускаются
вниз для защиты от свирепых муссонных дождей.
Чили-На-Дом и Дейтона Дейв занимаются фотолистами перед хибарой информбюро.
Чили-На-Дом – задиристый чикано из восточного Лос-Анджелеса, а Дейтона Дейв –
пофигист и серфингист из богатой флоридской семьи. Они абсолютно, совершенно
разные. Но друзья – не разлей-вода.
Около сотни хряков постарались втиснуться во все возможные уголки, где
отыскалась тень. Каждому хряку выдан фотолист, это такой отпечатанный формуляр с
пробелами для внесения личных данных, которые нужны для того, чтобы отправить
фотографию хряка в газету в его родном городишке.
Дейтона Дейв фотографирует черным
Никоном
, а Чили-На-Дом помогает:
– Улыбнись, гандон. Скажи п-и-и-и-ська. Следующий.
Очередной морпех из очереди становится на колено рядом с маленькой вьетнамской
сироткой неустановленного пола. Чили-На-Дом сует в руку пехотинца резиновый
батончик
Херши
.
– Улыбнись, гандон. Скажи п-и-и-и-ська. Следующий.
Дейтона Дейв делает снимок.
Одной рукой Чили-На-Дом забирает у хряка листок, а другой выхватывает резиновый
батончик.
– Следующий!
Сиротка говорит:
– Э, морпех намба ван! Ты! Ты! Дашь ням-ням? Сувенира?
Сиротка цапает рукой батончик и выдергивает его из руки Чили-На-Дом. Он кусает
его, но обнаруживает, что внутри всего лишь резина. Пытается содрать обертку, но
не может.
– Ням-ням намба тен!
Чили-На-Дом выхватывает резиновый батончик из руки сиротки и швыряет его
следующему пехотинцу.
– Поживее там. Вы что, прославиться не хотите? Кто-то из вас, может, семью этого
пацана замочил, но в родном твоем городишке все должны знать, что ты крутой
морпех с золотым сердцем.
Я говорю своим фирменным голосом Джона Уэйна:
– Слушай сюда, пилигрим. Снова тащимся?
Чили-На-Дом оборачивается, замечает меня и лыбится.
– Привет, Джокер, que pasa? Может, и тащимся, парень, а может и нихрена. Эти
гуковские сиротки – крутой народ. Я думаю, половина из них – вьетконговские
морпехи.
Сиротка уходит ворча себе под нос, пинает камни на дороге. И вдруг, будто решив
доказать, что Чили-На-Дом прав, сиротка останавливается. Он оборачивается и с
двух рук одаряет нас средними пальцами. И уходит дальше.
Дейтона Дейв смеется:
Это дитя стрелковой ротой СВА командует. Грохнуть бы его
надо
.
Я улыбаюсь.
– Образцово работаете, дамочки. Вы оба просто прирожденные крысы.
Чили-На-Дом пожимает плечами.
– Братан! Корпус нас, фасолеедов, в поле не пускает. Мы слишком крутые. На нашем
фоне обычные хряки хреново выглядят.
– Как тут, долбят по вам?
– Так точно, – говорит Дейтона Дейв. – Каждую ночь. Так, по нескольку выстрелов.
Они типа по нам прикалываются. Ну, а я, само собой, столько успел на счет
записать, что сбился уже. Но мне никто не верит! Гуки-то своих покойников с
собой утаскивают. Вполне верю, что этот маленький желтый злобный народец
питается своими же потерями. Следы крови от утащенных трупов повсюду, а на счет
не идут. Ну, и вот, я-то герой, а капитан Джэньюэри заставляет здесь в Микки
Мауса играть, вместе с этим нахалом мокрозадым.
– КАПРАЛ ДЖОКЕР!
– СЭР! Пока, ребята. Пойдем, Строп.
Чили-На-Дом толкает Дейтону Дейва в грудь.
Сгоняй-ка в деревню и засувенирь мне
сиротку помилее. Только чтобы грязный был, настоящая вонючка
.
– ДЖОКЕР!
– АЙ-АЙ, СЭР!
Капитан Джэньюэри сидит в своем фанерном кубрике в глубине хибары информбюро.
Капитан Джэньюэри мусолит в зубах незажженную трубку, потому что думает, что так
он больше похож на отца-командира. Он не на живот, а на смерть режется в
Монополию
с Мистером Откатом. У Мистера Отката больше Ти-Ай, вьетнамского
стажа, чем у любой другой собаки[21 - Snuffy – военнослужащий рядового и
сержантского состава низкого звания.] в нашем подразделении. Капитан Джэньюэри
не капитан Куиг, но он и не Хэмфри Богарт. Он поднимает серебряный башмачок и
передвигает его на Балтик-Авеню, прибирая к рукам всю собственность по пути.
– Покупаю Балтик. И два дома. – Капитан Джэньюэри тянется за бело-фиолетовой
купчей на Балтик-Авеню.
Вот и еще одна сфера моей монополии, сержант
. Он
расставляет на доске зеленые домики.
– Джокер, в Да-Нанге ты боку халявы хватанул, и определенно дошел уже до
кондиции, чтобы снова в поле побывать. Топай-ка в Хюэ. СВА захватили город. Там
сейчас первый первого в говне.
Я медлю.
– Сэр, не известно ли капитану, кто зарубил мою статью про гаубичный расчет,
который замочил целое отделение СВА одним игольчатым снарядом[22 - Разрывной
артиллерийский снаряд, при разрыве которого выбрасывается большое количество
маленьких поражающих элементов в виде стрелок с оперением.]? В Да-Нанге мне одна
крыса рассказала, что какой-то полковник мою статью похерил. Какой-то полковник
сказал, что игольчатые снаряды – плод моей буйной фантазии, потому что Женевская
конвенция классифицирует их как
негуманное оружие
, а американские воины не
позволяют себе быть негуманными.
Мистер Откат фыркает.
– Негуманное? Милое словечко. Десять тысяч дротиков из нержавеющей стали с
оперением. Эти болванки, набитые такими стрелками, действительно превращают
гуков в кучи обосранных тряпок. Это так точно.
– У, черт! – говорит капитан Джэньюэри. Он шлепает карточкой по походному
столу. – Идешь в тюрьму – прямо в тюрьму – упускаешь куш – не получаешь двести
долларов. – Капитан отправляет серебряный башмачок в тюрьму.
– Я знаю, кто похерил твою статью про игольчатый снаряд, Джокер. А вот чего я не
знаю, так это кто дает врагам-репортерам наводку каждый раз, когда происходит
что-нибудь неприятное – типа того белого Виктор-Чарлевского разведчика, которого
замочили на прошлой неделе, из тех, кого собаки называют
Призрачный Блупер
.
Генерал Моторс готов уже отправить меня в хряки из-за этих утечек информации.
Расскажешь? Тогда и я тебе скажу. Заметано?
– Нет. Нет, капитан. Ладно, неважно.
– Намба ван! Два очка! Все путем, Джокер. Тут тебе большой кусок халявы
отвалили. – Капитан Джэньюэри достает конверт заказного письма из плотной бумаги
и вытаскивает листок, на котором что-то написано затейливыми буквами.
– Поздравляю, сержант Джокер.
Он вручает мне листок.
ПРИВЕТСТВУЮ ВСЕХ ЧИТАЮЩИХ СЕЙ ДОКУМЕНТ: СИМ ДОВОЖУ ДО ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ, ЧТО,
ОКАЗЫВАЯ ОСОБОЕ ДОВЕРИЕ И ВЫРАЖАЯ УВЕРЕННОСТЬ В ПРЕДАННОСТИ ДЖЕЙМСА Т. ДЕЙВИСА,
2306777/4312, Я ПРОИЗВОЖУ ЕГО В СЕРЖАНТЫ КОРПУСА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ СОЕДИНЕННЫХ
ШТАТОВ АМЕРИКИ...
Изучаю этот листок бумаги. Потом кладу приказ на походный рабочий стол капитана
Джэньюэри.
– Намба тен. Ничего не выйдет, сэр.
Капитан Джэньюэри останавливает свой серебряный башмачок на полпути.
– Что ты сказал, сержант?
– Сэр, я поднялся до ранга капрала исключительно за счет собственной военной
гениальности, так же как, говорят, Гитлер и Наполеон. Но не сержант я. В душе я
всегда буду капралом, им и буду.
– Сержант Джокер, приказываю отставить игры в Микки Мауса. Тебя на ПэррисАйленде
за заслуги в звании повысили. У тебя и в стране отличный послужной
список. Стаж в нынешнем звании у тебя достаточный. Заслуживаешь продвижения по
службе. Другой войны сейчас нет, сержант. Твоя карьера в морской пехоте -
– Нет сэр. Сначала мы этот народ бомбим, потом фотографируем. Мои статьи – это
бумажные пули, летящие в жирное черное сердце коммунизма. Я сражаюсь за то,
чтобы в этом мире лицемерие могло спокойно процветать. Мы встретились с врагом,
а он, как оказалось – мы сами. Война – выгодное дельце, вкладывайте в нее
сыновей. Вьетнам – это когда ни за что не надо извиняться. Arbeit Macht Frei -
– Сержант Джокер!
– Никак нет, господин капитан. Намба тен. Я капрал. Можете меня в тюрягу
засадить – это все понятно. Ну, так заприте меня в Портсмутской военно-морской
тюрьме и держите там, покуда я не сгнию заживо, но позвольте мне сгнить
капралом, сэр. Вы знаете – что надо, я делаю. Я пишу статьи про то, что Вьетнам
– это азиатский Эльдорадо, населенный милыми людьми – примитивными, но
целеустремленными. Война – это шумный завтрак. Войну есть весело. Она здоровье
поправляет. Война излечивает рак – раз и навсегда. Я не убиваю людей. Я пишу.
Это хряки убивают, я только наблюдаю. Я всего лишь юный доктор Геббельс. Но я не
сержант ... Сэр.
Капитан Джэньюэри опускает серебряный башмачок на Ориентал-Авеню. На ОриенталАвеню
стоит маленький красный пластмассовый отель. Капитан Джэньюэри кривится и
отсчитывает 35 долларов в военных платежных чеках. Он вручает Мистеру Откату
маленькие цветастые бумажки и передает ему игральные кости.
– Сержант! Я приказываю тебе нашить шевроны, соответствующие твоему званию, и
если в следующий раз я их на тебе не увижу, то определенно займусь твоим
воспитанием. В хряки захотелось? Если не захотелось, то выполняй приказ и сними
неуставной символ пацифизма с формы.
Молчу в ответ.
Капитан Джэньюэри глядит на Стропилу.
– А это еще кто? Докладывай, морпех.
Стропила заикается, никак не может доложить.
Отвечаю за него:
– Это младший капрал Комптон, сэр. Салага из фото.
– Образцово. Добро пожаловать на борт, морпех. Джокер, этой ночью можешь здесь
носом посопеть, а с утра направляйся в Хюэ. Завтра сюда Уолтер Кронкайт[23 -
Уолтер Кронкайт (Walter Cronkite) – телерепортер, был признан одним из самых
популярных людей в США. В 1961-1981 гг. – бессменный ведущий вечерней программы
новостей
Си-Би-Эс ньюс
.] должен прибыть, поэтому дел у нас будет много. ЧилиНа-Дом
и Дейтона мне тут понадобятся. Но твое задание тоже важное. Генерал
Моторс мне лично насчет него звонил. Нам нужны хорошие, четкие фотографии. И
мощные подписи к ним. Привези мне снимки мирных жителей из аборигенов, и чтобы
они там были после казни, с руками, завязанными за спиной, ну, ты знаешь –
заживо похороненные, священники с перерезанными глотками, младенцы убиенные.
Хорошие списки потерь противника привези. И не забудь соотношение убитых
прикинуть. И вот что еще, Джокер...
– Что, сэр?
– Никаких фотографий с голыми. Только если изувеченные, тогда можно.
– Есть сэр.
– И еще, Джокер...
– Что, сэр?
– Постригись.
– Есть, сэр.
Когда Мистер Откат отпускает руку от своей маленькой серебряной машинки, капитан
Джэньюэри восклицает:
Три дома! Три дома! Стоянка, рас-так-так! Это...
восемьдесят долларов!
Мистер Откат выкладывает все деньги, что у него есть.
Я банкрот, капитан.
Должен Вам семь баксов
.
С говножадной улыбкой на лице капитан Джэньюэри сгребает чеки.
– Не врубаешься ты, как дела делаются, Мистер Откат. Вот были бы у нас в морской
пехоте деловые генералы, эта война бы уже закончилась. Секрет победы в этой
войне – пиар. Гарри С. Трумэн сказал как-то, что у морской пехоты
пропагандистский механизм почти такой же, как у Сталина. Он прав был. Первая
жертва войны – правда. Корреспонденты – более действенная сила, чем хряки. Хряки
всего лишь убивают противника. А главное – это то, что мы напишем и как
сфотографируем. Согласен, историю можно творить кровью и железом, но пишут ее
чернилами. Хряки – мастера представления устраивать, но именно мы делаем из них
тех, кто они есть. Нижестоящие виды войск любят прикалываться над тем, что
каждый взвод морской пехоты идет в бой в сопровождении взвода фотографовморпехов.
Так точно. Морпехи более стойки в бою, потому что легенды, на которые
они равняются, у них величественнее.
Капитан Джэньюэри шлепает рукой по большому мешку, который лежит на полу возле
стола.
– А вот законченный продукт нашей индустрии. Моя жена любит проявлять интерес к
моей работе. Сувенир попросила прислать. Я ей решил гука отправить.
У Стропилы на лице появляется такое странное выражение, что я отворачиваюсь,
чтобы на расхохотаться.
– Сэр?
– Что, сержант?
– А где Топ[24 - Top – (жарг.) – первый сержант, звание между комендор-сержантом
и сержант-майором. Высшее допустимое сержантское звание в роте морской пехоты.]?
– Первому отпуск без выезда из страны дали, в Да-Нанге он. Повидаетесь, когда из
Хюэ вернешься. Капитан Джэньюэри смотрит на наручные часы.
Семнадцать нольноль.
Хавать пора
.
По пути на хавку мы со Стропилой заходим за Чили-На-Дом с Дейтоной Дейвом и
Мистером Откатом в хибару рядового и сержантского состава информбюро. Я даю
Стропиле повседневную куртку с нашивками 101-ой воздушно-десантной дивизии,
пришлепанными тут и там. На моей армейской куртке – знаки 1-ой воздушнокавалерийской.
Я выбираю два потрепанных комплекта армейских петлиц на воротник,
и мы нацепляем их.
Теперь у нас новые звания -мы специалисты 5 класса, сержанты сухопутных войск.
Чили-На-Дом с Дейтоной Дейвом и Мистер Откат превратились в простых сержантов 9ой
пехотной дивизии.
Мы идем хавать в армейскую столовку. У армейских еда правильная. Торты,
ростбифы, мороженное, шоколадное молоко – сплошь одно добро. В нашей собственной
столовке дают
Кул-Эйд
и
дерьмо с фанерой
– ломтики жареной говядины на
тостах, а на десерт – арахисовое масло и бутерброды с мармеладом.
– Когда Топ обратно будет?
Чили-На-Дом отвечает:
Может, завтра. Джэньюэри снова твоим воспитанием
занялся?
Киваю.
– Служака поганый. Он явно чокнутый. Определенно спятил к гребаной матери. С
каждым днем все ненормальнее. Дошел уж до того, что жене в подарок решил
вьетнамского жмура послать.
Дейтона говорит:
– Именно так. Но и Топ из служак.
– Но Топ-то хоть достойный человек. Я что имею в виду: в Корпусе он как дома,
нас вон заставляет свое дело делать, но он хоть всякими играми в Микки Мауса не
достает. Он, когда может, собакам халявы отпускает. Нет, Топ – не служака, он
профессиональный морпех. Служаки – это такая порода особая. Служака – это когда
человек злоупотребляет властью, которой обладать не достоин. И на гражданке
таких полно.
Сержант, начальник армейской столовки с большой сигарой во рту, решает провести
выборочную проверку наших документов.
Сержант, начальник армейской столовки с большой сигарой во рту, забирает у нас
из рук блестящие столовские подносы и вышвыривает нас из своей столовки.
Мы отступаем в морпеховскую столовку, где едим дерьмо с фанерой, пьем теплый как
моча
Кул-Эйд
и болтаем о том, что армейские могли и дать нам засувенирить чего
там у них осталось, потому что морской пехоте все равно только такое и
достается.
После хавки возвращаемся в нашу хибару, играя по пути в догонялки. Запыхавшись и
продолжая смеяться, останавливаемся на минутку, чтобы опустить зеленые
нейлоновые пончо, прибитые к хибаре снаружи. Ночью они будут удерживать свет
внутри, а дождь – снаружи.
Валяемся на шконках и треплемся. На потолке шестидюймовыми печатными буквами
красуется лозунг военных корреспондентов: ВСЕГДА МЫ ПЕРВЫМИ ИДЕМ, СРЕДИ
ПОСЛЕДНИХ УЗНАЕМ, И ЖИЗНЬ ГОТОВЫ ПОЛОЖИТЬ ЗА ПРАВО ПРАВДЫ НЕ УЗНАТЬ.
Мистер Откат травит свои байки Стропиле:
Единственная разница между военной
байкой и детской сказочкой состоит в том, что сказка начинается „Жили-были...“,
а байка начинается „Все это не херня“. Ну так вот, слушай внимательно, салага,
потому что все это не херня. Джэньюэри приказал мне играть с ним в „Монополию“.
С гребаного утра и до гребаного вечера. Каждый гребаный день недели. Подлей
служаки человека нет. Они меня и так обувают, и так, но я пока молчу. Ни слова
им не говорю. Откат – п...ц всему, салага. Запомни это. Когда Люки-гуки долбят
тебе в спину, а „Фантомы“ хоронят их с помощью бочек с напалмом – это и есть
откат. Когда кладешь на человека, отдача будет, рано или поздно, но будет –
только сильнее. Вся моя программа из-за служак похерена. Но откат до них еще
доберется, рано или поздно. Ради отката я все что хочешь сделаю
.
Я смеюсь.
Откат, ты служак так не любишь, потому что сам такой
.
Мистер Откат запаливает косяк.
Да ты больше всех с ними корешишься, Джокер.
Служаки со служаками только и водятся
.
– Никак нет. У меня столько операций, что служаки мне и слово сказать боятся.
– Операций? Чушь. – Мистер Откат поворачивается к Стропиле. – Джокер думает, что
зеленая пиздятина в деревне живет, дальше там по дороге. Он и в говне-то ни разу
не был. Об этом так просто не расскажешь. Как на
Хастингсе
-
Чили-На-Дом прерывает его:
Откат, ты не был на Операции „Хастингс“. Тебя еще и
в стране-то не было
.
– Хапни-ка дерьмеца и сдохни, гребаный латино. Крыса. Я был там, парень. Прямо в
говне вместе с хряками, парень. У этих мужиков – стержень, понял? Крутые типы. А
побудешь в говне рядом с хряками, так побратаешься с ними раз и навсегда, понял?
Я фыркаю.
– Байки.
– Так, значит? Ты в стране сколько пробыл-то, Джокер? А? Сколько Ти-Ай у тебя?
Сколько времени в стране, мать твою? А тридцать месяцев не хочешь, крыса? У меня
уже тридцать месяцев в стране. Так что был я там, парень.
Я говорю:
– Стропила, не слушай ты всей этой хрени, что Мистер Откат несет. Иногда он
думает, что именно он – Джон Уэйн.
– Так точно, – говорит Мистер Откат. – слушай Джокера, салага, слушай. Он знает
ti ti – всего ничего. А если чего нового и узнает, так только от меня. Сразу
видно, что он в говне никогда не был. Взора у него нет.
Стропила поднимает голову:
Нет чего?
– Тысячеярдового взора. У морпеха он появляется, когда он чересчур долго в говне
пробудет. Ну, типа ты реально видел что-то... по ту сторону. У всех боевых
морпехов появляется. И у тебя будет.
Стропила говорил:
Неужели?
Мистер Откат пару раз пыхает косяком и передает его Чили-На-Дом.
– Давным-давно, когда я сам еще салагой был, я в бога не верил... – Мистер Откат
вытаскивает из кармана рубашки зажигалку
Зиппо
и сует ее Стропиле. – Видишь?
Тут написано:
Бог! Бог! Мы с тобою заодно, понял?
– Мистер Откат хихикает.
Такое впечатление, что он пытает навести взгляд на какой-то далекий предмет. –
Да уж, в окопах атеистов не остается. Ты сам молиться начнешь.
Стропила глядит на меня, усмехается, отдает зажигалку Мистеру Откату.
Многому
тут у вас научишься
.
Я стругаю кусок доски от патронного ящика своим боевым ножом. Вырезаю деревянный
штык.
Дейтона Дейв говорит:
Помните то малолетнее гуковское создание, которое хотело
батончик съесть? Оно меня укусило. Я же пошел в деревню, сироток подыскать, и в
засаду к этому юному Виктор-Чарли попал. Подбежал и чуть кусок руки не
отхватил
. Дейтона поднимает левую руку, показывая маленькие красные полумесяцы,
оставленные зубами.
Там детишки утверждают, что наш ням-ням намба тен. Как бы
бешенством не заболеть
.
Чили-На-Дом усмехается. Он поворачивается к Стропиле.
Именно так, салага. Ты
тут понимаешь, что достаточно просолился, когда банки с консервами начинаешь
бросать не детям, а в детей
.
Я говорю:
Мне явно снова в говно надо. Столько недель прошло, а я за это время
не слышал ни одного выстрела в гневе праведном. Тоска смертная. Как мы в Мире
потом к жизни привыкать будем? День без крови – что день без солнечного света
.
Чили-На-Дом говорит:
– Не дергайся. Та старая мамасан, что нам одежки стирает, рассказывает такие
вещи, что про них даже служаки из разведки не знают. Она говорит, что в Хюэ вся
гребаная северовьетнамская армия крепко окопалась в старой крепости, которая
зовется Цитадель. Тебе оттуда не вернуться, Джокер. Виктор Чарли попадет тебе
прямо в сердце. Корпус отправит твою худосочную задницу домой в алюминиевом
ящике за триста долларов, и ты будешь там весь такой разодетый, как служака, на
тебя там напялят мундир из парадного комплекта. Только шляпу белую не дадут. И
штанов тоже. Штанов они не дают. И все твои школьные приятели, и все
родственники, которых ты один хрен никогда не любил, придут на твои похороны, и
будут называть тебя добрым христианином, и будут говорить о том, что ты совершил
геройский поступок, позволив замочить себя в борьбе за разгром коммунизма, а ты
будешь просто лежать себе с холодной жопой, дохлый как селедка".
Дейтона Дейв усаживается на раскладушке:
Иногда можно и погеройствовать чуток,
но это если перестать за жопу свою волноваться, если тебе все похрен станет. Но
гражданские ведь не понимают нихрена, поэтому ставят статуи в парках, чтобы на
них голуби гадили. Гражданские не понимают. Гражданские не желают понимать
.
Я говорю:
Злые вы какие. Неужто американский образ жизни больше не любите?
Чили-На-Дом качает головой.
Ни один Виктор Чарли не насиловал моих сестер. ХоШи-Мин
не бомбил Перл-Харбор. Мы здесь в плену. Мы военнопленные. У нас отобрали
свободу и отдали ее гукам, но гукам она не нужна. Для них важнее остаться
живыми, чем свободными
.
Я фыркаю.
Именно так
.
Заштриховываю маркером очередной фрагмент на бедре голой женщины, нарисованной
на спине бронежилета. Число 58 исчезает. Осталось пятьдесят семь дней в стране –
и подъем.
Полночь. Скука становится невыносимой. Чили-На-Дом предлагает убить время,
замочив пару-другую наших маленьких мохнатых друзей.
Я объявляю:
Крысиные гонки!
Чили-На-Дом спрыгивает с брезентовой раскладушки и направляется в угол. Он
разламывает джонуэйновскую печенюшку. В углу мы сделали треугольный загон,
приколотив доску, которая поднимается на шесть дюймов от палубы. В обгоревшей
доске проделано небольшое отверстие. Чили-На-Дом запихивает кусочки печенья под
доску. Потом он вырубает свет.
Я бросаю Стропиле один из своих ботинок. Ясное дело, он не понимает, что с ним
делать. "Что – "
Ш-ш-ш-ш.
Мы сидим в засаде, наслаждаясь предвкушением грядущего насилия. Пять минут.
Десять минут. Пятнадцать минут. Наконец вьетконговские крысы начинают выползать
из нор. Мы застываем. Крысы мечутся по стропилам, лезут вниз по матерчатым
стенкам, спрыгивают на фанерную палубу с негромкими шлепками, бесстрашно
передвигаются в темноте.
Чили-На-Дом дожидается, пока все это мельтешение не сосредоточится в углу. Тогда
он выпрыгивает из койки и включает верхний свет.
Все, за исключением Стропилы, в ту же секунду вскакивают на ноги и собираются
полукругом вокруг угла хибары. Крысы посвистывают и повжикивают, цепляясь
розовыми лапками за фанеру. Две или три вырываются на свободу – они настолько
храбрые или одуревшие от ужаса ( в таких ситуациях мотивы поведения уже
несущественны), что бегут прямо по нашим ногам, прорываются между ног и через
смертельный строй старательно целящихся ботинок и вонзающихся в пол штыков.
Но большинство крыс сбиваются в кучку под доской.
Мистер Откат достает банку с бензином для зажигалок из своего бамбукового
рундука. Он прыскает бензином в дырочку, проделанную в доске.
Дейтона Дейв чиркает спичкой.
Берегись огня в дыре!
Бросает горящую спичку в
угол.
Доска с хлопком охватывается пламенем.
Крысы разлетаются из-под доски, как осколки от гранаты, заряженной грызунами.
Кр
...Закладка в соц.сетях
