Жанр: Драма
Рассказы
Эрнест Хемингуэй.
Рассказы
Десять индейцев
Пятьдесят тысяч
Альпийская идиллия
На сон грядущий
Отцы и дети
Убийцы
Che Ti Dice La Patria? (*)
Свет мира
У нас в Мичигане
Какими вы не будете
НА БИГ-РИВЕР
В чужой стране
Эрнест Хемингуэй.
Десять индейцев
Ernest Hemingway. Ten Indians (1927). Пер. - А.Елеонская.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
Когда Ник возвращался из города с праздника 4 июля поздно вечером в
большой повозке вместе с Джо Гарнером и его семьей, им попались на пути
девять пьяных индейцев. Он запомнил, что их было девять, потому, что Джо
Гарнер, погонявший лошадей, чтобы до ночи добраться домой, соскочил на
дорогу и вытащил из колеи индейца. Индеец спал, уткнувшись носом в песок.
Джо оттащил его в кусты и влез обратно в фургон.
- Это девятый, - сказал Джо, - как из города выехали.
- Уж эти индейцы! - проговорила миссис Гарнер.
Ник сидел на задней скамье с двумя гарнеровскими мальчиками. Он
выглянул из повозки посмотреть на индейца, которого Джо оттащил в сторону
от дороги.
- Это что, Билли Тэйбшо? - спросил Карл.
- Нет.
- А у него штаны совсем как у Билли.
- У всех индейцев такие штаны.
- Я его и не видел, - сказал Фрэнк. - Па так скоро соскочил и влез
обратно, что я ничего не рассмотрел. Я думал, он змею переехал.
- Ну, какая там змея! А вот индейцы - те сегодня действительно допились
до зеленого змия, - сказал Джо Гарнер.
- Уж эти индейцы! - повторила миссис Гарнер.
Они поехали дальше. Фургон свернул с шоссе и стал подниматься в гору.
Лошадям было тяжело; мальчики слезли и пошли пешком. Дорога была песчаная.
Когда они миновали школу. Ник оглянулся с вершины холма. Он увидел огни в
Питоски, а там вдали, за Литль-Траверс-Бей, огни Харбор-Спрингс. Они снова
влезли в фургон.
- Надо бы здесь дорогу гравием укрепить, - сказал Джо Гарнер.
Теперь они ехали лесом. Джо и миссис Гарнер сидели рядом на передней
скамье. Ник сидел сзади, между двумя мальчиками. Дорога вышла на просеку.
- А вот здесь па хорька задавил.
- Нет, дальше.
- Неважно, где это было, - заметил Джо, не оборачиваясь. - Не все ли
равно, где задавить хорька.
- А я вчера вечером двух хорьков видел, - заявил Ник.
- Где?
- Там, около озера. Они по берегу дохлую рыбу искали.
- Это, верно, еноты были, - сказал Карл.
- Нет, хорьки. Что, я хорьков не знаю, что ли?
- Тебе, да не знать! - сказал Карл. - Ты за индианкой бегаешь.
- Перестань болтать глупости. Карл, - сказала миссис Гарнер.
Джо Гарнер засмеялся.
- Перестань смеяться, Джо, - заметила миссис Гарнер. - Я не позволю
Карлу ерунду пороть.
- Правда, ты за индианкой бегаешь, Ники? - спросил Джо.
- Нет.
- Нет, правда, па, - сказал Фрэнк. - Он за Пруденс Митчель бегает.
- Неправда.
- Он каждый день к ней ходит.
- Нет, не хожу. - Ник, сидевший в темноте между двумя мальчиками, в
глубине души чувствовал себя счастливым, что его дразнят Пруденс Митчель.
- Вовсе я за ней не бегаю, - сказал он.
- Будет врать! - сказал Карл. - Я их каждый день вместе встречаю.
- А Карл ни за кем не бегает, - сказала мать, - даже за индианкой.
Карл помолчал.
- Карл не умеет с девчонками ладить, - сказал Фрэнк.
- Заткнись!
- Молодец, Карл! - заметил Джо Гарнер. - Девчонки до добра не доведут.
Бери пример с отца.
- Не тебе бы говорить. - И миссис Гарнер придвинулась поближе к Джо,
воспользовавшись толчком повозки. - Мало у тебя в свое время подружек-то
было.
- Уж наверное, па никогда не водился с индианкой.
- Как знать? - сказал Джо. - Ты смотри, Ник, не упусти Прюди.
Жена что-то шепнула ему, Джо засмеялся.
- Чего ты смеешься, па? - спросил Фрэнк.
- Не говори, Гарнер, - остановила его жена.
Джо опять засмеялся.
- Пускай Ники берет себе Прюди. У меня и без того хорошая женка.
- Вот это так, - сказала миссис Гарнер.
Лошади тяжело тащились по песку. Джо хлестнул кнутом наугад.
- Но-но, веселее! Завтра еще хуже придется.
С холма лошади пошли рысью, повозку подбрасывало.
Около фермы все вылезли. Миссис Гарнер отперла дверь, вошла в дом и
вышла обратно с лампой в руках. Карл и Ник сняли поклажу с фургона. Фрэнк
сел на переднюю скамью и погнал лошадей к сараю. Ник поднялся на крыльцо и
открыл дверь кухни. Миссис Гарнер растапливала печку; она оглянулась,
продолжая поливать дрова керосином.
- Прощайте, миссис Гарнер! - сказал Ник. - Спасибо, что подвезли меня.
- Не за что, Ники.
- Я прекрасно провел время.
- Мы тебе всегда рады. Оставайся, поужинай с нами.
- Нет, я уж пойду. Меня па дожидается.
- Ну, иди. Пошли, пожалуйста, домой Карла.
- Хорошо.
- До свидания, Ники!
- До свидания, миссис Гарнер!
Ник вышел со двора фермы и направился к сараю. Джо и Фрэнк доили коров.
- До свидания! - сказал Ник. - Мне было очень весело.
- До свидания, Ники! - крикнул Джо Гарнер. - А ты разве не останешься
поужинать?
- Нет, не могу. Скажите Карлу, что его мать зовет.
- Ладно. Прощай, Ники!
Ник босиком пошел по тропинке через луг позади сарая. Тропинка была
гладкая, роса холодила босые ноги. Он перелез через изгородь в конце луга,
спустился в овраг, увязая в топкой грязи, и пошел в гору через сухой
березовый лес, пока не увидел огонек в доме. Он перелез через загородку и
подошел к переднему крыльцу. В окно он увидел, что отец сидит за столом и
читает при свете большой лампы. Ник открыл дверь и вошел.
- Ну как, Ники? - спросил отец. - Хорошо провел время?
- Очень весело, па. Праздник был веселый.
- Есть хочешь?
- Еще как!
- А куда ты дел свои башмаки?
- Я их оставил у Гарнеров в фургоне.
- Ну, пойдем в кухню.
Отец пошел вперед с лампой. Он остановился у ледника и поднял крышку.
Ник вышел в кухню. Отец принес на тарелке кусок холодного цыпленка и
кувшин молока и поставил их перед Ником. Лампу он поставил на стол.
- Еще пирог есть, - сказал отец. - С тебя этого хватит?
- За глаза!
Отец сел на стул у покрытого клеенкой стола. На стене появилась его
большая тень.
- Кто же выиграл?
- Питоски. Пять - три.
Отец смотрел, как он ест; потом налил ему стакан молока из кувшина.
Ник выпил и вытер салфеткой рот. Отец протянул руку к полке за пирогом.
Он отрезал Нику большой кусок. Пирог был с черникой.
- А ты что делал, па?
- Утром ходил рыбу удить.
- А что поймал?
- Одного окуня.
Отец сидел и смотрел, как Ник ест пирог.
- А после обеда ты что делал? - спросил Ник.
- Ходил прогуляться к индейскому поселку.
- Видел кого-нибудь?
- Все индейцы отправились в город пьянствовать.
- Так и не видел совсем никого?
- Твою Прюди видел.
- Где?
- В лесу, с Фрэнком Уошберном. Случайно набрел на них. Они недурно
проводили время.
Отец смотрел в сторону.
- Что они делали?
- Да я особенно не разглядывал.
- Скажи мне, что они делали?
- Не знаю, - сказал отец. - Я слышал только, как они там возились.
- А почему ты знаешь, что это были они?
- Видел.
- Ты, кажется, сказал, что не разглядел их?
- Нет, я их видел.
- Кто с ней был? - спросил Ник.
- Фрэнк Уошберн.
- А им... им...
- Что им?
- А им весело было?
- Да как будто не скучно.
Отец встал из-за стола и вышел из кухни. Когда он вернулся к столу. Ник
сидел, уставясь в тарелку. Глаза его были заплаканы.
- Хочешь еще кусочек?
Отец взял нож, чтобы отрезать кусок пирога.
- Нет, - ответил Ник.
- Съешь еще кусок.
- Нет, я больше не хочу.
Отец собрал со стола.
- А где ты их видел? - спросил Ник.
- За поселком.
Ник смотрел на тарелку. Отец сказал:
- Ступай-ка ты спать. Ник.
- Иду.
Ник вошел в свою комнату, разделся и лег в постель. Он слышал шаги отца
в соседней комнате. Ник лежал в постели, уткнувшись лицом в подушку.
"Мое сердце разбито, - подумал он. - Я чувствую, что мое сердце
разбито".
Через некоторое время он услышал, как отец потушил лампу и пошел к себе
в комнату. Он слышал, как зашумел ветер по деревьям, и почувствовал холод,
проникавший сквозь ставни. Он долго лежал, уткнувшись лицом в подушку,
потом перестал думать о Прюди и, наконец, уснул. Когда он проснулся ночью,
он услышал шум ветра в кустах болиголова около дома и прибой волн о берег
озера и опять заснул. Утром, когда проснулся, дул сильный ветер, и волны
высоко набегали на берег, и он долго лежал, прежде чем вспомнил, что
сердце его разбито.
Эрнест Хемингуэй.
Пятьдесят тысяч
Ernest Hemingway. Fifty Grand (1927). Пер. - О.Холмская.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
- Как дела, Джек? - спросил я.
- Ты видел этого Уолкотта? - сказал он.
- Только в гимнастическом зале.
- Ну, - сказал Джек, - надо, чтобы мне повезло, а то его так не
возьмешь.
- Он до тебя и не дотронется, Джек, - сказал Солджер.
- Хорошо, кабы так.
- Он в тебя и горстью дроби не попадет.
- Дробью пускай, - сказал Джек. - Дроби я не боюсь.
- А в него легко попасть, - сказал я.
- Да, - сказал Джек, - он долго не продержится на ринге. Не то что мы с
тобой, Джерри. Но сейчас хорош.
- Ты его обработаешь одной левой.
- Пожалуй, - сказал Джек. - Может быть, и так.
- Разделай его, как ты Ричи Льюиса разделал.
- Ричи Льюис, - сказал Джек, - этот заморыш!
Мы все трое, Джек Бреннан, Солджер Бартлет и я, сидели у Хэндли. За
соседним столиком сидели две шлюхи. Они уже порядком накачались.
- Заморыш, - говорит одна. - Ишь ты! Ты как сказал, дубина ирландская?
Заморыш?
- Да, - говорит Джек. - Именно.
- Заморыш, - говорит она опять. - Уж эти ирландцы! Чуть что, так сейчас
ругаться. А сам-то!
- Не связывайся, Джек. Пойдем.
- Заморыш, - говорит она. - А ты, герой, хоть раз в жизни угостил
кого-нибудь? Жена тебе небось каждое утро карманы наглухо зашивает. А туда
же, заморыш! Тебе от Ричи Льюиса тоже попало!
- Да, - сказал Джек. - А вы как - ни с кого денег не берете?
Мы вышли. Джек всегда был такой. За словом в карман не лазил.
Джек проходил тренировку на ферме у Дании Хогана в Джерси. Место там
красивое, но Джеку не нравилось. Он скучал без жены и детей и все время
ворчал и злился. Меня он любил, и мы с ним ладили. Хогана он тоже любил,
но Солджер Бартлет скоро начал его раздражать. Шутник может здорово
надоесть, особенно если шутки его начинают повторяться. А Солджер все
время подшучивал над Джеком, все время отпускал шуточки. Не очень забавные
и не очень удачные, и Джека это злило. Бывало, например, так: Джек кончал
работать с тяжестями и с мешком и надевал перчатки.
- Поработаешь со мной? - спрашивал он Солджера.
- Ладно. Ну, как с тобой поработать? - говорил Солджер. - Вздуть тебя,
как Уолкотт тебя вздует? Посадить тебя разок-другой в нокдаун?
- Валяй, - говорил Джек. Но это ему не нравилось.
Раз утром на прогулке мы зашли довольно далеко и теперь возвращались.
Мы делали пробежку три минуты; потом ходьба - одну минуту. Потом опять
пробежка. Джека нельзя было назвать спринтером. На ринге он двигался
быстро, когда бывало нужно, но бегать не умел. Во время ходьбы Солджер
только и делал, что высмеивал Джека. Мы поднялись на холм, где стояла
ферма.
- Вот что, Солджер, - сказал Джек, - уезжай-ка ты в город.
- Что это значит?
- Уезжай в город, да там и оставайся.
- В чем дело?
- Меня тошнит от твоей болтовни.
- Ах, так? - сказал Солджер.
- Да уж так, - сказал Джек.
- Тебя еще хуже будет тошнить, когда Уолкотт с тобой разделается.
- Может быть, - сказал Джек, - но пока что меня тошнит от тебя.
Солджер уехал в то же утро с первым поездом. Я провожал его на станцию.
Он был очень сердит.
- Я ведь только шутил, - сказал он. Мы стояли на платформе, дожидаясь
поезда. - С чего он на меня взъелся, Джерри?
- Он нервничает, оттого и злится, - сказал я. - А так он добрый малый,
Солджер.
- Вот так добрый! Когда это он был добрым?
- Ну, прощай, Солджер, - сказал я.
Поезд подошел. Солджер поднялся на ступеньки, держа чемодан в руках.
- Прощай, Джерри, - сказал он. - Будешь в городе до состязания?
- Навряд ли.
- Значит, увидимся на матче.
Он вошел в вагон, кондуктор вскочил на подножку, и поезд тронулся. Я
поехал домой в двуколке. Джек сидел на крыльце и писал жене письмо.
Принесли почту; я взял газету, сел на другой стороне крыльца и стал
читать. Хоган выглянул из дверей и подошел ко мне.
- Что у него вышло с Солджером?
- Ничего не вышло. Просто он сказал Солджеру, чтоб тот уезжал в город.
- Я так и знал, что этим кончится, - сказал Хоган. - Он не любит
Солджера.
- Да. Он мало кого любит.
- Сухарь, - сказал Хоган.
- Со мной он всегда был хорош.
- Со мной тоже, - сказал Хоган. - Я от него плохого не видел. А
все-таки он сухарь.
Хоган ушел в дом, а я остался на крыльце; сидел и читал газеты. Осень
только начиналась, а в Джерси, в горах, очень красиво, и я дочитал газеты
и стал смотреть по сторонам и на дорогу внизу вдоль леса, по которой,
поднимая пыль, бежали машины. Погода была хорошая и места очень красивые.
Хоган вышел на порог, и я спросил:
- Хоган, а что, есть тут какая-нибудь дичь?
- Нет, - сказал Хоган. - Только воробьи.
- Читал газету? - спросил я.
- А что там?
- Санди вчера трех привел к финишу.
- Это мне еще вчера вечером сказали по телефону.
- Следишь за ними? - спросил я.
- Да, держу связь, - сказал он.
- А Джек? - спросил я. - Он еще играет на скачках?
- Он? - сказал Хоган. - Разве это на него похоже?
Как раз в эту минуту Джек вышел из-за угла, держа в руках письмо. На
нем был свитер, старые штаны и башмаки для бокса.
- Есть у тебя марка, Хоган? - спросил он.
- Давай письмо, - сказал Хоган. - Я отправлю.
- Джек, - сказал я, - ведь ты раньше играл на скачках?
- Случалось.
- Я знаю, что ты играл. Помнится, я тебя видел в Шипсхэде.
- А теперь почему бросил? - спросил Хоган.
- Много проиграл.
Джек сел на ступеньку рядом со мной и прислонился к столбу. Он
жмурился, сидя на солнышке.
- Дать тебе стул? - спросил Хоган.
- Нет, - сказал Джек. - Так хорошо.
- Хороший день, - сказал я. - Славно сейчас в деревне.
- А по мне лучше в городе с женой.
- Ну что ж, осталась всего неделя.
- Да, - сказал Джек. - Это верно.
Мы сидели на крыльце. Хоган ушел к себе в контору.
- Как ты считаешь, я в форме? - спросил меня Джек.
- Трудно сказать. У тебя, во всяком случае, еще есть неделя, чтобы
войти в форму.
- Не виляй, пожалуйста.
- Ну, хорошо, - сказал я. - Ты не в порядке.
- Сплю плохо, - сказал Джек.
- Это пройдет. День-два, и все наладится.
- Нет, - сказал Джек. - У меня бессонница.
- Тебя что-нибудь тревожит?
- По жене скучаю.
- Пускай она сюда приедет.
- Нет, для этого я слишком стар.
- Мы хорошенько погуляем вечером, перед тем как тебе ложиться, ты
устанешь и заснешь.
- Устану! - сказал Джек. - Я и так все время чувствую себя усталым.
Он всю неделю был такой. Не спал по ночам, а утром чувствовал себя так
- ну, знаете, когда даже руку сжать в кулак не можешь.
- Выдохся, - сказал Хоган. - Как вино без пробки. Никуда не годится.
- Я никогда не видал этого Уолкотта, - сказал я.
- Он Джека убьет, - сказал Хоган. - Пополам перервет.
- Ну что ж, - сказал я. - Надо же когда-нибудь и проиграть.
- Да, но не так, - сказал Хоган. - Люди подумают, что он совсем не
тренирован. Это портит нашу репутацию.
- Ты слышал, что о нем говорили репортеры?
- Еще бы не слышать! Они сказали, что он ни к черту не годен. Сказали,
что его нельзя выпускать на ринг.
- Ну, - сказал я, - они ведь всегда врут.
- Так-то так. Но на этот раз не соврали.
- Э, откуда им знать, в порядке человек или не в порядке.
- Ну, - сказал Хоган, - не такие уж они дураки.
- Только и сумели, что разругать Вилларда в Толедо. Этот Ларднер,
сейчас-то он умный, а спроси его, что он говорил о Вилларде в Толедо.
- Да он к нам и не приезжал, - сказал Хоган. - Он пишет только о
больших состязаниях.
- А, плевать мне на них, кто бы они ни были, - сказал я. - Что они
понимают? Писать они, может, и умеют, но что они понимают в боксе?
- А сам-то ты считаешь, что Джек в форме? - спросил Хоган.
- Нет. Он сошел. Теперь одного не хватает, чтоб Корбетт изругал его как
следует, - ну, и тогда все будет кончено.
- Корбетт его изругает, будь покоен, - сказал Хоган.
- Да. Он его изругает.
В эту ночь Джек опять не спал. Следующий день был последний перед боем.
После завтрака мы опять сидели на крыльце.
- О чем ты думаешь, Джек, когда не спишь? - спросил я.
- Да так, беспокоюсь, - сказал Джек. - Беспокоюсь насчет своего дома в
Бронксе, беспокоюсь насчет своей усадьбы во Флориде. О детях беспокоюсь и
о жене. А то вспоминаю матчи. Потом у меня есть кой-какие акции - вот и о
них беспокоюсь. О чем только не думаешь, когда не спится!
- Ну, - сказал я, - завтра вечером все будет кончено.
- Да, - сказал Джек. - Это очень утешительно, не правда ли? Раз, два -
и все уладится, так, по-твоему?
Весь день он злился. Мы не работали. Джек только поупражнялся немного,
чтобы размяться. Он провел несколько раундов боя с тенью. И даже тут он
производил неважное впечатление. Потом немного попрыгал со скакалкой. Он
никак не мог вспотеть.
- Лучше бы уж совсем не работал, - сказал Хоган. Мы стояли рядом и
смотрели, как он прыгает со скакалкой. - Он что, совсем больше не потеет?
- Да, - вот не может.
- Ты думаешь, что он хоть сколько-нибудь в форме? Ведь он, кажется,
всегда легко сгонял вес?
- Нисколько он не в форме. Он сходит, вот что.
- Надо, чтобы он вспотел, - сказал Хоган.
Джек приблизился, прыгая через скакалку. Он прыгал прямо перед нами, то
вперед, то назад, на каждом третьем прыжке скрещивая руки.
- Ну, - сказал он, - вы что каркаете, вороны?
- Я считаю, что тебе больше не надо работать, - сказал Хоган. -
Выдохнешься.
- Ах, как страшно! - сказал Джек и запрыгал прочь от нас, крепко ударяя
скакалкой об пол.
Под вечер на ферму приехал Джон Коллинз. Джек был у себя в комнате.
Джон приехал из города в машине. С ним было двое приятелей. Машина
остановилась, и все они вышли.
- Где Джек? - спросил меня Джон.
- У себя. Лежит.
- Лежит?
- Да, - сказал я.
- Ну, как он?
Я посмотрел на тех двух, что приехали с Джоном.
- Ничего, это его друзья, - сказал Джон.
- Плохо, - сказал я.
- Что с ним?
- У него бессонница.
- Черт, - сказал Джон. - У этого ирландца всегда бессонница.
- Он не в порядке, - сказал я.
- Черт, - сказал Джон. - Всегда он не в порядке. Десять лет я с ним
работаю, и никогда еще он не бывал в порядке.
Те, что с ним приехали, засмеялись.
- Познакомьтесь, - сказал Джон. - Мистер Морган и мистер Стейнфелт. А
это мистер Дойл. Тренер Джека.
- Очень приятно, - сказал я.
- Пойдем к Джеку, - сказал тот, кого звали Морганом.
- Да, поглядим-ка на него, - сказал Стейнфелт.
Мы все пошли наверх.
- Где Хоган? - спросил Джон.
- В сарае, со своими клиентами.
- Много у него сейчас народу? - спросил Джон.
- Только двое.
- Тихо у вас, а? - спросил Морган.
- Да, у нас тихо, - сказал я.
Мы остановились перед дверью в комнату Джека. Джон постучал.
Ответа не было.
- Спит, наверно, - сказал я.
- С какой стати ему спать среди бела дня?
Джон нажал ручку, и мы вошли. Джек лежал на постели и спал. Он лежал
ничком, уткнувшись лицом в подушку. Он обнимал подушку обеими руками.
- Эй, Джек! - сказал Джон.
Голова Джека шевельнулась на подушке.
- Джек! - сказал Джон, наклоняясь над ним. Джек еще глубже зарылся в
подушку. Джон тронул его за плечо. Джек приподнялся, сел и посмотрел на
нас. Он был небрит, на нем был старый свитер.
- Черт, - сказал Джек. - Что вы мне спать не даете?
- Не сердитесь, - сказал Джон. - Я не знал, что вы спите.
- Ну конечно, - сказал Джек. - Уж, конечно, вы не знали.
- Вы ведь знакомы с Морганом и Стейнфелтом, - сказал Джон.
- Очень рад, - сказал Джек.
- Как себя чувствуете, Джек? - спросил Морган.
- Великолепно, - сказал Джек. - Как мне еще себя чувствовать?
- Вид у вас хороший, - сказал Стейнфелт.
- Куда уж лучше, - сказал Джек. - Послушайте. - Он повернулся к Джону.
- Вы мой менеджер. Вы на мне берете хороший куш. Какого же черта вас нет
на месте, когда сюда являются репортеры? Мы с Джерри, что ли, должны с
ними разговаривать?
- У меня Лью работал в Филадельфии, - сказал Джон.
- А мне какое дело! - сказал Джек. - Вы мой менеджер. Вы на мне берете
хороший куш. Какое мне дело, что там у вас в Филадельфии? Вы там не для
меня денежки загребали. Какого черта вас нет, когда вы мне нужны?
- Хоган был здесь.
- Хоган, - сказал Джек. - Хоган такой же бессловесный, как и я.
- Кажется, Солджер Бартлет тоже с вами работал? - спросил Стейнфелт,
чтобы переменить разговор.
- Да, он был здесь, - сказал Джек. - Он-то был, как же.
- Джерри, - сказал Джон, - будьте любезны, поищите Хогана и скажите
ему, что мы хотим его видеть, так, через полчасика.
- Ладно, - сказал я.
- Почему вы его отсылаете? - сказал Джек. - Не уходи, Джерри.
Морган и Стейнфелт переглянулись.
- Не волнуйтесь, Джек, - сказал Джон.
- Ну, я пойду поищу Хогана, - сказал я.
- Иди, если сам хочешь, - сказал Джек. - Но не потому, что они тебя
отсылают.
- Пойду поищу Хогана, - сказал я.
Хоган был в гимнастическом зале, в сарае. С ним были оба его клиента, в
перчатках. Каждый из них так боялся попасть под удар противника, что сам
уж не решался ударить.
- Ну, довольно, - сказал Хоган, увидев меня. - Прекратите это побоище.
Вы, джентльмены, примите душ, а Брюс вас отмассирует.
Они пролезли под канатом, и Хоган подошел ко мне.
- Джон Коллинз приехал, - сказал я, - повидать Джека. И с ним двое
приятелей.
- Я видел, как они подъехали в машине.
- Кто эти, с Джоном?
- То, что называется ловкачи, - сказал Хоган. - Ты их не знаешь?
- Нет, - сказал я.
- Хэппи Стейнфелт и Хью Морган. Держат пул [игорное предприятие по типу
тотализатора].
- Я ведь уезжал.
- Правда, - сказал Хоган. - Этот Хэппи Стейнфелт продувная бестия.
- Я о нем слышал.
- Хитрец, - сказал Хоган. - А вообще оба они жулики.
- Так, - сказал я. - Они хотят, чтобы мы к ним зашли через полчаса.
- То есть, иначе говоря, чтобы мы к ним не заходили раньше, чем через
полчаса?
- Вот именно.
- Ну, пойдем в контору, - сказал Хоган. - К черту этих жуликов.
Минут через тридцать мы с Хоганом пошли наверх. Мы постучали в дверь.
Слышно было, что в комнате разговаривают.
- Подождите минутку, - сказал кто-то.
- А ну вас к дьяволу, - сказал Хоган. - Если я вам нужен, я буду в
конторе.
Мы услышали, как повернулся ключ в замке. Стейнфелт открыл дверь.
- Заходите, Хоган, - сказал он. - Сейчас мы выпьем по рюмочке.
- Ладно, - сказал Хоган. - Это дело.
Мы вошли. Джек сидел на кровати. Джон и Моргай сидели на стульях.
Стейнфелт стоял.
- Что у вас тут за тайны? - сказал Хоган.
- Хэлло, Данни, - сказал Джон.
- Хэлло, Данни, - сказал Морган, и они пожали друг другу руки.
Джек ничего не сказал. Он молча сидел на кровати. Он не с ними. Он сам
по себе. На нем была старая синяя фуфайка, старые штаны и башмаки для
бокса. Ему бы не мешало побриться. Стейнфелт и Морган были шикарно одеты.
Джон тоже. Джек сидел на кровати, и вид у него был очень ирландский и
мрачный.
Стейнфелт достал бутылку, а Хоган принес стаканы, и все выпили. Мы с
Джеком выпили по стаканчику, а прочие на этом не остановились и выпили по
два и по три.
- Приберегите на дорогу, - сказал Хоган.
- Не беспокойтесь. У нас еще есть, - сказал Морган.
После второго стакана Джек больше уже не пил. Он встал и смотрел на
них. Морган сел на его место на кровати.
- Выпейте, Джек, - сказал Джон и протянул ему стакан и бутылку.
- Нет, - сказал Джек. - Я никогда не любил поминок.
Все засмеялись. Джек не смеялся.
Все были уже под мухой, когда уезжали. Джек стоял на крыльце, пока они
садились в машину. Они помахали ему на прощание.
- До свидания, - сказал Джек.
Потом мы ужинали. За все время ужина Джек не сказал ни слова, кроме
"передайте мне это", "передайте мне то". Оба клиента Хогана ели вместе с
нами. Это были славные ребята. Поужинав, мы вышли на крыльцо. Теперь рано
темнело.
- Погуляем, Джерри? - спросил Джек.
- Давай, - сказал я.
Мы надели пальто и вышли. До шоссе был порядочный кусок, а потом мы еще
мили полторы прошли по шоссе. Нас обгоняли машины, и мы то и дело сходили
с дороги, чтобы их пропустить. Джек молчал. Когда мы залезли в кусты,
чтобы пропустить большую машину, Джек сказал:
- Ну ее к шутам, эту прогулку. Пойдем домой.
Мы пошли тропинкой, которая вела сперва через холм, а потом по полям,
прямо к ферме. С холма видны были огни в доме. Мы обогнули дом и подошли к
крыльцу; в дверях стоял Хоган.
- Хорошо погуляли? - спросил Хоган.
- Замечательно, - сказал Джек. - Послушай, Хоган. Есть у тебя виски?
- Есть, - сказал Хоган. - А что?
- Пришли-ка нам наверх. Я сегодня намерен спать.
- Ну, как знаешь, - сказал Хоган.
- Пойдем ко мне, Джерри, - сказал Джек.
Наверху Джек сел на кровать и сжал голову руками.
- Веселая жизнь, - сказал он.
Хоган принес кварту виски и два стакана.
- Принести вам имбирного пива? - спросил Хоган.
- Зачем? Чтоб меня потом тошнило?
- Я ведь только спросил, - сказал Хоган.
- Выпьешь с нами? - спросил Джек.
- Нет, спасибо, - сказал Хоган и вышел.
- А ты, Джерри?
- Стаканчик выпью, - сказал я.
Джек налил два стакана.
- Ну-с, - сказал он, - теперь займемся.
- Подлей воды, - сказал я.
- Да, - сказал Джек. - Пожалуй, так будет лучше.
Мы выпили молча. Джек хотел налить мне еще.
- Нет, - сказал я, - с меня довольно.
- Как хочешь, - сказал Джек. Он налил себе порядочную порцию и добавил
воды. Он немного повеселел.
- Ну и компания, эти, что приезжали, - сказал он. - Наверняка хотят
бить. Так, чтоб без риска.
Потом, немного погодя, он добавил:
- Что ж, они правы. Какой смысл рисковать? Выпей, Джерри, - сказал он.
- Ну, выпей со мной.
- Мне это не нужно, Джек, - сказал я. - Мне и так хорошо.
- Только один, - сказал Джек. Его уже немного развезло.
- Ладно, - сказал я.
Джек налил немного в мой стакан, а в свой побольше.
- Люблю выпить, - сказал он. - Если б не бокс, я бы, наверно, здорово
пил.
- Наверно.
- Знаешь, - сказал он, - я много упустил из-за бокса.
- Зато у тебя куча денег.
- Да, - сказал Джек. - Для этого я и стараюсь. А все-таки я много
упустил.
- Ну что, например?
- Да вот, например, с женой. И дома мало приходится бывать. И для моих
девочек это плохо. Спрашивает их какая-нибудь подружка - из таких, знаешь,
светских барышень: "Кто твой отец?" - "Мой отец - Джек Бреннан". Это плохо
для них.
- Э, - сказал я, - ничего это не значит. Были б только у них деньги.
- Да, - сказал Джек, - денег я для них припас.
Он налил себе еще. Бутылка была уже почти пуста.
- Подлей воды, - сказал я. Джек добавил воды.
- Ты не знаешь, - сказал он, - как я скучаю по жене.
- Знаю, - сказал я.
- Нет, ты не знаешь. Ты даже представить себе не можешь, каково это.
- В деревне все-таки лучше, чем в городе.
- А мне, - сказал Джек, - совершенно все равно. Ты даже представить
себе не можешь, как я по ней скучаю.
- Выпей еще.
- Я пьян? Заговариваюсь?
- Есть немножко.
- Ты даже понять не можешь, каково мне. Никто не может понять.
- Кроме жены, - сказал я.
- Она знает, - сказал Джек. - Она-то знает. Уж она знает, будь покоен.
Она знает.
- Подлей воды, - сказали.
- Джерри, - сказал Джек, - ты даже понять не можешь, каково мне бывает.
Он был пьян вдребезги. Он пристально смотрел на меня. Взгляд у него был
какой-то слишком пристальный.
- Сегодня ты будешь спать, - сказал я.
- Слушай, Джерри, - сказал Джек. - Хочешь заработать? Поставь на
Уолкотта.
- Вот как?
- Слушай, Джерри. - Джек отставил стакан. - Смотри. Я сейчас пьян.
Знаешь, сколько я на него ставлю? Пятьдесят тысяч.
- Это большие деньги.
- Пятьдесят тысяч. Два против одного. Получу двадцать пять чистых.
Поставь на него, Джерри.
- Выгодное дело, - сказал я.
- Все равно мне его не побить, - сказал Джек. - Тут нет никакого
жульничества. Я ведь все равно не могу его побить. Почему же не заработать
на этом?
- Подлей воды, - сказал я.
- После этого боя уйду с ринга, - сказал Джек. - Брошу все к чертям.
Все равно он меня побьет. Почему же не заработать?
- Ясно.
- Целую неделю не спал, - сказал Джек. - Всю ночь лежу и мучаюсь. Не
могу спать, Джерри. Ты даже понять не можешь, каково это, когда не спишь.
- Плохо.
- Не могу спать. Не могу, и кончено. Сколько ни тренируйся, а какой
толк, если не можешь спать, верно?
- Верно.
- Ты даже понять не можешь, Джерри, каково это, когда не спишь.
- Подлей воды, - сказал я.
Часам к одиннадцати Джек был готов, и я уложил его в постель. Он
засыпал стоя. Я помог ему раздеться и лечь.
- Теперь ты будешь спать, Джек, - сказал я.
- Да, - сказал Джек, - теперь я засну.
- Спокойной ночи, Джек, - сказал я.
- Спокойной ночи, Джерри, - сказал Джек. - Один у меня есть друг - это
ты.
- Да ну тебя, - сказал я.
- Один только друг, - сказал Джек. - Один-единственный.
- Спи, - сказал я.
- Сплю, - сказал Джек.
Внизу, в конторе, Хоган сидел за столом и читал газеты. Он посмотрел на
меня.
- Ну, уложил своего дружка? - спросил он.
- Готов.
- Лучше так, чем совсем не спать, - сказал он.
- Да.
- А вот поди объясни это газетным писакам.
- Ну, я тоже пошел спать, - сказал я.
- Спокойной ночи, - сказал Хоган.
Утром, часов в восемь, я сошел вниз и позавтракал. Хоган работал со
своими клиентами в сарае. Я пошел туда и стал смотреть на них.
- Раз! Два! Три! Четыре! - считал Хоган. - Хэлло, Джерри, - сказал он.
- Джек встал?
- Нет. Еще спит.
Я пошел к себе в комнату и уложил вещи. В полдесятого я услышал, как
Джек ворочается за стеной. Когда я услышал, что он спускается по лестнице,
я тоже пошел вниз. Джек сидел за завтраком. Хоган тоже был там, он стоял у
стола.
- Как себя чувствуешь, Джек? - спросил я.
- Ничего.
- Хорошо спал? - спросил Хоган.
- Спал на славу, - сказал Джек. - Во рту скверно, но голова не болит.
- Вот видишь, - сказал Хоган. - Это потому, что виски хорошее.
- Припиши к счету, - сказал Джек.
- Когда вы едете? - спросил Хоган.
- После завтрака. Одиннадцатичасовым.
- Сядь, Джерри, - сказал Джек. Хоган ушел. Я сел к столу. Джек ел
грейпфрут. Когда ему попадалась косточка, он выплевывал ее в ложку и
сбрасывал на блюдце.
- Я вчера здорово накачался, - начал он.
- Да, выпил немножко.
- Наболтал, наверно, всякого вздору.
- Да нет, ничего особенного.
- Где Хоган? - спросил он. Он доедал грейпфрут.
- В контору ушел.
- Что я там говорил насчет ставок? - спросил Джек. Он держал ложку и
тыкал ею в грейпфрут.
Вошла горничная, поставила на стол яичницу с ветчиной и убрала
грейпфрут.
- Дайте мне еще стакан молока, - сказал ей Джек. Она вышла.
- Ты сказал, что ставишь пятьдесят тысяч на Уолкотта, - сказал я.
- Это верно, - сказал Джек.
- Это большие деньги.
- Не нравится мне это, - сказал Джек.
- Может еще и по-другому обернуться.
- Нет, - сказал Джек. - Он до смерти хочет стать чемпионом. Эти жулики
на нем не промахнутся.
- Ничего нельзя знать наперед.
- Нет. Ему нужно звание. Для него это важней денег.
- Пятьдесят тысяч большие деньги, - сказал я.
- Это простой расчет, - сказал Джек. - Я не могу победить. Ты же
знаешь, что я не могу победить.
- Пока ты на ринге, всегда есть шанс.
- Нет, - сказал Джек. - Я выдохся. Это простой расчет.
- Как ты себя чувствуешь?
- Прилично, - сказал Джек. - Выспался, а это мне как раз и нужно.
- Ты будешь хорош на ринге.
- Да, будет на что посмотреть, - сказал Джек.
После завтрака Джек вызвал жену по междугородному телефону. Он сидел в
телефонной будке.
- За все время первый раз ее вызывает, - сказал Хоган.
- Он каждый день ей писал.
- Ну да, - сказал Хоган, - марка ведь стоит только два цента.
Мы попрощались с Хоганом, и Брюс, негр-массажист, отвез нас на станцию
в двуколке.
- Прощайте, мистер Бренная, - сказал он, когда подошел поезд. -
Надеюсь, вы ему расшибете котелок.
- Прощайте, - сказал Джек и дал Брюсу два доллара.
Брюсу много пришлось над ним поработать. Лицо у него вытянулось. Джек
заметил, что я смотрю на два доллара в руках у Брюса.
- Это все оплачено, - сказал он. - Массаж Хоган тоже ставит в счет.
В поезде Джек все время молчал. Он сидел в углу - билет у него был
засунут за ленту шляпы - и смотрел в окно. Только раз он повернулся и
заговорил со мной.
- Я предупредил жену, что возьму на ночь номер у Шелби, - сказал он. -
Это в двух шагах от Парка. А домой вернусь завтра утром.
- Отличная мысль, - сказал я. - Жена тебя когда-нибудь видела на ринге?
- Нет, - сказал Джек. - Никогда не видела.
Я подумал - какого же он ждет избиения, если не хочет показываться
домой после матча. На вокзале мы взяли такси и поехали к Шелби. Вышел
мальчик и забрал наши чемоданы, а мы пошли в контору.
- На какую цену у вас есть номера? - спросил Джек.
- Есть только номера на две кровати, - сказал конторщик. - Могу вам
предложить прекрасную комнату на две кровати за десять долларов.
- Это дорого.
- Могу предложить вам комнату на две кровати за семь долларов.
- С ванной?
- Конечно.
- Ты можешь переночевать со мной, Джерри, - сказал Джек.
- Да нет, - сказал я, - я остановлюсь у зятя.
- Я это не затем, чтобы ты платил, - сказал Джек. - А так, чтобы деньги
зря не пропадали.
- Запишитесь, пожалуйста, - сказал конторщик. Потом прочитал про себя
наши фамилии. - Номер двести тридцать восемь, мистер Бреннан.
Мы поднялись на лифте. Комната была большая и хорошая, с двумя
кроватями и дверью в ванную.
- Шикарно, - сказал Джек.
Лифтер поднял шторы и внес наши чемоданы. Джек и не подумал дать ему на
чай; тогда я дал ему двадцать пять центов. Мы помылись, и Джек сказал, что
нужно пойти куда-нибудь поесть.
Мы пообедали у Хэндли. Там было много знакомых. В середине обеда вошел
Джон и сел за наш столик. Джек ел, а разговаривал мало.
- Как у вас с весом, Джек? - спросил Джон.
Джек уписывал солидный обед.
- Хоть одетым могу взвешиваться, - сказал Джек. Он всегда легко сгонял
вес. Он был прирожденным легковесом и никогда не толстел. У Хогана он еще
потерял в весе.
- Ну, это у вас всегда в порядке, - сказал Джон.
- Да, это в порядке, - сказал Джек.
Мы пошли в Парк взвешиваться. Условия матча были: сто сорок семь фунтов
в три часа дня. Джек стал на весы, обернув полотенце вокруг бедер. Стрелка
не шевельнулась. Уолкотт только что взвешивался и теперь стоял в сторонке;
вокруг него толпился народ.
- Дайте поглядеть на ваш вес, Джек, - сказал Фридмен, менеджер
Уолкотта.
- Пожалуйста. Но тогда и его при мне взвесьте. - Джек мотнул головой в
сторону Уолкотта.
- Сбросьте полотенце, - сказал Фридмен.
- Сколько? - спросил Джек.
- Сто сорок три фунта, - сказал толстяк, возившийся, у весов.
- Здорово согнали, Джек, - сказал Фридмен.
- Взвесьте его, - сказал Джек.
Уолкотт подошел. Он был белокурый, с широкими плечами и руками, как у
тяжеловеса. Зато ноги у него были коротковаты. Джек был выше его на
полголовы.
- Хэлло, Джек, - сказал он. Лицо у него было все в шрамах.
- Хэлло, - сказал Джек. - Как самочувствие?
- Очень хорошо, - сказал Уолкотт. Он сбросил полотенце и стал на весы.
Таких широких плеч и такой спины я еще ни у кого не видел.
- Сто сорок шесть фунтов и двенадцать унций. - Уолкотт сошел с весов и
ухмыльнулся Джеку.
- У вас разница в четыре фунта, - сказал ему Джон.
- К вечеру будет еще больше, - сказал Уолкотт. - Я теперь пойду
пообедаю.
Мы пошли в уборную, и Джек оделся.
- Крепкий паренек, - сказал мне Джек.
- Судя по виду, ему часто доставалось.
- О да, - сказал Джек. - В него попасть не трудно.
- Вы теперь куда? - спросил Джон, когда Джек был одет.
- Обратно в отель, - сказал Джек. - Вы обо всем позаботились?
- Да, - сказал Джон. - Там все сделают.
- Пойду теперь прилягу, - сказал Джек.
- Хорошо. А без четверти семь я зайду за вами, и мы пойдем ужинать.
- Ладно.
Когда мы пришли в номер, Джек снял башмаки и пиджак и лег. Я сел писать
письмо. Время от времени я поглядывал на Джека. Он не спал. Он лежал
совсем тихо, но глаза у него то и дело открывались. Наконец он встал.
- Сыграем в криббедж, Джерри? - сказал он.
- Давай, - сказал я.
Он раскрыл чемодан и достал карты и доску для криббеджа. Мы сыграли
несколько партий, и Джек выиграл у меня три доллара. Потом в дверь
постучали, и вошел Джон.
- Хотите сыграть в криббедж, Джон? - спросил Джек.
Джон положил шляпу на стол. Она была вся мокрая. Пальто у него тоже
было мокрое.
- Дождь идет? - спросил Джек.
- Льет как из ведра, - сказал Джон. - Я ехал в такси, но попал в затор,
пришлось добираться пешком.
- Давайте сыграем в криббедж, - сказал Джек.
- Вам бы надо поесть.
- Нет, - сказал Джек. - Пока еще не хочется.
С полчаса они играли в криббедж, и Джек выиграл у Джона полтора
доллара.
- Ну, ладно, - сказал Джек. - Пойдем, что ли, ужинать.
Он подошел к окну и выглянул на улицу.
- Все еще дождь?
- Да.
- Поедим здесь, в отеле, - сказал Джон.
- Хорошо, - сказал Джек. - Сыграем еще партию. Кто проиграет, платит за
ужин.
Немного погодя Джек поднялся и сказал:
- Вам платить, Джон. - И мы пошли вниз и поужинали в большом зале.
После ужина мы вернулись в номер, и Джек еще раз сыграл с Джоном и
выиграл у него два с половиной доллара. Джек совсем развеселился. У Джона
был с собой саквояж, и в нем все что нужно для матча. Джек снял рубашку и
воротничок и надел фуфайку и свитер, чтобы не простудиться на улице, а
костюм для ринга и халат уложил в чемоданчик.
- Готовы? - спросил его Джон. - Сейчас велю вызвать такси.
Скоро зазвонил телефон, и снизу сказали, что машина пришла.
Мы спустились в лифте, прошли через вестибюль, сели в такси и поехали в
Парк. Шел проливной дождь, но перед входом на улице стояла толпа. Все
места были проданы. Когда мы проходили в уборную, я увидел, что зал набит
битком. От верхних мест до ринга, казалось, было добрых полмили. В зале
было темно. Только фонари над рингом.
- Хорошо, что не вынесли на открытую сцену, - сказал Джон. - А то как
быть под таким дождем?
- Полный сбор, - сказал Джек.
- На такой матч и больше бы пришло, - сказал Джон. - Зал не вмещает.
- Погоду наперед не закажешь, - сказал Джек.
Джон подошел к дверям уборной и заглянул внутрь. Джек сидел там, уже в
халате, скрестив руки, и смотрел в пол. С Джоном было двое секундантов.
Они выглядывали из-за его плеча. Джек поднял глаза.
- Он уже вышел? - спросил он.
- Только что вышел, - сказал Джон.
Мы стали спускаться. Уолкотт как раз выходил на ринг. Его хорошо
встретили. Он пролез под канатом, поднял руки, сложенные вместе,
улыбнулся, потряс ими над головой, сперва в одну сторону, потом в другую,
и сел. Джеку много хлопали, когда он пробирался сквозь толпу. Джек
ирландец, а ирландцев всегда хорошо встречают. Ирландец не сделает такого
сбора в Нью-Йорке, как еврей или итальянец, но встречают их всегда хорошо.
Джек поднялся на ступеньки и нагнулся, чтобы пролезть под канатом, а
Уолкотт вышел из своего угла и наступил на нижний канат, чтобы Джеку
удобней было пройти. Публике это страшно понравилось. Уолкотт положил
Джеку руку на плечо, и они постояли так несколько секунд.
- В любимцы публики метите? - спросил Джек. - Уберите руку с моего
плеча.
- Ведите себя прилично, - сказал Уолкотт.
Публика любит такие вещи. Как они благородно держат себя перед боем!
Как они желают друг Другу удачи!
Когда Джек стал бинтовать себе руки, Солли Фридмен перешел в наш угол,
а Джон пошел к Уолкотту. Джек просунул большой палец в петлю бинта, а
потом гладко и аккуратно обмотал руку и крепко завязал ее тесьмой у кисти
и дважды вокруг суставов.
- Эй, эй, - сказал Фридмен. - Куда столько тесьмы?
- Пощупайте, - сказал Джек. - Она же совсем мягкая. Не придирайтесь.
Фридмен оставался с нами все время, пока Джек бинтовал другую руку, а
один из секундантов принес перчатки, и я натянул их на Джека, размял и
завязал.
- Фридмен, - сказал Джек, - какой он национальности, этот Уолкотт?
- Не знаю, - сказал Солли. - Датчанин, что ли.
- Он чех, - сказал секундант, принесший перчатки.
Рефери позвал их на середину ринга, и Джек вышел. Уолкотт вышел
улыбаясь. Они сошлись, и рефери положил обоим руки на плечи.
- Ну-с, любимчик, - сказал Джек Уолкотту.
- Ведите себя прилично.
- Что это вы выдумали назваться Уолкоттом? - сказал Джек. - Вы разве не
знаете, что он был негр?
- Выслушайте, - сказал рефери и прочитал им какое полагается
наставление. Раз Уолкотт прервал его. Он ухватил руку Джека и спросил:
- Могу я бить, если он захватит меня вот так?
- Уберите руку, - сказал Джек. - Нас еще не снимают для кино.
Они разошлись по углам. Я снял халат с Джека, он налег на канат и
несколько раз согнул ноги в коленях, потом натер подошвы канифолью.
Раздался гонг, и Джек быстро повернулся и вышел. Уолкотт подошел к нему,
они коснулись друг друга перчаткой о перчатку, и едва Уолкотт опустил
руку, как Джек провел двойной джеб [короткий прямой удар, применяемый на
близком расстоянии] левой в голову. Не было на свете лучшего боксера, чем
Джек. Уолкотт пошел на него, все время двигаясь вперед, опустив
подбородок. Он предпочитает работать крюками [крюк - удар согнутой рукой,
один из самых сильных в боксе] и держит руки низко. Все, что он умеет, -
это бить. Но всякий раз, как он приближался, Джек бил левой. Казалось, что
это происходит само собой. Джек только поднимает руку - и удар уже
нанесен. Три или четыре раза он опережал правой, но Уолкотт тогда
подставлял плечо, и удар шел высоко в голову. Уолкотт как все файтеры
[файтер - боксер, действующий не столько искусством, сколько силой удара].
Единственно, чего он боится, это такого же удара, как его собственные. Он
закрыт всюду, где ему грозит сильный удар. А джебы левой его не беспокоят.
На четвертом раунде у него уже шла кровь, и все лицо было разбито. Но
всякий раз, как они сближались, Уолкотт бил крюками с такой силой, что у
Джека пониже ребер с обеих сторон появились два больших красных пятна.
Всякий раз, как он подходил близко, Джек связывал его, потом освобождал
руку и бил его апперкотом, но если Уолкотту удавалось освободить руку, он
наносил Джеку такой удар по корпусу, что на улице было слышно. Он файтер.
Так продолжалось еще три раунда. Они не разговаривали. Они все время
работали. Мы тоже усердно работали над Джеком между раундами. Он казался
вялым, но он никогда не бывает очень подвижным на ринге. Он двигался мало,
а левая у него работала как будто автоматически. Казалось, она соединена с
головой Уолкотта, и чтобы ударить, Джеку нужно только захотеть. В ближнем
бою Джек всегда спокоен и зря не тратит пороху. Он блестяще знает близкий
бой; и теперь, когда они расходились, Джек всегда был в выигрыше. Сперва
бой шел в нашем углу, и я увидел, как Джек связал Уолкотта, потом
освободил руку, повернул ее и нанес ему апперкот в нос открытой перчаткой.
У Уолкотта пошла кровь, и он наклонил голову над плечом Джека, чтобы его
тоже замарать, а Джек резко поднял плечо и ударил его плечом по носу, а
потом нанес удар правой сверху и снова ударил плечом.
Уолкотт обозлился. На пятом раунде он уже смертельно ненавидел Джека. А
Джек не злился; то есть не больше, чем всегда. Он умел доводить своего
противника до бешенства. Вот почему он терпеть не мог Ричи Льюиса. Ему не
удавалось его переиграть. У Ричи Льюиса всегда было в запасе два-три новых
трюка, которых Джек не умел сделать. В близком бою Джек, пока не уставал,
всегда был в полной безопасности. Он под орех разделал Уолкотта.
Удивительней всего, что со стороны казалось, будто он ведет честный
классический бокс. Это потому, что так он тоже умел работать.
После седьмого раунда Джек сказал:
- Левая у меня отяжелела.
С этого момента он пошел на проигрыш. Сперва это было незаметно. Но
если раньше он вел бой, теперь его вел Уолкотт. Раньше он был все время
закрыт - теперь ему приходилось плохо. Он уже не мог держать Уолкотта на
дистанции левой. Казалось, что все по-прежнему, но если раньше Уолкотт
почти всякий раз промахивался, теперь он почти всякий раз попадал. Джек
получил несколько сильных ударов по корпусу.
- Который раунд? - спросил Джек.
- Одиннадцатый.
- Я долго не выдержу, - сказал Джек. - Ноги отказывают.
До сих пор Уолкотт только задевал его. Джек успевал отстраниться, и
получалось как при игре в бейсбол, когда игрок тянет за собой мяч и этим
отнимает у него часть силы. А теперь Уолкотт начал бить крепче. Он
работал, как машина. Джек только старался блокировать. Со стороны
незаметно было, какое это ужасное избиение. Между раундами я массировал
Джеку ноги. Мышцы дрожали у меня под пальцами все время, пока я его
растирал. Ему было совсем плохо.
- Как идет? - спросил он Джона, поворачивая к нему распухшее лицо.
- Это его бой.
- Я еще продержусь, - сказал Джек. - Не хочу, чтобы этот полячишка меня
нокаутировал.
Все шло так, как он ожидал. Он знал, что не может побить Уолкотта. У
него не хватало силы. Но все было в порядке. Деньги были поставлены как
надо, и теперь он хотел закончить бой по своему вкусу. Он не хотел, чтобы
его нокаутировали.
Раздался гонг, и мы вытолкнули его вперед. Он вышел медленно. Уолкотт
пошел на него. Джек нанес ему удар левой, и Уолкотт принял его, потом
вошел в близкий бой и начал бить по корпусу. Джек попытался связать его,
но это было все равно что пытаться задержать механическую пилу. Джек
вырвался, но промахнулся правой. Уолкотт провел крюк слева, и Джек упал.
Он упал на руки и колени и посмотрел на нас. Рефери начал считать. Джек
смотрел на нас и тряс головой. На восьмом счете Джон подал ему знак.
Голоса бы Джек все равно не услышал, так ревела толпа. Джек встал. Рефери,
пока вел счет, все время одной рукой держал Уолкотта.
Как только Джек встал, Уолкотт пошел на него. Я услышал, как Солли
Фридмен закричал:
- Берегись, Джимми!
Уолкотт подходил, глядя на Джека. Джек ударил левой. Уолкотт только
головой тряхнул. Он прижал Джека к канату, оглядел его, послал очень
слабый крюк слева в голову, а затем ударил крюком по корпусу изо всех сил
и так низко, как только мог. Верных пять дюймов ниже пояса. Я думал, у
Джека глаза выскочат. Они у него совсем на лоб полезли. Рот у него
раскрылся.
Рефери схватил Уолкотта. Джек шагнул вперед. Если он упадет, пропали
пятьдесят тысяч. Он шел так, словно у него кишки вываливались.
- Это не был неправильный, - сказал он. - Это случайность.
Толпа так ревела, что ничего не было слышно.
- Я в порядке, - сказал Джек. Они были как раз против нас. Рефери
взглянул на Джона и покачал головой.
- Ну иди, сукин сын, полячишка, - сказал Джек. Джон перевесился через
канат. Он уже держал в руках полотенце. Джек стоял возле самого каната. Он
шагнул вперед. Я увидел, что лицо у него залито потом, словно кто-то взял
его и выжал. По носу скатилась большая капля.
- Ну, иди, - сказал он Уолкотту.
Рефери поглядел на Джона и махнул Уолкотту.
- Иди, скотина, - сказал он.
Уолкотт вышел. Он не знал, что делать. Он никак не ожидал, что Джек
выдержит. Джек пустил в ход левую. Толпа ревела не переставая. Они были
как раз против нас. Уолкотт ударил дважды. У Джека было такое лицо -
ничего страшнее я не видал. Он держался только усилием воли, держал себя
всего - все свое тело, и это было видно по его лицу. Он все время думал и
напряжением мысли зажимал свое тело в том месте, куда ему был нанесен
удар.
Затем он начал бить. Лицо у него было ужасное. Он начал бить свингами
[удар вытянутой рукой, применяемый на сравнительно далеком расстоянии],
низко держа руки. Уолкотт закрылся. Джек послал бешеный свинг ему в
голову. Потом вдруг опустил руки и левой ударил в пах, а правой как раз в
то место, куда сам получил удар. Гораздо ниже пояса. Уолкотт рухнул
наземь, ухватился за живот, перевернулся и скорчился.
Рефери схватил Джека и оттолкнул его в угол. Джон выскочил на ринг.
Толпа все ревела. Рефери что-то говорил судьям, а затем глашатай с
мегафоном вышел на ринг и объявил:
- Победа за Уолкоттом. Неправильный удар.
Рефери говорил с Джоном. Он сказал:
- Что же я мог сделать? Джек не захотел признать неправильный удар. А
потом, когда ошалел от боли, сам ударил неправильно.
- Все равно он не мог победить, - сказал Джон.
Джек сидел на стуле. Я уже снял с него перчатки, и он обеими руками
зажимал себе живот. Когда ему удавалось обо что-нибудь опереться, лицо у
него становилось не такое ужасное.
- Подите извинитесь, - сказал Джон ему на ухо. - Это произведет хорошее
впечатление.
Джек встал. Пот катился у него по лицу. Я набросил на него халат, и он
под халатом прижал ладонь к животу и пошел через ринг. Уолкотта уже
подняли и приводили в чувство. В том углу толпились люди. Никто из них не
заговорил с Джеком. Джек нагнулся над Уолкоттом.
- Я очень сожалею, - сказал Джек. - Я не хотел ударить низко.
Уолкотт не ответил. Видно было, что ему очень скверно.
- Ну вот, теперь вы чемпион, - сказал Джек. - Надеюсь, получите от
этого массу удовольствия.
- Оставьте мальчика в покое, - сказал Солли Фридмен.
- Хэлло, Солли, - сказал Джек. - Мне очень жаль, что так вышло.
Фридмен только посмотрел на него.
Джек пошел обратно в свой угол странной, запинающейся походкой. Мы
помогли ему пролезть под канатом, потом провели мимо репортерских столов и
дальше по коридору. Там толпился народ; многие тянулись похлопать Джека по
спине. Джек, в халате, должен был пробираться сквозь всю эту толпу по пути
в уборную. Уолкотт сразу стал героем дня. Вот как выигрывались пари у нас
в Парке.
Как только мы добрались до уборной, Джек лег и закрыл глаза.
- Сейчас поедем в отель и вызовем доктора, - сказал Джон.
- У меня все кишки полопались, - сказал Джек.
- Мне очень совестно, Джек, - сказал Джон.
- Ничего, - сказал Джек.
Он лежал, закрыв глаза.
- Перехитрить нас вздумали, - сказал Джон.
- Ваши друзья, Морган и Стейнфелт, - сказал Джек. - Хорошенькие у вас
друзья, нечего сказать.
Теперь он лежал с открытыми глазами. Лицо у него все еще было
осунувшееся и страшное.
- Удивительно, как быстро соображаешь, когда дело идет о таких деньгах,
- сказал Джек.
- Вы молодчина, Джек, - сказал Джон.
- Нет, - сказал Джек. - Это пустяки.
Эрнест Хемингуэй.
Альпийская идиллия
Ernest Hemingway. An Alpine Idyll (1927). Пер. - В.Топер.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
Жарко было спускаться в долину даже ранним утром. Лыжи у нас на плечах
оттаивали и сохли на солнце. Весна еще только начиналась в долине, но
солнце уже сильно припекало. Мы шли по дороге в Голотурп, нагруженные
лыжами и рюкзаками. На кладбище, мимо которого мы проходили, только что
кончились похороны. Я сказал "Gruss Gott" [Бог в помощь (нем.)] пастору,
когда он, уходя с кладбища, поравнялся с нами. Пастор поклонился.
- Странно, что пасторы никогда не отвечают, - сказал Джон.
- Я думал, ему будет приятно сказать "Gruss Gott".
- Они никогда не отвечают, - сказал Джон.
Мы остановились посреди дороги и смотрели, как церковный сторож
засыпает свежую могилу. Тут же стоял чернобородый крестьянин в высоких
кожаных сапогах. Сторож перестал работать и выпрямился. Крестьянин в
высоких сапогах взял заступ из рук сторожа и стал засыпать могилу,
разравнивая землю, как разравнивают навоз на грядках. Майское утро было
так ясно и солнечно, что свежая могила казалась нелепой. Не верилось, что
кто-то мог умереть.
- Вообрази, что тебя хоронят в такое утро, - сказал я Джону.
- Хорошего мало.
- Ну, - сказал я, - пока что этого не требуется.
Мы пошли дальше по дороге, мимо городских домов, к гостинице. Мы целый
месяц ходили на лыжах в Сильвретте и рады были очутиться в долине. В
Сильвретте мы хорошо походили на лыжах, но там уже наступила весна, - снег
был крепок только рано утром и потом к вечеру. В остальное время мешало
солнце. Мы оба устали от солнца. Некуда было от него спрятаться. Только
скалы и хижина, выстроенная у ледника под выступом скалы, отбрасывали
тень, а в тени пропотевшее белье замерзало. Без темных очков нельзя было
посидеть перед хижиной. Нам нравилось загорать дочерна, но солнце очень
утомляло. Оно не давало отдохнуть. Радовался я и тому, что ушел от снега.
В Сильвретте уже слишком сильно чувствовалась весна. Мне немного надоели
лыжи. Мы слишком долго пробыли в горах. У меня во рту остался вкус талой
воды, которую мы пили, собирая ее с железной крыши хижины. Я не мог
отделаться от этого привкуса, когда думал о лыжах. Я радовался, что на
свете существуют не только лыжи, и я радовался, что ушел от неестественно
ранней высокогорной весны к этому майскому утру в долине.
На крыльце гостиницы, раскачиваясь на стуле, сидел хозяин. Рядом с ним
сидел повар.
- Привет лыжникам! - сказал хозяин.
- Привет! - ответили мы, прислонили лыжи к стене и скинули рюкзаки.
- Хорошо было наверху? - спросил хозяин.
- Отлично. Только слишком много солнца.
- Да, в это время уже слишком много солнца.
Повар остался сидеть. Хозяин вошел с нами в дом, отпер контору и вынес
нашу почту - пачку писем и несколько газет.
- Давай выпьем пива, - сказал Джон.
- Давай. Только здесь, не на воздухе.
Хозяин принес две бутылки, и мы выпили их, читая письма.
- Не выпить ли еще? - сказал Джон. На этот раз пиво принесла служанка.
Она улыбнулась, откупоривая бутылки.
- Много писем, - сказала она.
- Да. Много.
- "Prosit" [на здоровье (нем.)], - сказала она и вышла, захватив пустые
бутылки.
- Я уже забыл, какой вкус у пива.
- А я нет, - сказал Джон. - Там, в хижине, я часто вспоминал его.
- Ну вот, - сказал я, - дорвались наконец.
- Ничего нельзя делать слишком долго.
- Нельзя. Мы пробыли там слишком долго.
- До черта долго, - сказал Джон. - Не годится делать что-нибудь слишком
долго.
Солнце светило в открытое окно и пронизывало бутылки с пивом на столе.
Бутылки были наполовину пусты. Пиво в бутылках пенилось не сильно, потому
что оно было очень холодное. Когда его наливали в высокие кружки, пена
поднималась и кольцом окаймляла края. Я смотрел в окно на белую дорогу.
Деревья по обочинам дороги были в пыли. Дальше виднелись зеленое поле и
ручей. На берегу ручья среди деревьев стояла лесопилка с водяным колесом.
Лесопилка была открыта с одной стороны, и я видел длинное бревно и пилу,
ходившую вверх и вниз. Никто не направлял ее. По зеленому полю расхаживали
четыре вороны. На дереве сидела еще ворона и смотрела на них. На крыльце
повар встал со стула и через сени прошел в кухню. Здесь, в комнате, солнце
пронизывало пустые стаканы на столе. Джон сидел, положив локти на стол и
подперев голову руками.
Я увидел в окно двух мужчин, поднимающихся по ступенькам крыльца.
Отворилась дверь, и они вошли. Один из них был бородатый крестьянин в
сапогах, другой - церковный сторож. Они сели за столик у окна. Вошла
служанка и остановилась у их столика. Крестьянин, казалось, не замечал ее.
Он сидел, положив руки на стол. Он был в старой солдатской куртке, с
заплатами на локтях.
- Что будем пить? - спросил сторож. Крестьянин не ответил, будто и не
слышал.
- Что ты хочешь?
- Шнапс, - сказал крестьянин.
- И четверть литра красного, - сказал сторож служанке.
Служанка принесла заказанное, и крестьянин выпил свой шнапс. Он смотрел
в окно. Сторож следил за ним. Джон не поднимал головы. Он спал.
Вошел хозяин и направился к их столику. Он сказал что-то на местном
диалекте, и сторож ответил ему. Крестьянин по-прежнему смотрел в окно.
Хозяин вышел из комнаты. Крестьянин встал. Он вынул из кожаного бумажника
кредитку в десять тысяч крон и развернул ее. Подошла служанка.
- За все? - спросила она.
- За все, - сказал крестьянин.
- За вино я сам заплачу, - сказал сторож.
- За все, - повторил крестьянин, обращаясь к служанке.
Она сунула руку в карман передника, вытащила полную горсть монет и
отсчитала сдачу. Крестьянин вышел. Как только за ним закрылась дверь,
хозяин вернулся в комнату и заговорил со сторожем. Потом сел за его
столик. Они говорили на диалекте. Сторож посмеивался. Хозяин брезгливо
морщился. Сторож встал из-за стола. Он был маленького роста, с усами. Он
высунулся в окно и посмотрел на дорогу.
- Вот он идет, - сказал он.
- В "Эдельвейс"?
- Да.
Они еще поговорили, а потом хозяин подошел к нашему столику. Хозяин был
высокого роста, уже старик. Он посмотрел на спящего Джона.
- Он, видно, устал.
- Да, мы рано поднялись.
- Обедать скоро будете?
- Хоть сейчас, - сказал я. - Что у вас есть?
- Все что угодно. Вам сейчас принесут карточку.
Служанка принесла меню. Джон проснулся. Меню было написано чернилами на
карточке, и карточка вставлена в деревянную рамку.
- Вот тебе Speisekarte, - сказал я Джону. Джон взглянул на меню. Он был
еще сонный.
- Не выпьете ли вы с нами? - спросил я хозяина. Он подсел к нам.
- Скоты эти крестьяне, - сказал хозяин.
- Мы уже видели этого на похоронах, когда входили в город.
- Он жену хоронил.
- Вот что!
- Скотина. Все эти крестьяне скоты.
- Почему скоты?
- Просто не верится. Просто не верится, какая с ним вышла история.
- Расскажите.
- Просто не верится. - Хозяин повернулся к сторожу. - Франц, поди-ка
сюда. - Сторож подошел, захватив бутылочку вина и стакан.
- Молодые люди только что вернулись из Висбаденерхютте, - сказал
хозяин.
Мы поздоровались.
- Что вы будете пить?
- Ничего. - Франц отрицательно повел пальцем.
- Еще четверть литра?
- Пожалуй.
- Вы понимаете диалект? - спросил хозяин.
- Нет.
- А в чем дело? - спросил Джон.
- Он сейчас расскажет нам про того крестьянина, который засыпал могилу,
когда мы входили в город.
- Я все равно ничего не пойму, - сказал Джон. - Они говорят слишком
быстро.
- Он приехал сегодня хоронить жену, - сказал хозяин. - Она умерла в
ноябре.
- В декабре, - поправил сторож.
- Это все равно. Так, значит, она умерла в декабре, и он дал знать в
общину.
- Восемнадцатого декабря, - сказал сторож.
- Но он не мог привезти ее и похоронить, пока не стаял снег.
- Он живет по ту сторону Пазнауна, - сказал сторож, - но он нашего
прихода.
- Он никак не мог привезти ее? - спросил я.
- Нет, не мог. Пока не сойдет снег, оттуда, где он живет, можно
добраться только на лыжах. Так вот сегодня он привез ее, чтобы похоронить,
а пастор, когда посмотрел на ее лицо, хоронить не захотел. Дальше ты
рассказывай, - сказал он сторожу, - только говори не по-своему, а так,
чтобы все поняли.
- Очень смешно вышло с пастором, - сказал сторож. - В удостоверении о
смерти было сказано, что она умерла от сердечной болезни. Мы все знали,
что у нее больное сердце. Иногда ей делалось дурно в церкви. Последнее
время она совсем не приходила. Не могла подниматься в гору. Когда пастор,
откинув одеяло, открыл ее лицо, он спросил Олза:
- Она очень страдала?
- Нет, - сказал Олз. - Я пришел домой и вижу - она лежит поперек
кровати мертвая.
Пастор еще раз посмотрел на нее. Что-то, видно, ему не нравилось.
- Отчего у нее сделалось такое лицо?
- Не знаю, - сказал Олз.
- А ты подумай, может быть, вспомнишь, - сказал пастор и опустил
одеяло. Олз ничего не ответил. Пастор смотрел на него. Олз смотрел на
пастора. - Вы хотите знать?
- Я должен знать, - сказал пастор.
- Вот тут-то и начинается самое интересное, - сказал хозяин. -
Слушайте. Рассказывай, Франц.
- Так вот, - сказал Олз, - она умерла, я известил общину и убрал ее в
сарай на сложенные дрова. Потом мне эти дрова понадобились, а она уже
совсем закоченела, и я прислонил ее к стене. Рот у нее был открыт, и когда
я вечером приходил в сарай пилить дрова, я вешал на нее фонарь.
- Зачем ты это делал? - спросил пастор.
- Не знаю, - ответил Олз.
- И часто ты это делал?
- Каждый раз, когда вечером работал в сарае.
- Ты поступил очень дурно, - сказал пастор. - Ты любил свою жену?
- О да, любил, - сказал Олз. - Я очень любил ее.
- Вы все поняли? - спросил хозяин. - Вы все поняли про его жену?
- Почти.
- А как насчет обеда? - спросил Джон.
- Заказывай, - сказал я. - Выдумаете, это правда? - спросил я хозяина.
- Конечно, правда, - сказал он. - Скоты эти крестьяне.
- А куда он пошел?
- Он пошел в другой трактир, в "Эдельвейс".
- Он не захотел пить со мной, - сказал Франц.
- Он не хотел пить у меня, потому что Франц узнал про историю с его
женой, - сказал хозяин.
- Послушай, - сказал Джон, - а как насчет обеда?
- Давай, - сказал я.
Эрнест Хемингуэй.
На сон грядущий
Пер. - Е.Калашникова.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
В ту ночь мы лежали на полу, и я слушал, как едят шелковичные черви.
Червей кормили тутовыми листьями, и всю ночь было слышно шуршание и такой
звук, словно что-то падает в листья. Спать я не хотел, потому что уже
давно я жил с мыслью, что если мне закрыть в темноте глаза и забыться, то
моя душа вырвется из тела. Это началось уже давно, с той ночи, когда меня
оглушило взрывом и я почувствовал, как моя душа вырвалась и улетела от
меня, а потом вернулась назад. Я старался не думать об этом, но с тех пор
по ночам, стоило мне задремать, это каждый раз опять начиналось, и только
очень большим усилием я мог помешать этому. Теперь я почти уверен, что
ничего такого не случилось бы, но тогда, в то лето, я не хотел рисковать.
У меня было несколько способов занять свои мысли, когда я лежал без
сна. Я представлял себе речку, в которой мальчиком я удил форель, и
мысленно проходил ее всю, не пропуская ни одной коряги, ни одного изгиба
русла, забрасывая удочку и в глубоких бочагах, и на светлеющих отмелях, и
форель иногда ловилась, а иногда срывалась с крючка. В полдень я делал
перерыв и садился завтракать, иногда на коряге у самой воды, иногда под
деревом на высоком берегу; и ел всегда очень медленно, все время глядя на
реку. Часто мне не хватало наживки, потому что, отправляясь на ловлю, я
брал с собой не больше десятка червей в жестянке из-под табака. Когда этот
запас приходил в концу, нужно было искать еще червей; и там, где кедры
загораживали солнечный свет и трава на берегу не росла, сырую голую землю
было очень трудно копать, и случалось, что я не мог найти ни одного
червяка. Все же какая-нибудь наживка всегда находилась, но один раз на
болоте я так и не нашел ничего, и мне пришлось изрезать на куски одну из
пойманных форелей и ею наживить удочку.
Иногда на болотистых лугах, в траве или под папоротниками, я находил
насекомых, которые годились для наживки. Попадались жуки, и какие-то
букашки с длинными, точно стебельки травы, ножками, и личинки, водившиеся
в старых, трухлявых колодах, - белые личинки с цепкими челюстями; они
плохо держались на крючке, и в холодной воде от них оставалась одна
оболочка; под колодами можно было найти лесных клещей, а иногда я находил
и червяков, но они уползали в землю, как только приподнимаешь колоду.
Однажды я насадил на крючок саламандру, которую поймал под старой колодой.
Саламандра была очень маленькая, складная, проворная и красивой раскраски.
У нее были крошечные лапки, которыми она цеплялась за крючок, и больше я
никогда не брал для наживки саламандр, хотя они часто мне попадались. Не
брал я и сверчков, из-за того, что они так извиваются на крючке.
Иногда речка протекала среди лугов, и в сухой траве я ловил кузнечиков
и брал их для наживки; а иногда ловил кузнечиков, и бросал их в воду, и
смотрел, как они плыли на поверхности, подхваченные течением, а потом
исчезали, как только всплывала форель. Иногда в одну ночь я проходил с
удочкой четыре или пять рек, начиная от самого верховья и продвигаясь вниз
по течению. Если я доходил до конца, а времени до утра было еще много, я
пускался в обратный путь, вверх по течению, начиная оттуда, где речка
впадала в озеро, и старался выловить всю форель, которую упустил, идя вниз
по течению. Были ночи, когда я придумывал речки, и это бывало иногда очень
интересно, точно сны наяву. Некоторые из этих речек я до сих пор помню, и
Мне кажется, что я на самом деле ловил в них рыбу, и в моей памяти они
путаются с теми, где мне приходилось бывать. Я давал им названия, и иногда
ехал поездом, а иногда проходил целые мили пешком, чтобы добраться до них.
Но были ночи, когда я не мог думать о ловле форелей; и в такие ночи я
лежал с открытыми глазами и твердил молитвы, стараясь помолиться за всех
тех, кого я когда-либо знал. Это занимало очень много времени, потому что,
если припоминать всех, кого когда-либо знал, начиная с самого первого
воспоминания в жизни, - а для меня это был чердак дома, в котором я
родился, и свадебный пирог моих родителей, подвешенный в жестянке к
стропилам, и тут же на чердаке банки со змеями и другими гадами, которых
мой отец еще в детстве собрал и заспиртовал, но спирт в банках частью
улетучился, и у некоторых змей и гадов спинки обнажились и побелели, - так
вот, если начать с таких ранних воспоминаний, то людей вспоминается очень
много. Если за всех помолиться, прочитав за каждого "Отче наш" и
"Богородицу", то на это уйдет много времени, и под конец уже рассветет, а
тогда можно заснуть, если только находишься в таком месте, где можно спать
днем.
В такие ночи я старался припомнить все, что со мной было в жизни,
начиная с последних дней перед уходом на войну и возвращаясь мысленно
назад от события к событию. Оказалось, что раньше того чердака в доме у
моего дедушки я ничего припомнить не могу. Потом я начинал с него и
вспоминал все в обратном порядке, пока не доходил до войны.
Я вспоминал, как после смерти дедушки мы переезжали из старого дома в
другой, выстроенный по указаниям моей матери. На заднем дворе жгли вещи,
которые решили не перевозить, и я помню, как все банки с чердака побросали
в огонь, и как они лопались от жары, и как ярко вспыхивал спирт. Я помню,
как змеи горели на костре за домом. Но в этих воспоминаниях не было людей;
были только вещи. Я не мог даже вспомнить, кто бросал вещи в огонь, и я
вспоминал дальше, и когда доходил до людей, то останавливался и молился за
них.
Думая о новом доме, я вспоминал, как моя мать постоянно наводила там
чистоту и порядок. Один раз, когда отец уехал на охоту, она устроила
генеральную уборку в подвале и сожгла все, что там было лишнего. Когда
отец вернулся домой и вышел из кабриолета и привязал лошадь, на дороге у
дома еще горел костер. Я выбежал навстречу отцу. Он отдал мне ружье и
оглянулся на огонь. - Это что такое? - спросил он.
- Я убирала подвал, мой друг, - отозвалась мать. Она вышла встретить
его и, улыбаясь, стояла на крыльце.
Отец всмотрелся в костер и ногой поддел в нем что-то. Потом он
наклонился и вытащил что-то из золы.
- Дай-ка мне кочергу. Ник, - сказал он.
Я пошел в подвал и принес кочергу, и отец стал тщательно разгребать
золу. Он выгреб каменные топоры и каменные свежевальные ножи, и разную
утварь, и точила, и много наконечников для стрел. Все это почернело и
растрескалось от огня. Отец тщательно выгреб все из костра и разложил на
траве у дороги. Его ружье в кожаном чехле и две охотничьи сумки лежали тут
же на траве, где он их бросил, выйдя из кабриолета.
- Снеси ружья и сумки в дом. Ник, и достань мне бумаги, - сказал он.
Мать уже ушла в комнаты. Я взял обе сумки и ружье, которое было слишком
тяжелым и колотило меня по ногам, и направился к дому.
- Бери что-нибудь одно, - сказал отец. - Не тащи все сразу.
Я положил сумки на землю, а ружье отнес в дом и на обратном пути
захватил газету из стопки, лежавшей в отцовском кабинете. Отец сложил все
почерневшие и потрескавшиеся каменные орудия на газету и завернул их.
- Самые лучшие наконечники пропали, - сказал он. Взяв сверток, он ушел
в дом, а я остался на дворе возле лежавших в траве охотничьих сумок.
Немного погодя я понес их в комнаты. В этом воспоминании было двое людей,
я молился за обоих.
Но бывали и такие ночи, когда я не мог вспомнить даже молитву. Я
доходил до "яко на небеси и на земли" и потом должен был начинать все
сначала, но снова застревал на этом месте. Тогда приходилось признать, что
дальше я забыл, и на эту ночь отказаться от молитв и придумать что-нибудь
другое. Иногда я принимался вспоминать названия всех животных, какие
только есть на свете, потом птиц, потом рыб, потом все страны и города,
потом названия всех известных мне кушаний, потом все улицы в Чикаго, а
когда больше я уже ничего не мог вспомнить, я просто лежал и слушал. Не
припомню такой ночи, когда совсем ничего не было бы слышно. Если можно
было спать со светом, я не боялся уснуть, так как знал, что только в
темноте моя душа может вырваться из тела. Конечно, мне часто приходилось
проводить ночи в таких местах, где я мог не гасить света, и тогда я спал,
потому что почти всегда чувствовал усталость, и меня постоянно клонило ко
сну. И, наверно, мне не раз случалось засыпать незаметно для себя, но
сознательно я никогда не решился бы заснуть в темноте. Вот и в эту ночь я
лежал и слушал шелковичных червей. Ночью отчетливо слышно, как шелковичные
черви едят, и я лежал с открытыми глазами и прислушивался к ним.
В комнате, кроме меня, был еще один человек, и он тоже не спал. Долгое
время я слушал, как он не спит. Он не мог лежать так спокойно, как я, -
быть может, потому, что у него не было привычки не спать. Мы лежали на
одеялах, разостланных поверх соломы, и при каждом движении солома под нами
хрустела, но шелковичных червей не пугал этот хруст, и они не переставали
есть. За стенами дома ночь была полна обычных шумов прифронтовой полосы,
но в темной комнате были совсем другие, свои, маленькие шумы. Человек,
деливший со мной комнату, некоторое время старался лежать спокойно. Потом
он заворочался снова. Я тоже стал ворочаться, чтобы он понял, что я не
сплю. Он десять лет прожил в Чикаго. Его мобилизовали в девятьсот
четырнадцатом, когда он приехал навестить родных, и так как он говорил
по-английски, его приставили ко мне вестовым. Я услыхал, что он
прислушивается, и тогда я еще раз повернулся на своем одеяле.
- Не спится вам, signer tenente? [господин лейтенант (итал.)] - спросил
он.
- Не спится.
- И мне тоже.
- А почему?
- Не знаю. Так, не спится.
- Вы, может быть, нездоровы?
- Да нет. Я здоров. Только вот не спится.
- Давайте поговорим о чем-нибудь, - предложил я.
- Давайте. Только о чем тут говорить, в этой проклятой дыре?
- Здесь не так уж плохо, - сказал я.
- Точно, - согласился он, - здесь ничего.
- Расскажите, как вы жили в Чикаго, - сказал я.
- Так ведь я вам уже об этом рассказывал, - сказал он.
- Расскажите, как вы женились.
- И об этом тоже рассказывал.
- То письмо, в понедельник, было от нее?
- Точно. Она мне все время пишет. Торговля у нее там идет хорошо.
- Вы, когда вернетесь, найдете налаженное дело.
- Точно. Она хорошо справляется. И барыши неплохие.
- А не разбудим мы остальных своими разговорами? - спросил я.
- Нет. Им не слышно. И потом, они спят, как сурки. А я вот не могу, -
сказал он. - Я очень нервный.
- Говорите тише, - сказал я. - Курить хотите?
Мы осторожно закурили в темноте.
- Вы мало курите, signer tenente.
- Да, я почти бросил.
- Что ж, - сказал он, - это только на пользу, и, наверно, когда
отвыкнешь, так уже и не хочется. Правда, что слепые не курят потому, что
не могут видеть дым?
- Вряд ли.
- Ерунда, по-моему, - сказал он. - Хотя так говорят. Да, знаете, мало
ли что говорят.
Мы оба замолчали, и я снова прислушался к шуршанью шелковичных червей.
- Вы слышите этих противных червяков? - спросил он. - Слышно, как они
жуют.
- Да, забавно, - сказал я.
- Скажите, signor tenente; что такое с вами, что вы не спите по ночам?
Я никогда не видел, чтобы вы спали. Вы ни одной ночи не спали, с тех пор
как я при вас.
- Не знаю, Джон, - сказал я. - В начале прошлой весны я попал в
скверную переделку, и с тех пор мне ночью всегда не по себе.
- Вот и мне тоже, - сказал он. - Не надо было мне идти на войну.
Слишком я нервный.
- Может быть, это пройдет.
- Скажите мне, signer tenente, зачем вы-то пошли на войну?
- Не знаю, Джон. Захотелось пойти, и пошел.
- Захотелось? - сказал он. - Нечего сказать, хороша причина.
- Не надо так громко разговаривать, - сказал я.
- Да они спят, как сурки, - сказал он. - И потом, ведь они не понимают
по-английски. Ни черта они не знают. Что вы будете делать, когда все это
кончится и мы вернемся в Штаты?
- Думаю работать в газете.
- В Чикаго?
- Может быть.
- Вы читаете статьи этого Брисбэйна? Жена всегда вырезает их и посылает
мне.
- Читаю, конечно.
- Вы с ним не знакомы?
- Нет, но я знаю его в лицо.
- Хотел бы я с ним познакомиться. Он здорово пишет. Жена хоть
по-английски не читает, но газету выписывает, как при мне, а передовицы и
страничку спорта вырезает и посылает мне сюда.
- Как ваши малыши?
- Хорошо. Старшая девочка уже перешла в четвертый. А знаете, signer
tenente, если б не дети, не быть бы мне вашим вестовым. Меня бы все время
держали на передовых позициях.
- Я очень рад, что у вас есть дети.
- Я и сам рад. Девочки хорошие, но мне бы хотелось сына. Три девочки, и
ни одного мальчика. Это уж значит - не везет.
- Ну, теперь полежите тихо, может быть, заснете.
- Нет, не засну. У меня весь сон пропал, signer tenente. Но вот вы-то
не спите - это меня огорчает.
- Ничего, Джон, это пройдет.
- Такой молодой, и не спит по ночам.
- Все пройдет. Только не сразу.
- Надо, чтобы прошло. Так ведь жить нельзя, если совсем не спать. Может
быть, вас тревожит что-нибудь? Что-нибудь у вас есть на душе?
- Да нет как будто.
- Жениться вам нужно, signor tenente. Тогда ничто вас не будет
тревожить.
- Едва ли.
- Вам нужно жениться. Выбрали бы себе какую-нибудь хорошенькую
итальяночку, с деньгами. За вас любая пойдет. Молодой, красивый, имеете
отличия. Были ранены несколько раз.
- Я плохо говорю по-итальянски.
- Отлично говорите. И на кой тут черт говорить по-итальянски? Никаких
разговоров и не требуется. Женитесь, и все тут.
- Я подумаю об этом.
- У вас ведь есть тут знакомые девушки?
- Есть, конечно.
- Вот и женитесь на той, у которой денег больше. Они здесь все так
воспитаны, что любая будет вам хорошей женой.
- Я подумаю об этом.
- А вы не думайте, signor tenente. Вы действуйте.
- Ладно.
- Мужчине нужна жена. Вы об этом не пожалеете. Каждому мужчине нужна
жена.
- Ладно, - сказал я. - Теперь попробуем поспать немного.
- Ладно, signor tenente. Попробую. Только вы не забывайте, что я вам
сказал.
- Не забуду, - сказал я. - А теперь поспим немного, Джон.
- Ладно, - сказал он. - Желаю вам заснуть.
Мне было слышно, как он, хрустя соломой, завернулся в свое одеяло.
Потом он затих, и я услышал его ровное дыхание. Вскоре он захрапел. Я
долго слушал, потом я перестал к нему прислушиваться и снова стал слушать,
как едят шелковичные черви. Они ели не переставая, и все время что-то
падало в листья. У меня появилось новое занятие; лежа в темноте с
открытыми глазами, я стал думать обо всех девушках, которых я знал, и о
том, какие бы из них вышли жены. Это было очень интересно и на время
вытеснило рыбную ловлю и помешало молитвам. Но в конце концов я вернулся к
рыбной ловле, так как оказалось, что реки я все могу припомнить, и в
каждой всегда находилось что-то новое, тогда как девушки, после того как я
подумал о них несколько раз, стали расплываться в моей памяти и в конце
концов расплылись совсем и стали все на одно лицо, и я бросил думать о
них. Но молитв я не бросил, и часто ночами я молился за Джона, и его
разряд был отпущен с действительной службы до октябрьского наступления. Я
был рад, что это так вышло, потому что он причинил бы мне немало забот.
Несколько месяцев спустя он навестил меня в миланском госпитале и был
очень огорчен, что я еще не женился, и, представляю, как бы он
расстроился, узнав, что я до сих пор не женат. Он думал вернуться в
Америку и не сомневался в пользе брака, и был уверен, что брак улаживает
все.
Эрнест Хемингуэй.
Отцы и дети
Ernest Hemingway. Father and Sons (1933). Пер. - Н.Дарузес.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
Посреди главной улицы был сигнал объезда, но обычно машины ехали прямо,
и Николае Адамс, решив, что тут, вероятно, был и уже закончился какой-то
ремонт, поехал прямо, не сворачивая, по безлюдной мощенной кирпичом улице;
в воскресный день почти не было движения, но перед ним то и дело
вспыхивали световые сигналы, которых уже не будет через год, когда ток
выключат за неуплату взносов, - и, дальше, под тенистыми деревьями,
обычными в маленьких городках и милыми сердцу, если ты родился в этом
городе и гулял под ними, хотя чужим кажется, что от них слишком много тени
и сырость в домах, - и дальше, мимо последнего дома, по шоссе, которое шло
в гору, а там круто спускалось вниз между гладко срезанными откосами
красной глины и рядами молодых деревьев по обеим сторонам. Он родился не
здесь, но сейчас, в разгаре осени, хорошо было ехать по всем этим местам и
смотреть на них. Хлопок собрали, и на полях уже поднялась кукуруза,
кое-где чередуясь с полосами красного сорго; машина катилась легко, сын
спал на сиденье рядом, дневной пробег был уже сделан, город для ночевки
намечен, и Ник смотрел, где на маисовом поле посеяна соя и где горох, как
леса перемежаются вырубками, далеко ли дома и службы от полей и
кустарников, и, мимоездом, он мысленно охотился по всей этой местности,
зорко оглядывая каждую прогалину и соображая, где здесь должна кормиться
дичь и садиться на ночлег, где можно найти выводок и куда он полетит, если
его спугнуть.
На охоте, когда собаки учуют перепелов, не следует заходить между
выводком и тем местом, где он прячется, не то перепела вспорхнут все
разом, одни прямо вверх, другие шурша и чуть не задевая вас по голове, и
тогда они кажутся невиданно крупными, - остается только обернуться и
целиться через плечо им вдогонку, пока они, сложив крылья, не упали камнем
в густую заросль. Мысленно охотясь на перепелов именно так, как научил его
отец. Ник Адамс начал думать о своем отце. Первое, что вспомнилось Нику,
были его глаза. Ни крупная фигура, ни быстрые движения, ни широкие плечи,
ни крючковатый ястребиный нос, ни борода, прикрывавшая безвольный
подбородок, никогда не вспоминались ему, - всегда одни только глаза.
Защищенные выпуклыми надбровными дугами, они сидели очень глубоко, словно
ценный инструмент, нуждающийся в особой защите. Они видели гораздо зорче и
гораздо дальше, чем видит нормальный человеческий глаз, и были
единственным даром, которым обладал его отец. Зрение у него было такое же
острое, как у муфлона или орла, нисколько не хуже.
Бывало, Ник стоит с отцом на берегу озера - в то время и у него было
очень хорошее зрение, - и отец говорит ему:
- Подняли флаг. - Ник не мог различить ни шеста, ни флага на нем. -
Видишь, - говорил отец, - вон там наша Дороти. Она подняла флаг, а сейчас
идет к пристани.
Ник смотрел на ту сторону озера и видел длинную линию лесистого берега,
за ней высокие сосны, мыс над бухтой, расчищенные холмы ближе к ферме,
белый коттедж среди деревьев, но не мог различить ни шеста, ни пристани,
только белый песок и изогнутую линию берега.
- Видишь стадо овец на косогоре, ближе к мысу?
- Вижу.
Оно казалось светлым пятном на серо-зеленом косогоре.
- Я могу их сосчитать, - говорил отец.
Как и все люди, обладающие какой-либо незаурядной способностью, отец
Ника был очень нервен. Сверх того, он был сентиментален, и, как
большинство сентиментальных людей, жесток и беззащитен в одно и то же
время. Ему редко что-нибудь удавалось, и не всегда по его вине. Он умер,
попавшись в ловушку, которую сам помогал расставить, и еще при жизни все
обманули его, каждый по-своему. Сентиментальных людей так часто
обманывают.
Пока еще Ник не мог писать об отце, но собирался когда-нибудь написать,
а сейчас перепелиная охота заставила его вспомнить отца, каким тот был в
детские годы Ника, до сих пор благодарного отцу за две вещи: охоту и
рыбную ловлю. О том и о другом отец судил настолько же здраво, насколько
не мог судить, например, о половой жизни, и Ник был рад, что вышло именно
так, а не иначе: нужно, чтобы кто-нибудь подарил тебе или хоть дал на
время первое ружье и научил с ним обращаться, нужно жить там, где водится
рыба или дичь, чтоб узнать их повадки, и теперь, в тридцать восемь лет,
Ник любил охоту и рыбную ловлю не меньше, чем в тот день, когда отец
впервые взял его с собой. Эта страсть никогда не теряла силы, и Ник до сих
пор был благодарен отцу за то, что он пробудил ее в нем.
Что касается другого, о чем отец не мог судить здраво, то в этом случае
все что нужно дается самой природой, и каждый выучивается всему, что
следует знать, без наставников, и тут все равно, где бы ты ни жил.
Зато таких необыкновенных глаз, как у отца, Нику больше ни у кого не
приходилось видеть, и Ник любил его очень сильно и очень долго. Теперь,
когда он знал обо всем, не радостно было вспоминать даже самое раннее
детство, до того как дела их семьи запутались. Если б можно было об этом
написать, он бы освободился от этого. Он освободился от многих вещей тем,
что написал о них. Но для этого не пришло еще время. Многие оставались еще
в живых. Он решил думать о чем-нибудь другом. Теперь уже ничем нельзя
помочь, и он много раз передумал об отце все с начала и до конца. Тот
облик, который гробовщик придал его отцу, еще не стерся из памяти Ника, и
все остальное он помнил совершенно ясно, до долгов включительно. Он
поздравил гробовщика с успехом. Гробовщик гордился своей работой и был
явно польщен. Но не гробовщик придал ему этот облик. Он только внес смелой
рукой кое-какие исправления сомнительного художественного достоинства.
Лицо сформировалось само собой в течение долгого времени. Оно приняло
законченные очертания в последние три года. Из этого вышел бы хороший
рассказ, но слишком многие оставались еще в живых, и написать его было
нельзя.
Первоначальное воспитание Ника было закончено в лесах за индейским
поселком. Из коттеджа в поселок вела дорога через лес до фермы и дальше по
просеке до самого поселка. Он и теперь чувствовал всю эту дорогу под
босыми ногами. Вначале она шла по хвойному лесу позади коттеджа, устланная
перегнившей хвоей там, где бурелом рассыпался в прах, и длинные щепки
торчали, словно дротики, на расколотом молнией стволе. Через ручей лежало
бревно, и, оступившись, можно было увязнуть в черном болотном иле. Выйдя
из лесу, надо было перелезать через изгородь, а дальше твердая, высохшая
на солнце дорога вела через скошенный луг с торчащими кое-где стеблями
конского щавеля и коровяка, трясина же, где водились кулики, оставалась
слева. На ручье стоял летний сарай. За сараем лежала куча свежего навоза,
а рядом другая куча, уже подсохшая сверху. Дальше опять начиналась
изгородь и твердая, горячая дорога от сарая к дому, а потом горячая
песчаная дорога, сбегавшая к лесу, и здесь был мост через тот ручей, где
росли тростники; их мочили в керосине и делали из них те факелы, с
которыми по ночам били рыбу острогой.
Потом большая дорога сворачивала влево, огибая лес, и поднималась в
гору, а по лесу шла широкая глинистая дорога, прохладная в тени деревьев и
расчищенная там, где вывозили кору, которую драли индейцы. Кору складывали
длинными рядами в ровные штабеля, похожие на домики, крытые корой, и
ободранные стволы лежали огромные и желтые там, где валили деревья. Стволы
оставались гнить в лесу, их даже не убирали и не жгли верхушек. Дубильне в
Бойне-Сити нужна была только кора: зимой ее волокли по льду через озеро, и
с каждым годом становилось все меньше леса и все ширилась выжженная
солнцем, поросшая бурьяном вырубка.
Но тогда леса было еще много: девственного леса, где стволы были голые
внизу, и ветви начинались на большой высоте, и ноги ступали по чистому,
устланному упругой коричневой хвоей грунту, на котором ничего не росло, и
в самые жаркие дни там было прохладно, и они сидели втроем, прислонившись
к стволу пихты шириной в два человеческих роста; ветер шумел в вершинах,
прохладный свет ложился пятнами, и Билли сказал:
- Ты опять хочешь Труди?
- Труди, а ты хочешь?
- Угу.
- Идем туда.
- Нет, здесь.
- А как же Билли?..
- Ну, так что ж. Билли мой брат.
После они сидели все втроем и прислушивались к трескотне черной белки в
верхних ветвях: снизу ее не было видно. Они дожидались, чтобы она снова
зацокала, - когда она зацокает, то распушит хвост, и Ник будет стрелять
туда, где заметит движение. Отец выдавал ему только три патрона на целый
день охоты, а ружье у него было одноствольное, двадцатого калибра, с очень
длинным стволом.
- Не шевелится, дрянь этакая, - сказал Билли.
- Стреляй, Ники. Пугни ее. Она прыгнет. И ты опять стреляй, - сказала
Труди. Для нее это была длинная речь.
- У меня только два патрона, - сказал Ник.
- Дрянь этакая, - сказал Билли.
Они сидели, прислонившись к дереву, и молчали. Нику было легко и
радостно.
- Эдди говорит, он придет ночью спать к твоей сестре Дороти.
- Что-о?
- Он так сказал.
Труди кивнула.
- Он только того и ждет, - сказала она.
Эдди был их сводный брат. Ему было семнадцать лет.
- Если Эдди, Гилби придет ночью и посмеет хотя бы заговорить с Дороти,
знаешь, что я с ним сделаю? Убью его, вот так! - Ник взвел курок и, почти
не целясь, потянул его, всаживая заряд в голову и грудь этому ублюдку
Эдди.
- Вот так. Вот как я его убью.
- Тогда лучше ему не ходить, - сказала Труди.
- Пусть лучше глядит в оба, - сказал Билли.
- Он хвастает, - говорила Труди, - только ты его не убивай. А то
попадешь в беду.
- Вот так и убью, - сказал Ник. Эдди Гилби лежал на земле, и грудь его
размозжило выстрелом. Ник гордо поставил на него ногу.
- Я сниму с него скальп, - сказал он с торжеством.
- Нет, - сказала Труди, - это нехорошо.
- Сниму скальп и пошлю его матери.
- Его мать умерла, - сказала Труди. - Не убивай его, Ники, не убивай
ради меня.
- Сниму скальп, а тело выброшу собакам.
Билли не на шутку встревожился.
- Пусть глядит в оба, - сказал он угрюмо.
- Собаки его в клочки разорвут, - сказал Ник, с удовольствием
представляя себе эту картину. Потом, оскальпировав ублюдка Эдди, он
привалился к дереву и холодно смотрел, как собаки терзают Эдди, но
споткнулся и упал, а Труди крепко обнимала его за шею, чуть не душила и
кричала:
- Не убивай его, не убивай, не надо, Ники! Ники! Ники!
- Что с тобой?
- Не убивай его!
- Я должен его убить.
- Он просто хвастун.
- Ладно, - сказал Ник. - Так и быть, не убью, только чтоб не подходил
близко к дому. Пусти меня.
- Вот и ладно, - сказала Труди. - Хочешь теперь? Мне теперь так хорошо.
- Пускай Билли уйдет.
Ник убил Эдди Гилби, потом пощадил его и чувствовал себя мужчиной.
- Ступай, Билли. Ты все время торчишь около нас. Уходи.
- Черти, - сказал Билли. - Надоело мне это. Мы зачем пришли? Охотиться
или нет?
- Можешь взять ружье. Там остался один патрон.
- Ладно. Уж я достану ту черную.
- Я тебя тогда позову, - сказал Ник.
Прошло довольно много времени, а Билли все не возвращался.
- Как, по-твоему, будет у нас ребенок?
Труди скрестила свои смуглые ноги и прижалась к Нику.
Что-то в Нике отошло куда-то очень далеко.
- Не думаю, - сказал он.
- Будет, ей-богу, будет.
Они услышали, как выстрелил Билли.
- Интересно, убил или нет.
- Наплевать, не ходи, - сказала Труди.
Билли вышел из-за деревьев. Он держал ружье на плече и нес черную белку
за передние лапы.
- Смотри! - сказал он. - Большая, больше кошки.
- Где ты ее убил?
- Там, дальше. Увидел, как она прыгнула.
- Пора домой, - сказал Ник.
- Нет еще, - сказала Труди.
- Мне нужно вернуться к ужину.
- Ну что ж. Ладно.
- Пойдешь на охоту завтра?
- Ладно.
- Белку можешь взять себе.
- Ладно.
- Выйдешь после ужина?
- Нет, не выйду.
- Тебе хорошо?
- Хорошо.
- Ну, вот и ладно.
- Поцелуй меня, - сказала Труди.
Теперь, когда он ехал по шоссе в автомобиле и темнота надвигалась все
ближе и ближе, Ник перестал думать об отце. По вечерам он никогда о нем не
думал. Вечер всегда принадлежал одному Нику, и в это время он чувствовал
себя хорошо только в одиночестве. Отец возвращался к нему осенью или
ранней весной, когда в прерии появлялись бекасы, или когда он видел
кукурузу в копнах, или озеро, или лошадь, запряженную в шарабан, когда он
видел или слышал диких гусей, или когда сидел в засаде на уток; или
вспоминая о том, как однажды в сильную вьюгу орел упал на прикрытый
полотном капкан и пытался взлететь, хлопая крыльями, но зацепился когтями
за полотно. Отец вставал перед ним неожиданно в запущенных фруктовых
садах, на свежевспаханном поле, в зарослях кустарника, на невысоких
холмах, или когда он ходил по сухой траве, колол дрова, носил воду, возле
мельниц, на плотинах и всегда у костра. Города, в которых жил Ник, были
уже не те города, которые знал его отец. После пятнадцати лет у него не
осталось ничего общего с отцом.
В морозы борода у отца покрывалась инеем, а в жаркую погоду он сильно
потел. Ему нравилось работать в поле на солнце, потому что это была его
добрая воля, и он это любил, а Ник - нет. Ник любил отца, но не выносил
его запаха, и один раз, когда ему дали надеть отцовское белье, которое
село и уже не годилось отцу, Нику стало до того противно, что он спрятал
белье под двумя камнями в ручье и сказал, что потерял его. Когда отец
заставил его надеть белье, он сказал отцу, в чем дело, но отец ответил,
что белье только что из стирки. Так оно и было. Ник попросил отца
понюхать, он сердито понюхал и сказал, что белье чистое и свежее. Когда
Ник вернулся с рыбной ловли и сказал, что потерял белье, его высекли за
то, что он говорит неправду.
После этого, зарядив ружье, он долго сидел у отворенной двери дровяного
сарая и, взведя курок, смотрел на отца, который читал на крыльце газету, и
думал: "Я могу выстрелить в него. Разнесет в клочья". В конце концов он
почувствовал, что гнев его проходит, и ему стало как-то противно вот это
самое ружье, подаренное отцом. Потом, хотя уже стемнело, он ушел в
индейский поселок, чтобы отделаться от этого запаха. Из всей его семьи
только от одной сестры пахло приятно. Со всеми остальными он избегал
соприкасаться. Это чувство притупилось, когда он начал курить. И
прекрасно. Такой острый нюх годится для охотничьей собаки, а человеку он
ни к чему.
- Папа, расскажи про то, как ты был маленький и охотился с индейцами.
- Не знаю, право, как тебе рассказать.
Ник удивился. Он и не заметил, что сын уже проснулся. Он посмотрел на
сидящего рядом мальчика. Он не ощущал его присутствия, а мальчик не спал.
"Когда же он проснулся?" - подумал Ник.
- Мы по целым дням охотились на черных белок, - сказал он. - Мой отец
выдавал мне по три патрона в день и говорил, что это приучит меня
целиться, а не палить весь день без толку. Я ходил с мальчиком индейцем,
которого звали Билли Гилби, и с его сестрой Труди. Одно лето мы охотились
почти каждый день.
- Странные имена для индейцев.
- Да, пожалуй, - согласился Ник.
- Расскажи, какие они были.
- Они были оджибуэи, - сказал Ник. - Очень славные.
- А хорошо было с ними?
- Как тебе сказать... - ответил Ник Адамс.
Как рассказать, что она была первая и ни с кем уже не было того, что с
нею, как рассказать про смуглые ноги, про гладкий живот, твердые маленькие
груди, крепко обнимавшие руки, быстрый, ищущий язык, затуманенные глаза,
свежий вкус рта, потом болезненное, сладостное, чудесное, теснящее,
острое, полнее, последнее, некончающееся, нескончаемое, бесконечное - и
вдруг кончилось, сорвалась большая птица, похожая на филина в сумерки,
только в лесу был дневной свет и пихтовые иглы кололи живот. Вот так же,
если прийти на то место, где недавно жили индейцы, по запаху чувствуешь,
что они тут были, и все пустые склянки из-под лекарств и жужжание мух не
могут заглушить запаха душистых трав, запаха дыма и еще одного, похожего
на запах свежевыделанной куньей шкурки. Никакие анекдоты об индейцах,
никакие старые скво этого изменить не могут. Не может изменить и
тошнотворный сладковатый запах, идущий от них. Не может изменить и то, чем
у них кончилось. Неважно, как это кончилось. С ними со всеми кончалось
одинаково. Когда-то это было хорошо. А теперь нет ничего хорошего.
И о другом. Подстрелить одну птицу на лету - все равно что подстрелить
сотню птиц. Все они разные и летают по-разному, но ощущение одинаковое, и
последняя так же хороша, как и первая. За это он Может благодарить отца.
- Тебе они, может, и не понравились бы, - сказал Ник сыну, - впрочем,
нет, они славные.
- А дедушка тоже жил с ними, когда был маленький?
- Да. Когда я спросил, какие они, он ответил, что у него много друзей
среди индейцев.
- А я буду жить с ними?
- Не знаю, - сказал Ник. - Зависит от тебя.
- А когда мне подарят ружье и я пойду на охоту?
- Когда тебе будет двенадцать лет, если я увижу, что ты умеешь быть
осторожным.
- Хорошо бы, если б мне уже было двенадцать.
- Будет и двенадцать. Все в свое время.
- А какой был дедушка? Я его не помню, помню только, что он подарил мне
ружье с пробкой и американский флаг, когда мы приехали из Франции. Какой
он был?
- Как тебе сказать? Он был прекрасный охотник и рыболов, и глаза у него
были замечательные.
- Он был лучше, чем ты?
- Стрелял он гораздо лучше, а его отец - без промаха.
- Ну уж, верно, не лучше тебя.
- Нет, лучше. Он стрелял очень быстро и метко. Я любил на него смотреть
во время охоты. Ему не нравилось, как я стреляю.
- Почему мы никогда не съездим на могилу к дедушке?
- Мы живем совсем в другом месте. Это очень далеко отсюда.
- Во Франции это было бы неважно. Во Франции мы бы поехали. Нельзя же
мне не побывать на могиле у дедушки.
- Как-нибудь поедем.
- Когда ты умрешь, хорошо бы жить где-нибудь поближе, чтобы можно было
съездить помолиться к тебе на могилу.
- Придется об этом позаботиться.
- А можно всех нас похоронить в каком-нибудь удобном месте. Например,
во Франции. Вот было бы хорошо!
- Не хочу, чтобы меня похоронили во Франции, - сказал Ник.
- Ну, тогда надо найти удобное место в Америке. Может, хорошо бы нас
всех похоронить на ранчо.
- Неплохо придумано.
- Тогда по дороге на ранчо я бы заходил помолиться на могилу к дедушке.
- Ты очень трезво рассуждаешь.
- Как-то нехорошо, что я ни разу не побывал на могиле у дедушки.
- Придется побывать, - сказал Ник. - Вижу, что придется.
Эрнест Хемингуэй.
Убийцы
Ernest Hemingway. The Killers (1927). Пер. - Е.Калашникова.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
Дверь закусочной Генри отворилась. Вошли двое и сели у стойки.
- Что для вас? - спросил Джордж.
- Сам не знаю, - сказал один. - Ты что возьмешь, Эл?
- Не знаю, - ответил Эл. - Не знаю, что взять.
На улице уже темнело. За окном зажегся фонарь. Вошедшие просматривали
меню. Ник Адамс глядел на них из-за угла стойки. Он там стоял и
разговаривал с Джорджем, когда они вошли.
- Дай мне свиное филе под яблочным соусом и картофельное пюре, - сказал
первый.
- Филе еще не готово.
- Какого же черта оно стоит в меню?
- Это из обеда, - пояснил Джордж. - Обеды с шести часов.
Джордж взглянул на стенные часы под стойкой.
- А сейчас пять.
- На часах двадцать минут шестого, - сказал второй.
- Они спешат на двадцать минут.
- Черт с ними, с часами, - сказал первый. - Что же у тебя есть?
- Могу предложить разные сандвичи, - сказал Джордж. - Яичницу с
ветчиной, яичницу с салом, печенку с салом, бифштекс.
- Дай мне куриные крокеты под белым соусом с зеленым горошком и
картофельным пюре.
- Это из обеда.
- Что ни спросишь - все из обеда. Порядки, нечего сказать.
- Возьмите яичницу с ветчиной, яичницу с салом, печенку...
- Давай яичницу с ветчиной, - сказал тот, которого звали Эл. На нем был
котелок и наглухо застегнутое черное пальто. Лицо у него было маленькое и
бледное, губы плотно сжаты. Он был в перчатках и шелковом кашне.
- А мне яичницу с салом, - сказал другой. Они были почти одного роста,
лицом непохожи, но одеты одинаково, оба в слишком узких пальто. Они
сидели, наклонясь вперед, положив локти на стойку.
- Есть что-нибудь выпить? - спросил Эл.
- Лимонад, морс, имбирное пиво.
- Выпить, я спрашиваю.
- Только то, что я сказал.
- Веселый городок, - сказал другой. - Кстати, как он называется?
- Сэммит.
- Слыхал когда-нибудь. Макс? - спросил Эл.
- Нет.
- Что тут делают по вечерам? - спросил Эл.
- Обедают, - сказал Макс. - Все приходят сюда и едят этот знаменитый
обед.
- Угадали, - сказал Джордж.
- По-твоему, я угадал? - переспросил Эл.
- Точно.
- А ты, я вижу, умница.
- Точно.
- Ну и врешь, - сказал Макс. - Ведь он врет, Эл?
- Балда он, - ответил Эл. Он повернулся к Нику. - Тебя как зовут?
- Адамс.
- Тоже умница хоть куда, - сказал Эл. - Верно, Макс?
- В этом городе все как на подбор, - ответил Макс.
Джордж подал две тарелки, яичницу с салом и яичницу с ветчиной. Потом
он поставил рядом две порции жареного картофеля и захлопнул окошечко в
кухню.
- Вы что заказывали? - спросил он Эла.
- А ты сам не помнишь?
- Яичницу с ветчиной.
- Ну разве не умница? - сказал Макс. - Он протянул руку и взял тарелку.
Оба ели не снимая перчаток. Джордж смотрел, как они едят.
- Ты чего смотришь? - обернулся Макс к Джорджу.
- Просто так.
- Да, как же, рассказывай. На меня смотришь.
- Это он сострил, Макс, - сказал Эл.
Джордж рассмеялся.
- Нечего смеяться, - сказал ему Макс. - Тебе нечего смеяться, понял?
- Ладно, пусть будет по-вашему, - сказал Джордж.
- Слышишь, Эл? Он согласен, пусть будет по-нашему. - Макс взглянул на
Эла. - Ловко, а?
- Голова у него работает, - сказал Эл. Они продолжали есть.
- Как зовут того, второго? - спросил Эл Макса.
- Эй, умница, - позвал Макс. - Ну-ка, ступай к своему приятелю за
стойку.
- А в чем дело? - спросил Ник.
- Да ни в чем.
- Ну, ну, поворачивайся, - сказал Эл. Ник зашел за стойку.
- В чем дело? - спросил Джордж.
- Не твоя забота, - ответил Эл. - Кто у вас там на кухне?
- Негр.
- Что еще за негр?
- Повар.
- Позови его сюда.
- А в чем дело?
- Позови его сюда.
- Да вы знаете, куда пришли?
- Не беспокойся, знаем, - сказал тот, которого звали Макс. - Дураки мы,
что ли?
- Тебя послушать, так похоже на то, - сказал Эл. - Чего ты канителишься
с этим младенцем? Эй ты, - сказал он Джорджу. - Позови сюда негра. Живо.
- А что вам от него нужно?
- Ничего. Пошевели мозгами, умница. Что нам может быть нужно от негра?
Джордж открыл окошечко в кухню.
- Сэм, - позвал он. - Выйди сюда на минутку.
Кухонная дверь отворилась, и вошел негр.
- Что случилось? - спросил он.
Сидевшие у стойки оглядели его.
- Ладно, черномазый, стань тут, - сказал Эл.
Повар, теребя фартук, смотрел на незнакомых людей у стойки.
- Слушаю, сэр, - сказал он.
Эл слез с табурета.
- Я пойду на кухню с этими двумя, - сказал он. - Ступай к себе на
кухню, черномазый. И ты тоже, умница.
Пропустив вперед Ника и повара, Эл прошел на кухню. Дверь за ними
закрылась. Макс остался у стойки, напротив Джорджа. Он смотрел не на
Джорджа, а в длинное зеркало над стойкой. В этом помещении раньше был
салун.
- Ну-с, - сказал Макс, глядя в зеркало. - Что же ты молчишь, умница?
- Что все это значит?
- Слышишь, Эл, - крикнул Макс. - Он хочет знать, что все это значит.
- Что же ты ему не скажешь? - отозвался голос Эла из кухни.
- Ну, как ты думаешь, что все это значит?
- Не знаю.
- А все-таки?
Разговаривая, Макс все время смотрел в зеркало.
- Не могу догадаться.
- Слышишь, Эл, он не может догадаться, что все это значит.
- Не кричи, я и так слышу, - ответил Эл из кухни. Он поднял окошечко,
через которое передавали блюда, и подпер его бутылкой из-под томатного
соуса. - Послушай-ка, ты, - обратился он к Джорджу, - подвинься немного
вправо. А ты, Макс, немного влево. - Он расставлял их, точно фотограф
перед съемкой.
- Побеседуем, умница, - сказал Макс. - Так как, по-твоему, что мы
собираемся сделать?
Джордж ничего не ответил.
- Ну, я тебе скажу: мы собираемся убить одного шведа. Знаешь ты
длинного шведа, Оле Андресона?
- Да.
- Он тут обедает каждый вечер?
- Иногда обедает.
- Приходит ровно в шесть?
- Если вообще приходит.
- Так. Это нам все известно, - сказал Макс. - Поговорим о чем-нибудь
другом. В кино бываешь?
- Изредка.
- Тебе бы надо ходить почаще. Кино - это как раз для таких, как ты.
- За что вы хотите убить Оле Андресона? Что он вам сделал?
- Пока что ничего не сделал. Он нас в глаза не видал.
- И увидит только раз в жизни, - добавил Эл из кухни.
- Так за что же вы хотите убить его? - спросил Джордж.
- Нас попросил один знакомый. Просто дружеская услуга, понимаешь?
- Заткнись, - сказал Эл из кухни. - Слишком ты много болтаешь.
- Должен же я развлекать собеседника. Верно, умница?
- Много болтаешь, - повторил Эл. - Вот мои тут сами развлекаются.
Лежат, связанные, рядышком, как подружки в монастырской школе.
- А ты был в монастырской школе?
- Может, и был.
- В хедере ты был, вот где.
Джордж взглянул на часы.
- Если кто войдет, скажешь, что повар ушел, а если это не поможет,
пойдешь на кухню и сам что-нибудь сготовишь, понятно? Ты ведь умница.
- Понятно, - ответил Джордж. - А что вы с нами после сделаете?
- А это смотря по обстоятельствам, - ответил Макс. - Этого, видишь ли,
наперед нельзя сказать.
Джордж взглянул на часы. Было четверть седьмого. Дверь с улицы
открылась. Вошел трамвайный вожатый.
- Здорово, Джордж, - сказал он. - Пообедать можно?
- Сэм ушел, - сказал Джордж. - Будет через полчаса.
- Ну, я пойду еще куда-нибудь, - сказал вожатый. Джордж взглянул на
часы. Было уже двадцать минут седьмого.
- Вот молодец, - сказал Макс. - Одно слово - умница.
- Он знал, что я ему голову прострелю, - сказал Эл из кухни.
- Нет, - сказал Макс, - это не потому. Он славный малый. Он мне
нравится.
Без пяти семь Джордж сказал:
- Он не придет.
За это время в закусочную заходили еще двое. Один спросил сандвич
"навынос", и Джордж пошел на кухню поджарить для сандвича яичницу с салом.
В кухне он увидел Эла; сдвинув котелок на затылок, тот сидел на табурете
перед окошечком, положив ствол обреза на подоконник. Ник и повар лежали в
углу, связанные спина к спине. Рты у обоих были заткнуты полотенцами.
Джордж приготовил сандвич, завернул в пергаментную бумагу, положил в пакет
и вынес из кухни. Посетитель заплатил и ушел.
- Ну как же не умница - ведь все умеет, - сказал Макс. - И стряпать, и
все что угодно. Хозяйственный будет муженек у твоей жены.
- Может быть, - сказал Джордж. - А ваш приятель Оле Андресон не придет.
- Дадим ему еще десять минут, - сказал Макс.
Макс поглядывал то в зеркало, то на часы. Стрелки показали семь часов,
потом пять минут восьмого.
- Пойдем, Эл, - сказал Макс, - нечего нам ждать. Он уже не придет.
- Дадим ему еще пять минут, - ответил Эл из кухни.
За эти пять минут вошел еще один посетитель, и Джордж сказал ему, что
повар заболел.
- Какого же черта вы не наймете другого? - сказал вошедший. -
Закусочная это или нет?
Он вышел.
- Идем, Эл, - сказал Макс.
- А как быть с этими двумя и негром?
- Ничего, пусть их.
- Ты думаешь - ничего?
- Ну конечно. Тут больше нечего делать.
- Не нравится мне это, - сказал Эл. - Нечистая работа. И ты наболтал
много лишнего.
- А, пустяки, - сказал Макс. - Надо же хоть немного поразвлечься.
- Все-таки ты слишком много наболтал, - сказал Эл. Он вышел из кухни.
Обрез слегка оттопыривал на боку его узкое пальто. Он одернул полу
затянутыми в перчатки руками.
- Ну, прощай, умница, - сказал он Джорджу. - Везет тебе.
- Что верно, то верно, - сказал Макс. - Тебе бы на скачках играть.
Они вышли на улицу. Джордж видел в окно, как они прошли мимо фонаря и
свернули за угол. В своих черных костюмах и пальто в обтяжку они похожи
были на эстрадную пару.
Джордж пошел на кухню и развязал Ника и повара.
- Ну, с меня довольно, - сказал Сэм. - С меня довольно.
Ник встал. Ему еще никогда не затыкали рта полотенцем.
- Послушай, - сказал он. - Какого черта, в самом деле? - Он старался
делать вид, что ему все нипочем.
- Они хотели убить Оле Андресона, - сказал Джордж. - Застрелить его,
когда он придет обедать.
- Оле Андресона?
- Да.
Негр потрогал углы рта большими пальцами.
- Ушли они? - спросил он.
- Да, - сказал Джордж. - Ушли.
- Не нравится мне это, - сказал негр. - Совсем мне это не нравится.
- Слушай, - сказал Джордж Нику. - Ты бы сходил к Оле Андресону.
- Ладно.
- Лучше не впутывайся в это дело, - сказал Сэм. - Лучше держись в
сторонке.
- Если не хочешь, не ходи, - сказал Джордж.
- Ничего хорошего из этого не выйдет, - сказал Сэм. - Держись в
сторонке.
- Я пойду, - сказал Ник Джорджу. - Где он живет?
Повар отвернулся.
- Толкуй с мальчишками, - проворчал он.
- Он живет в меблированных комнатах Гирш, - ответил Джордж Нику.
- Ну, я пошел.
На улице дуговой фонарь светил сквозь голые ветки. Ник пошел вдоль
трамвайных путей и у следующего фонаря свернул в переулок. В четвертом
доме от угла помещались меблированные комнаты Гирш. Ник поднялся на, две
ступеньки и надавил кнопку звонка. Дверь открыла женщина.
- Здесь живет Оле Андресон?
- Вы к нему?
- Да, если он дома.
Вслед за женщиной Ник поднялся по лестнице и прошел в конец длинного
коридора. Женщина постучала в дверь.
- Кто там?
- Тут вас спрашивают, мистер Андресон, - сказала женщина.
- Это я - Ник Адамс.
- Войдите.
Ник толкнул дверь и вошел в комнату. Оле Андресон, одетый, лежал на
кровати. Когда-то он был боксером тяжелого веса, кровать была слишком
коротка для него. Под головой у него были две подушки. Он не взглянул на
Ника.
- В чем дело? - спросил он.
- Я был в закусочной Генри, - сказал Ник. - Пришли двое, связали меня и
повара и говорили, что хотят вас убить.
На словах это выходило глупо. Оле Андресон ничего не ответил.
- Они выставили нас на кухню, - продолжал Ник. - Они собирались вас
застрелить, когда вы придете обедать.
Оле Андресон глядел в стену и молчал.
- Джордж послал меня предупредить вас.
- Все равно тут ничего не поделаешь, - сказал Оле Андресон.
- Хотите, я вам опишу, какие они?
- Я не хочу знать, какие они, - сказал Оле Андресон. Он смотрел в
стену. - Спасибо, что пришел предупредить.
- Не стоит.
Ник все глядел на рослого человека, лежавшего на постели.
- Может быть, пойти заявить в полицию?
- Нет, - сказал Оле Андресон. - Это бесполезно.
- А я не могу помочь чем-нибудь?
- Нет. Тут ничего не поделаешь.
- Может быть, это просто шутка?
- Нет. Это не просто шутка.
Оле Андресон повернулся на бок.
- Беда в том, - сказал он, глядя в стену, - что я никак не могу
собраться с духом и выйти. Целый день лежу вот так.
- Вы бы уехали из города.
- Нет, - сказал Оле Андресон. - Мне надоело бегать от них. - Он все
глядел в стену. - Теперь уже ничего не поделаешь.
- А нельзя это как-нибудь уладить?
- Нет, теперь уже поздно. - Он говорил все тем же тусклым голосом. -
Ничего не поделаешь. Я полежу, а потом соберусь с духом и выйду.
- Так я пойду назад, к Джорджу, - сказал Ник.
- Прощай, - сказал Оле Андресон. Он не смотрел на Ника. - Спасибо, что
пришел.
Ник вышел. Затворяя дверь, он видел Оле Андресона, лежащего одетым на
кровати, лицом к стене.
- Вот с утра сидит в комнате, - сказала женщина, когда он спустился
вниз. - Боюсь, не захворал ли. Я ему говорю: "Мистер Андресон, вы бы пошли
прогулялись, день-то какой хороший", - а он упрямится.
- Он не хочет выходить из дому.
- Видно, захворал, - сказала женщина. - А жалко, такой славный. Знаете,
он ведь был боксером.
- Знаю.
- Только по лицу и можно догадаться, - сказала женщина. Они
разговаривали, стоя в дверях. - Такой обходительный.
- Прощайте, миссис Гирш, - сказал Ник.
- Я не миссис Гирш, - сказала женщина. - Миссис Гирш - это хозяйка. Я
только прислуживаю здесь. Меня зовут миссис Белл.
- Прощайте, миссис Белл, - сказал Ник.
- Прощайте, - сказала женщина.
Ник прошел темным переулком до фонаря на углу, потом повернул вдоль
трамвайных путей к закусочной. Джордж стоял за стойкой.
- Видел Оле?
- Да, - сказал Ник. - Он сидит у себя в комнате и не хочет выходить.
На голос Ника повар приоткрыл дверь из кухни.
- И слушать об этом не желаю, - сказал он и захлопнул дверь.
- Ты ему рассказал?
- Рассказал, конечно. Да он и сам все знает.
- А что он думает делать?
- Ничего.
- Они его убьют.
- Наверно убьют.
- Должно быть, впутался в какую-нибудь историю в Чикаго.
- Должно быть, - сказал Ник.
- Скверное дело.
- Паршивое дело, - сказал Ник.
Они помолчали. Джордж достал полотенце и вытер стойку.
- Что он такое сделал, как ты думаешь?
- Нарушил какой-нибудь уговор. У них за это убивают.
- Уеду я из этого города, - сказал Ник.
- Да, - сказал Джордж. - Хорошо бы отсюда уехать.
- Из головы не выходит, как он там лежит в комнате и знает, что ему
крышка. Даже подумать страшно.
- А ты не думай, - сказал Джордж.
Эрнест Хемингуэй.
Che Ti Dice La Patria? (*)
Ernest Hemingway. Che Ti Dice La Patria? (1927) Пер. - Н.Георгиевская.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
* О чем говорит тебе родина? (итал.)
Рано утром дорога через перевал была твердая, гладкая и еще не пыльная.
Внизу были холмы, поросшие дубом и каштановыми деревьями, а еще ниже вдали
- море. По другую сторону - снеговые горы.
Мы спускались с перевала по лесистой местности. Вдоль дороги лежали
груды угля, а между деревьями виднелись шалаши угольщиков. Был воскресный
день. Дорога то поднималась, то опускалась, но все время удалялась от
перевала, шла через деревни и мелкие кустарники.
За деревнями раскинулись виноградники. Они уже потемнели, и лоза стала
жесткой и грубой. Домики были белые, а на улицах люди, одетые
по-праздничному, гоняли мяч. Вдоль домиков росли грушевые деревья, и их
ветки на фоне белых стен были похожи на канделябры. На листьях были
заметны следы опрыскивания, и на стенах еще виднелись пятна, отливавшие
сине-зеленым металлическим блеском. Вокруг деревень были небольшие
расчищенные участки, где рос виноград, а за ними - леса.
В деревне, в двадцати километрах от Специи, на площади собралась толпа.
Какой-то молодой человек с чемоданом в руке подошел к нашему автомобилю и
попросил довезти его до Специи.
- Только два места, и оба заняты, - сказал я.
У нас был старый двухместный форд.
- Я поеду на подножке.
- Вряд ли вам будет удобно.
- Ничего. Мне нужно в Специю.
- Возьмем его? - спросил я Гая.
- Он все равно увяжется, - ответил Гай.
Молодой человек протянул нам в окно сверток.
- Возьмите это к себе, - сказал он.
Двое мужчин привязали его чемодан поверх нашего сзади машины. Он
попрощался с ними за руку, сказав, что для фашиста и человека, привыкшего
к путешествиям, не существует неудобств, вскочил на левую подножку
автомобиля, просунув правую руку в окно.
- Можно ехать, - сказал он.
Из толпы ему замахали. Он махнул в ответ свободной рукой.
- Что он сказал? - спросил меня Гай.
- Что мы можем ехать.
- Хорош, а? - заметил Гай.
Дорога шла вдоль реки. За рекой тянулись горы. Иней на траве таял на
солнце. Холодный прозрачный воздух врывался через поднятый щит машины.
- Интересно, как он там себя чувствует?
Гай смотрел вперед. С левой стороны наш спутник закрывал от него
дорогу. Молодой человек торчал на подножке машины, как фигура на носу
корабля. Он поднял воротник пальто и нахлобучил шляпу. Нос его посинел от
холода.
- Может быть, это ему скоро надоест. С той стороны у нас садится шина,
- сказал Гай.
- Да он живо соскочит, если шина лопнет, - ответил я. - Он не захочет
испачкать в пыли свой дорожный костюм.
- Ладно. Он мне не мешает, - сказал Гай. - Только здорово кренит машину
на поворотах.
Леса кончились; река осталась позади; дорога пошла в гору; вода в
радиаторе кипела; молодой человек со скучающим и недоверчивым видом
смотрел на пар и ржавую воду; машина кряхтела. Гай нажал педаль первой
скорости, толчок вперед, еще вперед, потом назад, опять вперед, и машина
взяла подъем. Кряхтенье прекратилось, и в наступившей тишине слышно было
только бульканье воды в радиаторе. Мы были на самой высокой точке над
Специей и морем. Дорога стала спускаться короткими крутыми петлями. Наш
попутчик свешивался на виражах, почти опрокидывая на себя перегруженную
машину.
- Нельзя же запретить ему, - сказал я Гаю. - Ведь это инстинкт
самосохранения.
- Великий итальянский инстинкт.
- Величайший итальянский инстинкт.
Крутыми поворотами, сквозь густую пыль, мы спускались к морю. Оливы
посерели от пыли. Внизу раскинулась Специя. Перед городом дорога
выровнялась, Наш попутчик просунул голову в окно.
- Мне здесь надо сойти.
- Стой, - сказал я Гаю.
Мы замедлили ход и остановились у края дороги. Молодой человек
соскочил, подошел сзади к машине и отвязал чемодан.
- Ну, я останусь здесь. Теперь у вас не будет неприятностей из-за
пассажира. Мой сверток.
Я протянул ему сверток. Он порылся в кармане.
- Сколько с меня?
- Ничего.
- Почему?
- Да так, - ответил я.
- Ну что же, благодарю.
Молодой человек не сказал: "благодарю вас", или "очень вам благодарен",
или "тысяча благодарностей", - словом, все то, что полагалось раньше
говорить в Италии человеку, который протягивал вам расписание поездов или
объяснял, как пройти куда-нибудь. Он выбрал самое сухое "благодарю" и
очень подозрительно посмотрел на нас, когда Гай тронул машину. Я помахал
ему рукой. Он был слишком преисполнен собственного достоинства, чтобы
ответить. Мы въехали в город.
- Этот молодой человек в Италии далеко пойдет, - сказал я Гаю.
- Конечно, - ответил Гай. - На двадцать километров он уже продвинулся.
ЗАВТРАК В СПЕЦИИ
Мы заехали в Специю, чтобы закусить. Улица была широкая, дома высокие и
желтые. По трамвайным путям мы добрались до центра города. На стенах домов
виднелись сделанные при помощи трафарета портреты Муссолини с
вытаращенными глазами, а под ними от руки "Vivas"; от двух V по стене шли
брызги черной краски. Боковые улочки спускались к гавани. День был яркий,
и все высыпали на улицу по случаю воскресенья. Мостовая была только что
спрыснута, и струйки воды сбегали в пыли. Мы ехали вдоль тротуара, чтобы
не столкнуться с трамваем.
- Выберем ресторанчик попроще, - сказал Гай.
Мы затормозили около двух ресторанных вывесок. Наша машина остановилась
на противоположной стороне улицы. Я купил газеты. Оба ресторана были
рядом. Женщина, стоявшая у входа одного из них, улыбнулась нам. Мы
пересекли улицу и вошли.
Внутри было темно. В глубине комнаты за столом сидели три девушки и
старуха. Прямо против нас за другим столиком сидел матрос. Он ничего не ел
и не пил. Еще дальше - молодой человек в синем костюме писал за столом.
Волосы его были напомажены и блестели; он был хорошо одет и имел
франтоватый вид.
Свет проникал через входную дверь и окно, где на витрине были
выставлены фрукты, овощи, ветчина. Одна из девушек подошла к нам принять
заказ, другая стояла в дверях. Мы заметили, что платье ее было надето на
голое тело. Девушка, принимавшая заказ, обняла Гая за шею, пока мы
рассматривали меню. Девушек было три, и они по очереди выходили и стояли в
дверях. Старуха, сидевшая в глубине комнаты за столом, пошепталась с ними,
и они снова уселись вместе с ней.
В комнате была только одна дверь, которая вела в кухню. На ней висела
занавеска. Девушка, принявшая заказ, принесла из кухни спагетти. Она
поставила перед нами блюдо, подала бутылку красного вина и подсела к
столику.
- Ну вот, - сказал Гай, - ты искал местечка попроще.
- Да, здесь как будто совсем не просто. Скорее - наоборот.
- Что вы говорите? - спросила девушка. - Вы немцы?
- Южные немцы, - ответил я. - Южные немцы, приветливый, хороший народ.
- Не понимаю, - сказала девушка.
- Как здесь принято? - спросил Гай. - Обязательно, чтобы она меня
обнимала за шею?
- Конечно, - ответил я. - Муссолини уничтожил публичные дома. Это
ресторан.
На девушке было надето гладкое платье. Она облокотилась на стол,
скрестила руки на груди и улыбнулась. С одной стороны лица улыбка у нее
была привлекательнее, чем с другой, и она все время поворачивала эту
сторону к нам. Очарование этой стороны подчеркивалось еще тем, что с
другой нос ее был вдавлен, точно он был из теплого воска. Но, в сущности,
ее нос не был похож на теплый воск. Он был очень холодный и твердый,
только сбоку немного вдавлен.
- Я вам нравлюсь? - спросила она Гая.
- Он обожает вас, - сказал я. - Только он не говорит по-итальянски.
- Ich spreche deutsch [я говорю по-немецки (нем.)], - сказала она и
погладила Гая по волосам.
- Гай, поговори с леди на твоем родном языке.
- Откуда вы приехали? - спросила девушка.
- Из Потсдама.
- И побудете здесь?
- В этой чудесной Специи? - спросил я.
- Скажи ей, что мы собираемся уезжать. Скажи, что мы очень больны и у
нас нет денег, - сказал Гай.
- Мой друг - закоренелый женоненавистник. Он настоящий немец и
ненавидит женщин.
- Скажите, что я люблю его.
Я сказал.
- Перестань болтать вздор, и давай лучше удерем, - продолжал Гай.
Девушка обняла его другой рукой.
- Скажите ему, что он мой.
Я сказал.
- Уйдем мы отсюда когда-нибудь или нет?
- Отчего вы ссоритесь? - сказала девушка. - Вы не любите друг друга?
- Мы немцы, - ответил я с гордостью. - Настоящие немцы с юга.
- Скажите ему, что он красивый малый, - сказала девушка.
Гаю тридцать восемь лет, и он слегка гордится тем, что во Франции его
принимают за путешествующего коммивояжера.
- Ты красивый малый, - сказал я.
- Кто это говорит? - спросил Гай. - Ты или она?
- Конечно, она. Я всего-навсего переводчик. Ведь только потому ты и
взял меня с собой.
- Хорошо, что это она, - сказал Гай. - А не то пришлось бы нам тут
расстаться.
- Ну что же. Специя - приятное местечко.
- Специя? - спросила девушка. - Вы говорите о Специи?
- Приятное местечко, - сказал я.
- Это моя родина. Специя - мой родной город, а Италия - моя родина.
- Она говорит, что Италия - ее родина.
- Оно и видно, что это ее родина.
- Что у вас на десерт? - спросил я.
- Фрукты, - сказала она. - Есть бананы.
- Бананы, пожалуй, можно, - заметил Гай. - Они хоть с кожурой.
- Ах, он любит бананы, - сказала девушка. Она обняла Гая.
- Что она говорит? - спросил Гай, отворачивая лицо.
- Она радуется, что ты любишь бананы.
- Скажи ей, что я не люблю бананов.
- Синьор не любит бананов.
- Ах, - сказала девушка упавшим голосом, - он не любит бананов.
- Скажи ей, что я люблю утром холодную ванну.
- Синьор любит холодную ванну по утрам.
- Не понимаю, - сказала девушка.
Сидевший против нас бутафорский моряк не двигался с места. Никто в
комнате не обращал на него никакого внимания.
- Дайте нам счет, - сказал я.
- Нет, нет, останьтесь!
- Послушай! - сказал франтоватый молодой человек из-за стола, за
которым он писал. - Пускай они уходят, они ничего не стоят.
Девушка взяла меня за руку.
- Ну останьтесь! Попросите его остаться.
- Нам нужно ехать, - сказал я. - Сегодня к вечеру мы должны попасть в
Пизу, а если удастся, то и во Флоренцию. Мы можем вечером там
поразвлечься. Сейчас еще рано. Мы должны доехать засветло.
- Отдохнуть немного - тоже хорошо.
- Путешествовать необходимо при дневном свете.
- Послушай, - сказал франтоватый молодой человек. - Не трать с ними
времени понапрасну. Говорю тебе, они ничего не стоят. Уж я-то знаю.
- Подайте нам счет, - сказал я.
Девушка взяла счет у старухи, вернулась обратно и села опять за стол.
Другая девушка вошла из кухни. Она прошла через всю комнату и стала в
дверях.
- Не трать с ними времени понапрасну, - сказал опять франтоватый
молодой человек недовольным голосом. - Садись и ешь. Они ничего не стоят.
Мы заплатили по счету и встали. Все девушки, старуха и франтоватый
молодой человек сели вместе за стол. Бутафорский моряк сидел, опустив
голову на руки. Пока мы завтракали, никто с ним не заговаривал. Девушка
принесла нам сдачу, которую отсчитала старуха, и вернулась к своему месту
за столиком. Мы оставили ей на чай и вышли. Когда мы сели в машину, чтобы
двинуться в путь, девушка вышла и стала в дверях. Машина тронулась, и я
махнул рукой девушке. Она не ответила, только посмотрела нам вслед.
Эрнест Хемингуэй.
Свет мира
Ernest Hemingway. The Light of the World (1933). Пер. - Е.Калашникова.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
Когда мы показались в дверях, хозяин бара поднял голову, потом протянул
руку и накрыл два блюда с бесплатной закуской стеклянными крышками.
- Кружку пива, - сказал я. Он нацедил пива, лопаточкой смахнул пену и
взглянул на меня, не выпуская кружки из рук. Я положил на стойку деньги, и
он подвинул пиво ко мне.
- А тебе? - спросил он Тома.
- Тоже.
Он нацедил еще кружку пива, смахнул пену и, увидев монету на стойке,
поставил кружку перед Томом.
- В чем дело? - спросил Том.
Хозяин бара ему не ответил. Он посмотрел мимо нас и спросил человека,
который только что вошел:
- Тебе?
- Виски, - сказал тот.
Хозяин достал бутылку, стакан и еще стакан с водой.
Том протянул руку и снял крышку с блюда с закуской. На блюде лежало
заливное из поросячьих ножек и тут же деревянная штука, похожая на
ножницы, сделанные из двух деревянных вилок.
- Нет, - сказал хозяин и опять накрыл блюдо стеклянной крышкой.
Вилочные ножницы остались у Тома в руке. - Положи на место, - сказал
хозяин.
- Идите вы знаете куда, - сказал Том.
Хозяин, не спуская с нас взгляда, нагнулся и сунул руку под стойку. Я
положил на тарелку пятьдесят центов, и он снова выпрямился.
- Чего еще? - спросил он.
- Пива, - сказал я, и прежде чем нацедить пива, он снял крышки с обоих
блюд.
- Ваше заливное провоняло, - сказал Том и выплюнул на пол то, что
откусил. Хозяин ничего не сказал. Человек, который пил виски, заплатил и
вышел не оглядываясь.
- Сам ты провонял, - сказал хозяин бара. - Такие - всегда вонючие.
- Он говорит, что мы такие, - сказал мне Томми.
- Слушай, - сказал я, - давай уйдем отсюда.
- Убирайтесь вон, паршивцы, - сказал хозяин.
- А мы и так уходим, - сказал я. - Без вас решили.
- Мы придем еще, - сказал Томми.
- Суньтесь только, - сказал ему хозяин.
- Объясни ему, что он ошибся, - попросил меня Томми.
- Ладно, пошли, - сказал я. На улице было темно и хорошо.
- Куда это мы с тобой попали? - сказал Томми.
- Не знаю, - сказал я. - Идем на станцию.
Мы вошли в город с одного конца, а выходили теперь с другого. В воздухе
пахло кожей, дубильным экстрактом и наваленными повсюду опилками. Когда мы
подходили к городу, уже темнело, а теперь стало совсем темно, и
подморозило, и лужи на улицах затянуло по краям льдом.
На станции сидели пять шлюх, дожидавшиеся поезда, шестеро белых мужчин
и три индейца. В станционном помещении было тесно, жарко от печки и полно
едкого дыма. Когда мы вошли туда, все молчали, и окошечко кассы было
заперто.
- А дверь не надо закрывать? - сказал кто-то.
Я повернулся, чтобы посмотреть, кто это сказал. Это был один из белых.
Он был, как и все, в кожаных штанах, клетчатой рубахе и резиновых сапогах
лесоруба, но без шапки, и лицо у него было белое, и руки тоже белые и
тонкие.
- Что ж, закроете вы дверь или нет?
- Можно и закрыть, - сказал я и закрыл дверь.
- Спасибо, - сказал он. Лесоруб, сидевший рядом, фыркнул.
- Ты никогда не водился с поваром? - спросил он меня.
- Нет.
- Вот попробуй с нашим. - Он поглядел на соседа. - Он это любит.
Повар, поджав губы, смотрел в другую сторону.
- Он натирает руки лимонным соком, - продолжал лесоруб. - Он ни за что
на свете не окунет их в лохань с посудой. Посмотри, какие они у него
белые.
Одна из шлюх громко захохотала. Я никогда не видел такой толстой шлюхи
и вообще такой толстой женщины. На ней было шелковое платье из такого
шелка, что кажется то одного цвета, то другого. Рядом с ней сидели еще
две, тоже очень толстые, но эта, наверно, весила пудов десять. Трудно было
поверить собственным глазам, глядя на нее. Все три были в платьях из
такого шелка. Они все сидели рядом на скамье. Они казались огромными.
Остальные две были самые обыкновенные шлюхи, с крашенными пергидролем
волосами.
- Посмотри на его руки, - сказал лесоруб и кивнул на повара. Толстая
шлюха опять захохотала и вся затряслась.
Повар обернулся и сердито крикнул ей:
- Молчи ты, слоновая туша.
Она продолжала хохотать и трястись.
- Ой, господи, - сказала она. У нее был приятный голос. - Ой, господи
боже мой.
Две другие толстые шлюхи сидели тихо и смирно, как будто не очень
хорошо понимали, что делается вокруг; они были очень толстые, почти такие
же, как первая. В них тоже было пудов по семи. Остальные две молчали с
достоинством.
Кроме повара и того, кто говорил о нем, в помещении было еще два
лесоруба - один только слушал, с интересом и немного стыдясь, другой как
будто собирался вступить в разговор - и двое шведов. На краю скамьи сидели
двое индейцев, а третий стоял у стены.
Лесоруб, который собирался вступить в разговор, сказал мне почти
шепотом:
- Наверно, похоже, будто влезаешь на стог сена.
Я засмеялся и повторил его слова Томми.
- Черт его знает, в жизни не видал ничего подобного, - продолжал он. -
Посмотрите на эту троицу.
Тут заговорил повар.
- Сколько вам лет, ребятки?
- Мне девяносто шесть, а ему шестьдесят девять, - сказал Томми.
- Ха-ха-ха! - Толстая шлюха тряслась от хохота. У нее был удивительно
красивый голос. Остальные шлюхи даже не улыбнулись.
- И зачем говорить гадости, - сказал повар. - Я ведь по-хорошему
спросил.
- Одному семнадцать, другому девятнадцать, - сказал я.
- Ты что это? - оглянулся на меня Томми.
- Ничего, сиди спокойно.
- Можете звать меня Алисой, - сказала толстая шлюха и снова затряслась.
- Это твое настоящее имя? - спросил Томми.
- Настоящее, - сказала она. - Алиса. Правда? - обратилась она к тому
лесорубу, что сидел рядом с поваром.
- Алиса. Верно.
- Это ты хотела бы, чтоб тебя так звали, - сказал повар.
- Меня так и зовут, - сказала Алиса.
- А этих как зовут? - спросил Томми.
- Хейзл и Этель, - сказала Алиса. Хейзл и Этель улыбнулись. Они, видно,
не отличались умом.
- А тебя как зовут? - спросил я одну из пергидрольных блондинок.
- Фрэнсис, - сказала она.
- Фрэнсис, а дальше?
- Фрэнсис Уилсон. Тебе-то что за дело?
- А тебя как? - спросил я вторую.
- Отстань, чего привязался, - сказала она.
- Он просто хочет, чтобы мы все подружились, - сказал лесоруб, который
говорил про повара. - Ты разве не хочешь с нами подружиться?
- Нет, - сказала блондинка. - С тобой - нет.
- Ну и злюка, - сказал лесоруб. - Самая настоящая злюка.
Блондинка посмотрела на другую блондинку и покачала головой.
- Дубье стоеросовое, - сказала она.
Алиса снова захохотала и затряслась всем телом.
- Ничего смешного, - сказал повар. - Вы все смеетесь, но тут нет ничего
смешного. Скажите лучше, мальчики, куда вы едете?
- А вы куда? - спросил его Том.
- Я хочу попасть в Кадильяк, - сказал повар. - Вы никогда там не
бывали? У меня там сестра замужем.
- Он бы сам не прочь замуж, - сказал лесоруб в кожаных штанах.
- Ну что это, в самом деле! - сказал повар. - Неужели нельзя без
гадостей?
- Стив Кетчел был из Кадильяка, и Эд Уолгэст тоже оттуда, - сказал до
сих пор молчавший лесоруб.
- Стив Кетчел, - сказала одна из блондинок пронзительным голосом, как
будто ее вдруг прорвало от звука этого имени. - Родной отец застрелил его.
Да, как бог свят, родной отец. Таких, как Стив Кетчел, больше нет и не
будет.
- Разве его звали не Стэнли Кетчел? - спросил повар.
- Заткнись, ты, - сказала блондинка. - Что ты знаешь о Стиве Кетчеле?
Стэнли! Это, может, ты - Стэнли. Стив Кетчел был самый лучший и самый
красивый мужчина на свете. Никогда я не видела мужчины чище телом и
красивее, чем Стив Кетчел. Такого и не было никогда. Он был похож на
тигра, - а кто еще умел так тратить деньги, как Стив Кетчел?
- А ты разве его знала? - спросил кто-то.
- Я его не знала? Я его не знала? Ты еще, может, скажешь, я его не
любила? Я его знала, как ты самого себя не знаешь, и я его любила, как ты
любишь бога. Он был самый сильный, самый лучший и самый красивый мужчина
на свете, Стив Кетчел, и родной отец пристрелил его, как собаку.
- Ты и на побережье с ним ездила?
- Нет. Я его знала раньше. Из всех мужчин я его одного любила.
Все с уважением слушали пергидрольную блондинку, рассказывавшую все это
театральным, приподнятым тоном, только Алиса опять начала трястись. Я
сидел рядом с ней и чувствовал это.
- Что ж ты за него замуж не вышла? - спросил повар.
- Я не хотела портить ему карьеру, - сказала пергидрольная блондинка. -
Я не хотела быть ему обузой. Ему не нужно было жениться. Ох, господи, что
это был за мужчина.
- Очень благородно с твоей стороны, - сказал повар. - Но я слыхал, что
Джек Джонсон нокаутировал его.
- Это было жульничество, - сказала пергидрольная. - Грязный негр
обманом сбил его с ног. Ему ничего не стоило сделать нокдаун этой толстой
скотине, Джеку Джонсону. Чистая случайность, что черномазый побил его.
Отворилось окошечко, и все три индейца подошли к кассе.
- Стив сделал ему нокдаун, - сказала пергидрольная. - Он оглянулся,
чтобы улыбнуться мне.
- Ты же говорила, что не ездила на побережье, - сказал кто-то.
- Я нарочно приезжала на этот матч. Стив оглянулся, чтобы улыбнуться
мне, а эта черномазая сволочь подскочила и сбила его с ног. Стиву и сотня
таких была бы нипочем.
- Он был классный боксер, - сказал лесоруб.
- А что, скажешь, нет? - сказала пергидрольная. - Скажешь, теперь есть
такие боксеры? Он был как бог, честное слово. Такой белый, и чистый, и
гладкий, и красивый, и ловкий, и быстрый, как тигр или как молния.
- Я видел этот матч в кино, - сказал Томми. Мы все были очень
растроганы. Алиса все тряслась, и я посмотрел и увидел, что она плачет.
Индейцы уже вышли на перрон.
- Он мне был лучше всякого мужа, - сказала пергидрольная. - Мы были все
равно что обвенчаны перед богом, и я теперь принадлежу ему, и всегда буду
принадлежать, и все, что во мне есть, все только его. Пусть другие берут
мое тело. Душа моя принадлежит Стиву Кетчелу. Это был мужчина, черт
подери.
Все сидели как на иголках. Было грустно и неловко. Вдруг Алиса
заговорила, продолжая трястись:
- Врешь ты все, - сказала она своим грудным голосом. - В жизни ты не
спала со Стивом Кетчелом, и ты сама это знаешь.
- Как ты смеешь так говорить? - гордо откликнулась пергидрольная.
- Смею, потому что это правда, - сказала Алиса. - Из всех вас я одна
знала Стива Кетчела, потому что я из Манселоны, и я там встречалась с ним,
и это правда, и ты знаешь, что это правда, и пусть меня господь бог
разразит на этом месте, если это неправда.
- И меня пусть разразит, - сказала пергидрольная.
- Это правда, правда, правда, и ты это знаешь. Я-то ничего не вру, я
знаю, что он мне говорил.
- Ну, что ж он тебе говорил? - снисходительно спросила пергидрольная.
Алису так трясло от слез, что язык ее не слушался.
- Он сказал: "Ты славная баба, Алиса", - вот что он сказал.
- Неправда, - сказала пергидрольная.
- Правда, - сказала Алиса. - Именно так и сказал.
- Неправда, - гордо сказала пергидрольная.
- Нет, правда, правда, правда, вот как перед богом, правда.
- Стив не мог сказать так. Он никогда так не говорил, - самодовольно
сказала пергидрольная.
- Это правда, - сказала Алиса своим приятным голосом. - И мне
наплевать, веришь ты мне или нет. - Она уже перестала плакать и
успокоилась.
- Не может этого быть, чтобы Стив так сказал, - заявила пергидрольная.
- А вот сказал, - повторила Алиса и улыбнулась. - И я очень хорошо
помню, когда он это сказал, и я в самом деле была славная баба в то время.
Да я и теперь получше тебя, старая ты грелка без воды.
- Не смей оскорблять меня, - сказала пергидрольная. - Болячка
десятипудовая, вот ты кто. Не тронь моих воспоминаний.
- Брось, - сказала Алиса своим мягким, певучим голосом. - Нет у тебя
никаких воспоминаний, разве только о том, как тебе перевязали трубы и как
ты первый раз ходила на шестьсот шесть. Все остальное ты вычитала в
газетах. А я здоровая, и ты это знаешь, и хоть я и толстая, а мужчины меня
любят, и ты это знаешь, и я никогда не вру, и ты это знаешь.
- Тебя не касаются мои воспоминания, - сказала пергидрольная. - Мои
чудные, живые воспоминания.
Алиса посмотрела на нее, потом на нас, и выражение обиды сошло с ее
лица. Она улыбнулась, и мне показалось, что я никогда не встречал женщины
красивее. У нее было очень красивое лицо и приятная гладкая кожа, и
певучий голос, и она была очень славная и приветливая. Но, господи, до
чего же она была толста. Ее толщины хватило бы на трех женщин. Том увидел,
что я смотрю на нее, и сказал:
- Пошли. Нечего тут сидеть.
- До свидания, - сказала Алиса. У нее в самом деле был очень приятный
голос.
- До свидания, - сказал я.
- Вы в какую сторону, мальчики? - спросил повар.
- В другую, - ответил ему Том.
Эрнест Хемингуэй.
У нас в Мичигане
Ernest Hemingway. Up in Michigan (1923). Пер. - М.Лорие.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
Джим Гилмор приехал в Хортонс-Бей из Канады. Он купил кузницу у старика
Хортона. Джим был невысокого роста, черноволосый, у него были большие руки
и большие усы. Он хорошо ковал лошадей, но с виду был не похож на кузнеца,
даже когда надевал кожаный фартук. Он жил в комнате над кузницей, а
столовался у Д.Дж.Смита.
Лиз Коутс жила у Смитов в прислугах. Миссис Смит, очень крупная,
чистоплотная женщина, говорила, что никогда не видела девушки опрятнее Лиз
Коутс. У Лиз были красивые ноги, она всегда ходила в чистых передниках, и
Джим заметил, что волосы у нее никогда не выбиваются из прически. Ему
нравилось ее лицо, потому что оно было такое веселое, но он никогда не
думал о ней.
Лиз очень нравился Джим Гилмор. Ей нравилось смотреть, как он идет из
кузницы, и она часто останавливалась в дверях кухни, поджидая, когда он
появится на дороге. Ей нравились его усы. Ей нравилось, как блестят его
зубы, когда он улыбается. Ей очень нравилось, что он не похож на кузнеца.
Ей нравилось, что он так нравится Д.Дж.Смиту и миссис Смит. Однажды, когда
он умывался над тазом во дворе, ей понравилось, что руки у него покрыты
черными волосами, и то, что они белые выше линии загара. И, почувствовав,
что это ей нравится, она смутилась.
Поселок Хортонс-Бей на большой дороге между Бойн-Сити и Шарльвуа
состоял всего из пяти домов. Лавка и почта с высоким фальшивым фронтоном,
перед которой почти всегда стоял чей-нибудь фургон, дом Смита, дом Струда,
дом Дилворта, дом Хортона и дом Ван Хусена. Дома окружала большая вязовая
роща, и дорога проходила по сплошному песку. По обеим сторонам дороги
тянулись фермы и лес. Немного не доезжая поселка у дороги была
методистская церковь, а при выезде из него - начальная школа. Кузница,
выкрашенная в красный цвет, стояла напротив школы.
Песчаная лесная дорога круто спускалась к заливу. С заднего крыльца
Смитов был виден лес, спускавшийся к озеру, и дальний берег залива. Весной
и летом там было очень красиво, залив ярко синел на солнце, а по озеру за
мысом почти всегда ходили барашки от ветра, дувшего со стороны Шарльвуа и
с озера Мичиган. С заднего крыльца Смитов Лиз видела-далеко на озере баржи
с рудой, тянувшиеся к Бойн-Сити. Пока она смотрела на них, казалось, что
они стоят на месте, но если она входила в кухню и, вытерев несколько
тарелок, опять выходила на крыльцо, они уже успевали скрыться за мысом.
Теперь Лиз все время думала о Джиме Гилморе. Он как будто и не замечал
ее. Он разговаривал с Д.Дж.Смитом о своей кузнице, и о республиканской
партии, и о сенаторе Джеймсе Г.Блэйне. По вечерам он читал в гостиной
"Толедский клинок" и газету из Грэнд-Рэпидс или он и Д.Дж.Смит ездили
ночью на озеро удить рыбу. Осенью они со Смитом и Чарли Уайменом погрузили
в фургон палатку, запас провизии, ружья, топоры и двух собак и уехали на
лесистую равнину за Вандербилтом охотиться на оленей. Лиз и миссис Смит
четыре дня готовили им в дорогу еду. Лиз хотела приготовить что-нибудь
повкусней для Джима, но так и не собралась, потому что боялась попросить у
миссис Смит яиц и муки и боялась, как бы миссис Смит не застала ее за
стряпней, если она сама все купит. Миссис Смит, вероятно, ничего не
сказала бы, но Лиз все-таки боялась.
Пока Джим охотился на оленей, Лиз все время думала о нем. Без него было
просто ужасно. Она так много думала о нем, что почти не могла спать, но
оказалось, что думать о нем приятно. Ей становилось легче, когда она
давала себе волю. Последнюю ночь перед возвращением мужчин она совсем не
спала, вернее, ей так казалось, потому что все перепуталось, - то ей
снилось, что она не спит, то она и в самом деле не спала. Когда на дороге
показался фургон, она почувствовала слабость и у нее засосало под
ложечкой. Она не могла дождаться, когда увидит Джима, ей казалось, что как
только он приедет, все будет хорошо. Фургон остановился под высоким вязом;
миссис Смит и Лиз вышли из дома. Все мужчины обросли бородой, а сзади в
фургоне лежало три оленя, и их тонкие ноги торчали, как палки, над бортом
фургона. Миссис Смит поцеловала мужа, он обнял ее. Джим сказал: "Хэлло,
Лиз", - и весело улыбнулся. Лиз не знала, что именно должно случиться,
когда приедет Джим, но все время чего-то ждала. Ничего не случилось.
Мужчины вернулись домой - вот и все. Джим стянул с оленей холщовые мешки,
и Лиз подошла посмотреть на животных. Один был крупный самец. Он совсем
закоченел, и его трудно было вытащить из фургона.
- Это ты застрелил, Джим? - спросила Лиз.
- Я. А верно, красавец? - Джим взвалил его на спину и понес в
коптильню.
В тот вечер Чарли Уаймен остался у Смитов ужинать. Возвращаться в
Шарльвуа было поздно. Мужчины умылись и собрались в гостиной в ожидании
ужина.
- Не осталось ли там чего в кувшине, Джимми? - спросил Д.Дж.Смит, и
Джим пошел в сарай и достал из фургона жбан виски, который они брали с
собой на охоту. Жбан вмещал четыре галлона, и на дне его плескалось еще
порядочно виски. Джим как следует хлебнул по дороге от сарая к дому.
Трудно было подносить ко рту такой большой жбан. Немного виски пролилось
на рубашку Джима. Д.Дж.Смит и Чарли Уаймен улыбнулись, когда он показался
в дверях со жбаном. Смит послал Лиз за стаканами, и она принесла их. Смит
налил три полных стакана.
- Ну, Смит, будьте здоровы, - сказал Чарли Уаймен.
- За твоего оленя, Джимми, - сказал Д.Дж.Смит.
- За всех, по которым мы промазали, - сказал Джим и выпил.
- Эх, хорошо!
- Лучшее лекарство от всех болезней.
- Ну как, друзья, еще по одной?
- Ваше здоровье, Смит.
- Выпьем, друзья.
- За следующую охоту.
Джиму стало очень весело. Он любил вкус виски и ощущение, которое оно
давало. Он был рад, что вернулся, что его ждет удобная кровать, и горячая
еда, и его кузница. Он выпил еще стаканчик. К ужину мужчины явились сильно
навеселе, но держали себя с достоинством. Лиз подала ужин, а потом села за
стол вместе с остальными. Ужин был хороший. Мужчины сосредоточенно ели.
После ужина они опять перешли в гостиную, а Лиз и миссис Смит убрали со
стола. Потом миссис Смит ушла к себе наверх, и скоро Смит вышел в кухню и
тоже поднялся наверх. Джим и Чарли еще оставались в гостиной. Лиз сидела в
кухне у плиты, делая вид, что читает, и думала о Джиме. Ей не хотелось
ложиться спать, она знала, что Джим пройдет через кухню, и ей хотелось еще
раз увидеть его и унести это воспоминание о нем с собой в постель.
Она изо всех сил думала о Джиме, когда он вышел в кухню. Глаза у него
блестели, волосы были слегка взлохмачены. Лиз опустила голову и стала
смотреть в книгу. Джим подошел сзади к ее стулу и остановился, и ей было
слышно его дыхание, а потом он обнял ее. Ее груди напряглись и
округлились, и соски отвердели под его пальцами. Лиз очень испугалась, -
до сих пор никто ее не трогал, - но подумала: "Все-таки он пришел ко мне.
Все-таки пришел".
Она вся сжалась, потому что ей было очень страшно и она не знала, что
делать, а потом Джим крепко прижал ее к стулу и поцеловал. Ощущение было
такое острое, жгучее, болезненное, что ей казалось, она не выдержит. Она
чувствовала Джима сквозь спинку стула, и ей казалось, что она не выдержит,
а потом что-то внутри отпустило, и ощущение стало теплее, мягче. Джим
крепко и больно прижимал ее к стулу, и теперь она сама хотела этого, и
Джим шепнул: "Пойдем погуляем".
Лиз сняла с кухонной вешалки пальто, и они вышли на улицу. Джим обнял
ее, они то и дело останавливались и прижимались друг к другу, и Джим
целовал ее. Луны не было, они шли лесом, увязая по щиколотку в песке, к
пристани и складам на берегу залива. Вода плескалась о сваи, по ту сторону
залива чернел мыс. Было холодно, но Лиз вся пылала, потому что Джим был
рядом. Они сели под стеной склада, и Джим привлек ее к себе. Ей было
страшно. Одна рука Джима расстегнула ей платье и гладила ее грудь, другая
лежала у нее на коленях. Ей было очень страшно, и она не знала, что он
сейчас будет делать, но придвинулась к нему еще ближе. Потом рука, тяжело
лежавшая у нее на коленях, соскользнула, коснулась ее ноги и стала
подвигаться выше.
- Не надо, Джим, - сказала Лиз. Рука двинулась дальше.
- Нельзя, Джим, нельзя. - Ни Джим, ни тяжелая рука Джима не слушались
ее.
Доски были жесткие. Джим что-то делал с нею. Ей было страшно, но она
хотела этого. Она сама хотела этого, но это ее пугало.
- Нельзя, Джим, нельзя.
- Нет, можно. Так надо. Ты сама знаешь.
- Нет, Джим, не надо. Нельзя. Ой, не хорошо так. Ой, не надо, больно.
Не смей! Ой, Джим! О!
Доски пристани были жесткие, шершавые, холодные, и Джим был очень
тяжелый и сделал ей больно. Лиз хотела оттолкнуть его, ей было так
неудобно, все тело затекло. Джим спал. Она не могла его сдвинуть. Она
выбралась из-под него, села, оправила юбку и пальто и кое-как причесалась.
Джим спал, рот его был приоткрыт. Лиз наклонилась и поцеловала его в щеку.
Он не проснулся. Она приподняла его голову и потрясла ее. Голова скатилась
набок, он глотнул слюну. Лиз заплакала. Она подошла к краю пристани и
заглянула в воду. С залива поднимался туман. Ей было холодно и тоскливо, и
она знала, что все кончилось. Она вернулась туда, где лежал Джим, и на
всякий случай еще раз потрясла его за плечо. Она все плакала.
- Джим, - сказала она. - Джим. Ну пожалуйста, Джим.
Джим пошевелился и свернулся поудобнее. Лиз сняла пальто, нагнулась и
укрыла им Джима. Она заботливо и аккуратно подоткнула пальто со всех
сторон. Потом пошла через пристань и по крутой песчаной дороге домой,
спать. С залива поднимался между деревьями холодный туман.
Эрнест Хемингуэй.
Какими вы не будете
Ernest Hemingway. A Way You'll Never Be (1933). Пер. - И.Кашкин.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
Атака развертывалась по лугу, была приостановлена пулеметным огнем с
дорожной выемки и с прилегающих строений, не встретила отпора в городе и
закончилась на берегу реки. Проезжая по дороге на велосипеде и временами
соскакивая, когда полотно было слишком изрыто, Николас Адамс понял, что
происходило здесь, по тому, как лежали трупы.
Они лежали поодиночке и вповалку, в высокой траве луга и вдоль дороги,
над ними вились мухи, карманы у них были вывернуты, и вокруг каждого тела
или группы тел были раскиданы бумаги.
В траве и в хлебах вдоль дороги, а местами и на самой дороге было
брошено много всякого снаряжения: походная кухня, - видимо, ее подвезли
сюда, когда дела шли хорошо; множество ранцев телячьей кожи; ручные
гранаты, каски, винтовки - кое-где прикладом вверх, а штык воткнут в
грязь: в конце концов здесь принялись, должно быть, окапываться; ручные
гранаты, каски, винтовки, шанцевый инструмент, патронные ящики, ракетные
пистолеты с рассыпанными вокруг патронами, санитарные сумки, противогазы,
пустые коробки от противогазов; посреди кучи пустых гильз приземистый
трехногий пулемет, с выкипевшим пустым кожухом, с исковерканной казенной
частью и торчащими из ящиков концами лент, трупы пулеметчиков в
неестественных позах, и вокруг в траве все те же бумаги.
Повсюду молитвенники, групповые фотографии, на которых пулеметный
расчет стоит навытяжку и осклабясь, как футбольная команда на снимке для
школьного ежегодника; теперь, скорчившиеся и раздувшиеся, они лежали в
траве; агитационные открытки, на которых солдат в австрийской форме
опрокидывал на кровать женщину: рисунки были весьма экспрессивные и
приукрашенные, и все на них было не так, как бывает на самом деле, когда
женщине закидывают на голову юбки, чтобы заглушить ее крик, а кто-нибудь
из приятелей сидит у нее на голове. Такого рода открыток, выпущенных,
должно быть, накануне наступления, было множество. Теперь они валялись
вперемешку с порнографическими открытками; и тут же были маленькие снимки
деревенских девушек работы деревенского фотографа; изредка карточка детей
и письма, письма, письма. Вокруг мертвых всегда бывает много бумаги, так
было и здесь после этой атаки.
Эти были убиты недавно, и никто еще ничего не тронул, кроме карманов.
Наших убитых, отметил Ник, или тех, о ком он все еще думал как о наших
убитых, было до странности мало. У них тоже мундиры были расстегнуты и
карманы вывернуты, и по их положению можно было судить, как и насколько
умело велась атака. От жары все одинаково раздулись, независимо от
национальности.
Ясно было, что в конце боя город обороняли только огнем с дорожной
выемки и почти некому из австрийцев было отступать в город. На улице
лежало только три австрийца, видимо, подстреленных на бегу. Дома вокруг
были разрушены снарядами, и улица вся завалена штукатуркой и мусором, и
повсюду исковерканные балки, битая черепица и много пробоин, некоторые с
желтой каемкой от горчичного газа. Земля была вся в осколках, а щебень
усеян шрапнелью. В городе не было ни души.
Ник Адамс не встретил никого от самого Форначи, хотя, проезжая по густо
заросшей низине и заметив, как струится воздух над листьями, там, где
солнце накаляло металл, он понял, что слева от дороги орудия, скрытые
тутовой листвой. Потом он проехал улицей, удивляясь тому, что город пуст;
и выбрался на нижнюю дорогу, проходившую под откосом берега, у самой воды.
На окраине был большой открытый пустырь, по которому дорога шла под гору,
и Нику видна была спокойная поверхность реки, широкий изгиб
противоположного низкого берега и белая полоска высохшего ила перед линией
австрийских окопов. С тех пор как он был здесь в последний раз, все стало
очень сочным и чрезмерно зеленым, и то, что место это вошло в историю,
ничуть его не изменило: все то же низовье реки.
Батальон расположился вдоль берега влево. В откосе высокого берега были
вырыты ямы, и в них были люди. Ник заметил, где находятся пулеметные
гнезда и где стоят в своих станках сигнальные ракеты. Люди в ямах на
береговом склоне спали. Никто его не окликнул. Ник пошел дальше, но когда
он обогнул высокий илистый намыв, на него навел пистолет молодой лейтенант
с многодневной щетиной и налитыми кровью воспаленными глазами.
- Кто такой?
Ник ответил.
- А чем вы это докажете?
Ник показал ему свою тессеру; удостоверение было с фотографией и
печатью Третьей армии. Лейтенант взял ее.
- Это останется у меня.
- Ну, нет, - сказал Ник. - Отдайте пропуск и уберите вашу пушку. Туда.
В кобуру.
- Но чем вы мне докажете, кто вы такой?
- Мало вам тессеры?
- А вдруг она подложная? Дайте ее сюда.
- Не валяйте дурака, - весело сказал Ник. - Отведите меня к вашему
ротному.
- Я должен отправить вас в штаб батальона.
- Очень хорошо, - сказал Ник. - Послушайте, знаете вы капитана
Паравичини? Такой высокий, с маленькими усиками, он был архитектором и
говорит по-английски?
- А вы его знаете?
- Немного.
- Какой ротой он командует?
- Второй.
- Он командует батальоном.
- Превосходно, - сказал Ник. Он с облегчением услышал, что Пара
невредим. - Пойдемте к батальонному.
Когда Ник выходил из города, он видел три высоких шрапнельных разрыва
справа над одним из разрушенных зданий, и с тех пор обстрела не было. Но у
лейтенанта было такое лицо, какое бывает у человека под ураганным огнем.
Та же напряженность, и голос звучал неестественно. Его пистолет раздражал
Ника.
- Уберите это, - сказал он. - Противник ведь за рекой.
- Если б я думал, что вы шпион, я пристрелил бы вас на месте, - сказал
лейтенант.
- Да будет вам, - сказал Ник. - Пойдемте к батальонному. - Этот
лейтенант все сильнее раздражал его.
В штабном блиндаже батальона в ответ на приветствие Ника из-за стола
поднялся капитан Паравичини, замещавший майора, еще более сухощавый и
англизированный, чем обычно.
- Привет, - сказал он. - Я вас не узнал. Что это вы в такой форме?
- Да вот, нарядили.
- Рад вас видеть, Николо.
- Я тоже. У вас прекрасный вид. Как воюете?
- Атака была на славу. Честное слово. Превосходная атака. Я вам сейчас
покажу. Смотрите.
Он показал по карте ход атаки.
- Я сейчас из Форначи, - сказал Ник. - По дороге видел, как все это
было. Атаковали хорошо.
- Атаковали изумительно. Совершенно изумительно. Вы что же,
прикомандированы к полку?
- Нет. Мне поручено разъезжать по передовой линии и демонстрировать
форму.
- Вот еще выдумали.
- Воображают, что, увидев одного американца в форме, все поверят, что
недолго ждать и остальных.
- А как они узнают, что это американская форма?
- Вы скажете.
- А? Понимаю. Я дам вам капрала в провожатые, и вы с ним пройдете по
линии.
- Словно какой-нибудь пустобрех-министр, - сказал Ник.
- А вы были бы гораздо элегантней в штатском. Только в штатском
выглядишь по-настоящему элегантным.
- В котелке, - сказал Ник.
- Или в мягкой шляпе.
- Собственно, полагалось бы набить карманы сигаретами, открытками и
всякой чепухой, - сказал Ник. - А сумку шоколадом. И раздавать все это с
шуточками и дружеским похлопыванием по спине. Ни сигарет, ни открыток, ни
шоколада не оказалось. Но меня все-таки послали проследовать по линии.
- Ну конечно, стоит вам показаться, и это сразу воодушевит войска.
- Не надо, - сказал Ник. - И без того тошно. В принципе я бы охотно
прихватил для вас бутылочку бренди.
- В принципе, - сказал Пара и в первый раз улыбнулся, показывая
пожелтевшие зубы. - Какое прекрасное выражение. Хотите граппа?
- Нет, спасибо, - сказал Ник.
- Оно совсем без эфира.
- Этот вкус у меня до сих пор во рту, - вспомнил Ник внезапно с полной
ясностью.
- Знаете, я и не подозревал, что вы пьяны, пока вы не начали болтать в
грузовике на обратном пути.
- Я накачивался перед каждой атакой, - сказал Ник.
- А я вот не могу, - сказал Пара. - Я пробовал в первом деле, в самом
первом деле, но меня от этого вывернуло, а потом зверски пить хотелось.
- Ну, значит, вам не надо.
- Вы же гораздо храбрее меня во время атаки.
- Нет, - сказал Ник. - Я себя знаю и предпочитаю накачиваться. Я этого
ни капли не стыжусь.
- Я никогда не видел вас пьяным.
- Не видели? - сказал Ник. - Никогда? А в ту ночь, когда мы ехали из
Местре в Портогранде, и я улегся спать, и укрылся велосипедом вместо
одеяла, и все старался натянуть его до самого подбородка?
- Так это же не на позиции.
- Не будем говорить о том, какой я, - сказал Ник. - По этому вопросу я
знаю слишком много и не хочу больше об этом думать.
- Вы пока побудьте здесь, - сказал Паравичини. - Можете прилечь, если
вздумается. Эта нора прекрасно выдержала обстрел. А выходить еще слишком
жарко.
- Да, торопиться некуда.
- Ну, а как вы на самом-то деле?
- Превосходно. Я в полном порядке.
- Да нет, я спрашиваю, на самом деле?
- В полном порядке. Не могу спать в темноте. Вот и все, что осталось.
- Я говорил, что нужна трепанация. Я не врач, но я знаю.
- Ну, а они решили - пусть лучше рассосется. А что? Вам кажется, что я
не в своем уме?
- Почему. Вид у вас превосходный.
- Нет хуже, когда тебя признали полоумным, - сказал Ник. - Никто тебе
больше не доверяет.
- Вы бы вздремнули, Николо, - сказал Паравичини. - Это вам, конечно, не
тот батальонный блиндаж, к какому мы привыкли, но мы ждем, что нас отсюда
скоро перебросят. Вам не следует выходить в такую жару, - это просто
глупо. Ложитесь вот сюда на койку.
- Пожалуй, прилягу, - сказал Ник.
Ник лег на койку. Он был очень огорчен тем, что ему плохо, и еще больше
тем, что это так ясно капитану Паравичини. Блиндаж был меньше того, где
его взвод 1899 года рождения, только что прибывший на фронт, запсиховал во
время артиллерийской подготовки, и Пара приказал ему выводить их наверх по
двое, чтобы показать, что ничего с ними не случится, и сам он туго
подтянул губы подбородным ремнем, чтобы не дрожали. Зная, что не
удержаться, если бы атака не удалась. Зная, что все это просто чертова
каша. Если он не перестанет нюнить, расквасьте ему нос, чтобы его малость
встряхнуло. Я бы пристрелил одного для примера, но теперь поздно. Их еще
пуще развезет. Расквасьте ему нос. Да, перенесено на пять двадцать. В
нашем распоряжении только четыре минуты. Расквасьте нос и тому сопляку и
вытолкайте его коленкой под задницу. Как вы думаете, поднимутся они? Если
нет, пристрелите двоих-троих и постарайтесь так или иначе выкурить их
отсюда. Держитесь сзади, сержант. Совершенно бесполезно шагать впереди,
когда никто за тобой не идет. Волоките их отсюда за шиворот, когда пойдете
сами. Что за чертова каша. Так. Ну, ладно. Потом, поглядев на часы,
спокойным тоном, этим веским, спокойным тоном: "Савойя". Пошел не
накачавшись, не успел глотнуть, а потом где было ее искать, когда
завалило, завалился весь угол, тут оно и началось; и он пошел, не глотнув,
туда, вверх по склону, единственный раз, когда шел не накачавшись. А когда
вернулись обратно, оказалось, что головной госпиталь горит и кое-кого из
раненых через четыре дня отправили в тыл, а некоторых так и не отправили,
и мы снова ходили в атаку и возвращались обратно и отступали, - неизменно
отступали. И, как ни странно, там была Габи Делис, вся в перьях, ты
называл меня своею год назад, та-ра-ра-ра, ты говорил, меня обнять всегда
ты рад, та-ра-ра-ра, и в перышках, да и без них, Габи всегда прекрасна; а
меня зовут Гарри Пильцер, мы с вами, бывало, вылезали из такси на крутом
подъеме на холм; и каждую ночь снился этот холм и еще снилась Сакре-Кер,
вздутая и белая, словно мыльный пузырь. Иногда с ним была его девушка, а
иногда она была с кем-нибудь другим, и это трудно было понять, но
вспоминалось это ночами, когда река текла неузнаваемо широкая и спокойная,
и там, за Фоссальтой, на берегу канала был низкий, выкрашенный в желтое
дом, окруженный ивами, и с длинной низкой конюшней; он бывал там тысячу
раз и никогда не замечал этого, а теперь каждую ночь все это было так же
четко, как и холм, только это пугало его. Этот дом был важнее всего, и
каждую ночь он ему снился. Именно этого он и хотел, но это пугало его,
особенно когда лодка спокойно стояла там между ивами, у берега канала, но
берега были не такие, как у этой реки. Они были еще ниже, как у
Портогранде, там, где те переправлялись через затопленную луговину,
барахтаясь и держа над головой винтовки, да так и ушли под воду вместе с
винтовками. Кто отдал такой приказ? Если бы не эта чертова путаница в
голове, он прекрасно бы во всем разобрался. Вот почему он пробовал
запомнить все до последней черточки и держать все в строгом порядке, так,
чтобы всегда знать, что к чему, но вдруг, безо всякой причины, все
спутывалось, вот как сейчас, когда сам он лежит на койке в батальонном
блиндаже, и Пара командир батальона, а тут еще на нем эта проклятая
американская форма. Он привстал и огляделся; все на него смотрели. Пара
куда-то вышел. Он снова лег.
Начиналось всегда с Парижа, и это не пугало его, разве только, когда
она уходила с кем-нибудь другим или когда было страшно, что им два раза
попадется один и тот же шофер. Только это его и пугало. А фронтовое нет.
Теперь он никогда больше не видел фронта; но что пугало его, от чего он
никак не мог избавиться, - это желтый длинный дом и не та ширина реки. Вот
он опять здесь, у реки, он проехал через тот самый город, а дома этого не
было. И река другая. Так где же он бывает каждую ночь, и в чем опасность,
и почему он каждый раз просыпается весь в поту, испуганный больше, чем под
любым обстрелом, все из-за этого дома, и низкой конюшни, и канала?
Он привстал, осторожно спустил ноги; они деревенели, если он долго
держал их вытянутыми; посмотрел на глядевших на него сержанта и
сигнальщиков и двух ординарцев у двери и надел свою каску в матерчатом
чехле.
- Очень сожалею, что у меня нет с собой шоколада, открыток, сигарет, -
сказал он. - Но форма-то все-таки на мне.
- Майор сейчас вернется, - сказал сержант.
- Форма не совсем точная, - сказал им Ник. - Но представление она дает.
Скоро здесь будет несколько миллионов американцев.
- Вы думаете, что к нам прибудут американцы? - спросил сержант.
- Несомненно. И какие американцы - вдвое выше меня ростом, здоровые,
приветливые, спят по ночам, никогда не были ни ранены, ни контужены, ни
завалены землей; не трусят, не пьют, верны своим девушкам, многие даже не
знают, что такое вошь, - замечательные ребята, вот увидите.
- А вы итальянец? - спросил сержант.
- Нет, американец. Взгляните на форму. Шил ее Спаньолини, но только она
не совсем точная.
- Севере-или южноамериканец?
- Севере, - сказал Ник. Он чувствовал, что опять начинается. Надо
поменьше говорить.
- Но вы говорите по-итальянски.
- Ну так что же? Вам не нравится, что я говорю по-итальянски? Разве я
не имею права говорить по-итальянски?
- У вас итальянские медали.
- Только ленточки и документы. Медали присылают потом. Или дашь их
кому-нибудь на сохранение, а тот уедет, или они пропадут вместе со всеми
вещами. Впрочем, можно купить новые в Милане. Важно, чтобы были документы.
И вы не расстраивайтесь. Вам тоже дадут медали, когда вы подольше побудете
на фронте.
- Я ветеран Эритрейской кампании, - сухо сказал сержант. - Я сражался в
Триполи.
- Очень рад с вами познакомиться. - Ник протянул руку. - Должно быть,
не легкая была кампания. Я сразу заметил нашивки. Вы, может быть, и на
Карсо были?
- Меня только что призвали в эту войну. Мой разряд слишком стар.
- Еще не так давно я был слишком молод, - сказал Ник. - А теперь я уже
готов, не гожусь больше.
- А что же вы здесь делаете?
- Демонстрирую американскую форму, - сказал Ник. - Что, по-вашему, это
не дело? Она немного жмет в вороте, но вы увидите, скоро миллионы одетых в
эту форму налетят сюда, как саранча. Кузнечик, - вы знаете, то, что мы в
Америке называем кузнечиком, - это та же саранча. Настоящий кузнечик
маленький, зеленый и довольно слабенький. Его не надо смешивать с саранчой
или цикадой, которая издает характерный, непрерывный звук, сейчас только я
не могу вспомнить какой. Стараюсь вспомнить и не могу. Мне уже кажется,
что я его слышу, а потом он ускользает. Вы меня извините, но я прерву наш
разговор.
- Поди-ка отыщи майора, - сказал сержант одному из ординарцев. - Видно,
вы были серьезно ранены, - сказал он Нику.
- В разные места, - сказал Ник. - Если вас интересуют шрамы, я могу
показать вам очень интересные, но я предпочитаю поговорить о кузнечиках.
То есть о том, что мы называем кузнечиками, а на самом деле это саранча.
Это насекомое одно время занимало большое место в моей жизни. Возможно,
вам это тоже будет интересно, а пока я говорю, вы можете изучать мою
форму.
Сержант сделал знак второму ординарцу, и тот вышел.
- Смотрите внимательней на форму. Ее, знаете, шил Спаньолини. И вы тоже
можете любоваться, - сказал Ник сигнальщикам. - У меня, видите ли, нет
никакого чина. Мы состоим в ведении американского консула. Глазейте, не
стесняйтесь. А я вам расскажу об американской саранче. Мы всегда
предпочитали один вид, который мы называли коричневая средняя, она меньше
всех размокает в воде, и рыба лучше всего идет на нее. А у тех, Что
побольше, которые летают и производят при этом звук, несколько
напоминающий гремучую змею, когда она гремит своими гремучками, - очень
сухой звук, - у них крылья ярко окрашены, иногда красные, иногда желтые с
черными полосами, но их крылья совсем расползаются в воде, и наживка из
них плохая, а вот коричневые средние - это плотные, жирные, восхитительные
кузнецы, которых я могу рекомендовать вашему вниманию, джентльмены, если
только возможно рекомендовать вниманию джентльменов то, что они, по всей
вероятности, никогда не встретят. Но я со всей настоятельностью должен
подчеркнуть, что вы никогда не соберете запаса этих насекомых,
достаточного для дневной ловли, если будете хватать их руками или сшибать
битой. Это сущая чепуха и пустая трата времени. Повторяю вам, джентльмены,
так у вас ровно ничего не получится. Единственный правильный способ,
способ, которому следовало бы обучать всех молодых офицеров во всех
стрелковых школах, это, - если бы меня спросили об этом, а очень возможно,
что меня об этом и спросят, - это применение сети или невода из
обыкновенной комариной сетки. Два офицера, держа кусок сети такой вот
длины за противоположные концы, или, скажем, стоя по одному у каждого
конца, наклоняются, берут нижний край сети в одну руку, а верхний в другую
и бегут против ветра. Кузнецы, летя по ветру, натыкаются на этот кусок
сети и застревают в ней. Таким способом каждый может наловить огромное
количество кузнецов, и, по моему мнению, каждый офицер должен быть снабжен
куском комариной сетки достаточной длины, пригодным для изготовления
подобной саранчовой сети. Надеюсь, я понятно изложил этот способ,
джентльмены? Есть вопросы? Если что-нибудь в коем изложении вам
представляется неясным, пожалуйста, задавайте вопросы. Я слушаю. Нет
вопросов? Тогда я хотел бы прибавить в заключение следующее. Говоря
словами великого полководца и джентльмена сэра Генри Уильсона:
джентльмены, одно из двух: повелевать будете вы, или повелевать будут
вами. Разрешите мне повторить. Джентльмены, мне хотелось бы, чтобы вы
твердо это запомнили. Твердо запомнили и унесли с собой, уходя из этого
зала. Джентльмены, одно из двух: повелевать будете вы, или повелевать
будут вами. Я кончил, джентльмены. Позвольте пожелать вам всего хорошего.
Он снял каску в матерчатом чехле, снова надел ее и, пригнувшись, вышел
в низкую дверь блиндажа. Паравичини в сопровождении обоих ординарцев
приближался со стороны дорожной выемки. На солнце было очень жарко, и Ник
снял каску.
- Надо бы придумать систему водяного охлаждения для этих уродин, -
сказал он. - Ну, а свою я искупаю в реке. - Он стал взбираться на парапет.
- Николо, - окликнул его Паравичини. - Николо! Куда вы идете?
- Да, собственно, и не стоит ходить. - Ник спустился обратно, держа
каску в руках. - Что сухая, что мокрая, один черт. Неужели вы свою никогда
не снимаете?
- Никогда, - сказал Пара. - Я уже начинаю от нее лысеть. Пойдем в
блиндаж.
В блиндаже Пара усадил его.
- От них ведь никакого проку, - сказал Ник. - Помню, как мы были рады,
когда их только что выдали, но с тех пор я слишком часто видел их полными
мозгов.
- Николо, - сказал Пара, - по-моему, вам бы надо отправляться обратно.
По-моему, пока вас не снабдят всем, что нужно, вам незачем сюда ездить.
Вам здесь нечего делать. Если вы будете ходить по линии, даже раздавая
что-нибудь стоящее, неизбежно скопление, которое вызовет обстрел. Этого я
не могу допустить.
- Я знаю, что это глупо, - сказал Ник. - Это не моя выдумка. Я услышал,
что здесь наша бригада, ну и подумал, хорошо бы повидать вас или еще
кого-нибудь из прежних. Я мог бы отправиться в Зензон или в Сан-Дона. Мне
бы хотелось пробраться в Сан-Дона и поглядеть мост.
- Я не могу разрешить вам разгуливать здесь без толку, - сказал капитан
Паравичини.
- Ну, ладно, - сказал Ник. Он чувствовал, что это снова начинается.
- Вы меня понимаете?
- Конечно, - сказал Ник. Он старался подавить это.
- Такие обходы надо делать ночью.
- Без сомнения, - сказал Ник. Он чувствовал, что не сможет удержаться.
- Я ведь теперь батальоном командую, - сказал Пара.
- А почему бы вам и не командовать? - сказал Ник. Вот оно. - Читать,
писать умеете?
- Разумеется, - мягко сказал Пара.
- Только вот батальон-то у вас невелик. Как только его пополнят, вам
опять дадут вашу роту. Почему не хоронят убитых? Я только что видел их.
Мне вовсе не хочется опять на них глядеть. Хоронить их можно в любое
время, я не возражаю, и чем скорее, тем лучше для вас же. А то потом
намаетесь.
- Где вы оставили велосипед?
- В последнем доме.
- Думаете, он там уцелеет?
- Не беспокойтесь, - сказал Ник. - Я скоро пройду.
- Вы прилягте, Николо.
- Спасибо.
Он закрыл глаза и вместо бородатого человека, который смотрел на него
сквозь прицельную рамку винтовки, придерживая дыхание перед тем, как
нажать спуск, и белой вспышки и удара как будто дубиной, когда на коленях,
давясь сладким горячим клубком, который он выхаркнул на камень, он понял,
что они пробежали мимо, - он увидел желтый низкий дом с длинной конюшней и
реку гораздо шире и спокойнее, чем на самом деле.
- Ах, черт, - сказал он. - Пожалуй, надо идти.
Он встал.
- Я пойду. Пара, - сказал он. - Поеду назад. Если там подвезли
чего-нибудь, я захвачу и привезу вам сегодня вечером. Если нет, приеду
ночью, когда будет что везти.
- Еще жарко вам ехать, - сказал капитан Паравичини.
- Не беспокойтесь, - сказал Ник. - Теперь на некоторое время я
застрахован. Меня тут у вас скрутило, но это быстро прошло. Теперь с
каждым разом все легче. Я уже знаю, когда это начинается, я тогда
становлюсь болтлив.
- Я пошлю с вами ординарца.
- Нет, не надо. Я знаю дорогу.
- Так, значит, скоро опять к нам?
- Непременно.
- Давайте, я все-таки...
- Нет, - сказал Ник. - В знак доверия.
- Ну, как хотите.
- Ciaou, - сказал Ник. Он пошел назад по дорожной выемке, туда, где он
оставил велосипед. К вечеру, как только он минует канал, дорога будет в
тени. За каналом по обеим сторонам дороги деревья совсем не тронуты
снарядами. Именно на этом участке как-то раз им встретились на походе
кавалеристы Третьего савойского полка. С пиками, по снегу. Дыхание лошадей
поднималось султанами в морозном воздухе. Нет, это было не здесь. Где же
это было?
- Только бы мне добраться до этого чертова велосипеда, - сказал себе
Ник. - А то еще заблудишься и не попадешь в Форначи.
Э.ХЕМИНГУЭЙ
НА БИГ-РИВЕР
ПРОЕКТ "ОБЩИЙ ТЕКСТ" http://textshare.da.ru http://textshare.tsx.org
Э.Хемингуэй. Собрание сочинений в четыр„х томах., т. 1. М.,
Художественная литература1968, сс. 124-145
НА БИГ-РИВЕР
I
Поезд исчез за поворотом, за холмом, покрытым обгорелым лесом. Ник сел на
свой парусиновый мешок с припасами и постелью, которые ему выбросили из
багажного вагона. Города не было, ничего не было, кроме рельсов и обгорелой
земли. От тринадцати салунов на единственной улице Сенея не осталось и
следа. Торчал из земли голый фундамент "Гранд-отеля". Камень от огня
потрескался и раскрошился. Вот и все, что осталось от города Сенея. Даже
верхний слой земли обратился в пепел.
Ник оглядел обгорелый склон, по которому раньше были разбросаны дома,
затем пошел вдоль путей к мосту через реку. Река была на месте. Она бурлила
вокруг деревянных свай. Ник посмотрел вниз, в прозрачную воду, темную от
коричневой гальки, устилавшей дно, и увидел форелей, которые, подрагивая
плавниками, неподвижно висели в потоке. Пока он смотрел, они вдруг изменили
положение, быстро вильнув под углом, и снова застыли в несущейся воде. Ник
долго смотрел на них.
Он смотрел, как они держатся против течения, множество форелей в
глубокой, быстро бегущей воде, слегка искаженных, если смотреть на них
сверху, сквозь стеклянную выпуклую поверхность бочага, в котором вода
вздувалась от напора на сваи моста. Самые крупные форели держались на дне.
Сперва Ник их не заметил. Потом он вдруг увидел их на дне бочага,- крупных
форелей, старавшихся удержаться против течения на песчаном дне в клубах
песка и гравия, взметенных потоком.
Ник смотрел в бочаг с моста. День был жаркий. Над рекой вверх по течению
пролетел зимородок. Давно уже Нику не случалось смотреть в речку и видеть
форелей. Эти были очень хороши. Когда тень зимородка скользнула по воде,
вслед за ней метнулась большая форель, ее тень вычертила угол; потом тень
исчезла, когда рыба выплеснулась из воды и сверкнула на солнце; а когда она
опять погрузилась, ее тень, казалось, повлекло течением вниз, до прежнего
места под мостом, где форель вдруг напряглась и снова повисла в воде,
головой против течения.
Когда форель шевельнулась, сердце у Ника замерло. Прежнее ощущение ожило
в нем.
Он повернулся и взглянул вниз по течению. Река уходила вдаль, выстланная
по дну галькой, с отмелями, валунами и глубокой заводью в том месте, где
река огибала высокий мыс.
Ник пошел обратно по шпалам, туда, где на золе около рельсов лежал его
мешок. Ник был счастлив. Он расправил ремни, туго их затянул, взвалил мешок
на спину, продел руки в боковые петли и постарался ослабить тяжесть на
плечах, налегая лбом на широкий головной ремень. Все-таки мешок был очень
тяжел. Слишком тяжел. В руках Ник держал кожаный чехол с удочками, и,
наклоняясь вперед, чтобы переместить тяжесть повыше на плечи, он пошел по
дороге вдоль полотна, оставляя позади, под жарким солнцем, городское
пожарище, потом свернул в сторону между двух высоких обгорелых холмов и
выбрался на дорогу, которая вела прочь от полотна. Он шел по дороге,
чувствуя боль в спине от тяжелого мешка. Дорога все время шла в гору.
Подниматься в гору было трудно. Все мускулы у Ника болели, и было жарко, но
Ник был счастлив. Он чувствовал, что все осталось позади, не нужно думать,
не нужно писать, ничего не нужно. Все осталось позади.
За это время - с той минуты, как он сошел с поезда и ему выбросили мешок
из багажного вагона,- Ник увидел, что многое изменилось. Сеней сгорел, и
склоны кругом обгорели и стали совсем другими, но это ничего. Все не могло
же сгореть. Ник был в этом уверен. Он брел по дороге, весь в поту под жарким
солнцем, поднимаясь в гору, чтобы пересечь цепь холмов, отделявшую полотно
железной дороги от лесистой равнины.
Дорога шла то вверх, то вниз, но в общем все поднималась. Ник шел все
дальше в гору. Наконец дорога, некоторое время тянувшаяся вдоль обгорелого
склона, вывела его на вершину холма. Ник прислонился к пню и сбросил
плечевые ремни. Прямо перед ним, сколько он мог охватить взглядом,
раскинулась равнина. Следы пожара кончались слева, у подножья холмов. Среди
равнины были разбросаны островки темного соснового леса. Вдали, налево,
виднелась река. Ник проследил ее взглядом и уловил блеск воды на солнце.
Равнина раскинулась до самого горизонта, где далекие голубые холмы
отмечали границу возвышенности Верхнего озера. Далекие и неясные, они были
едва видны сквозь дрожащий от зноя воздух над залитой солнцем равниной. Если
пристально глядеть на них, они пропадали. Но если взглядывать на них
вскользь, они были там, далекие холмы Верхнего озера.
Ник сел на землю, прислонился к обгорелому пню и закурил. Мешок лежал на
пне, с ремнями наготове, на нем еще оставалась вмятина от спины Ника. Ник
сидел, курил и глядел по сторонам. Ему незачем было доставать карту. По
положению реки он и так мог сказать, где находится.
Пока Ник курил, вытянув ноги, он заметил, что с земли на его шерстяной
носок взобрался кузнечик. Кузнечик был черный. Когда Ник шел по дороге в
гору, у него из-под ног все время выскакивали кузнечики. Все они были
черные. Это были не те крупные кузнечики, у которых, когда они взлетают, под
черными надкрыльями с треском раскрываются желтые с черным или красные с
черным крылышки. Это были самые обыкновенные кузнечики, но только черные,
как сажа. Ник обратил на них внимание, еще когда шел по дороге, но тогда он
над этим не задумался. Теперь, глядя, как черный кузнечик пощипывает ворс на
его носке, он сообразил, что они стали черными, оттого что жили на
обугленной земле. Пожар, должно быть, случился в прошлом году, но кузнечики
и сейчас были черные. Любопытно бы знать, сколько еще времени они останутся
черными?
Он осторожно протянул руку и поймал кузнечика за крылья Ник перевернул
его - кузнечик при этом все время перебирал лапками в воздухе - и стал
рассматривать его кольчатое брюшко. Да, и брюшко тоже было черное,
переливчатое, а голова и спина тусклые.
- Ну, ступай, кузнечик,- сказал Ник; в первый раз он заговорил громко.-
Лети себе.
Он подбросил кузнечика в воздух и проводил его взглядом, когда тот
полетел через дорогу к обугленному пню.
Ник поднялся на ноги. Он прислонился спиной к своему мешку, лежащему на
пне, и продел руки в ременные петли. Он стоял на вершине холма с мешком на
спине и глядел через равнину вдаль, на реку, потом свернул с дороги и стал
спускаться прямиком по склону холма. По обгорелой земле было легко идти.
Шагах в двухстах от склона следы пожара прекращались. Дальше начинался
высокий, выше щиколотки, мягкий дрок и сосны небольшими островками;
волнистая равнина с песчаной почвой, с частыми подъемами и спусками, зеленая
и полная жизни.
Ник ориентировался по солнцу. Он знал на реке хорошее местечко, и теперь,
чтобы выйти туда, пересекал равнину, поднимаясь на невысокие склоны, за
которыми открывались новые склоны, а иногда с возвышения вдруг обнаруживался
справа или слева большой остров густого соснового леса. Он нарвал похожего
на вереск дрока и подсунул себе под ремни. Ремни растирали дрок, и Ник на
ходу все время чувствовал его запах.
Он устал, и было очень жарко идти по неровной, лишенной тени равнине. Он
знал, что в любое время может выйти к реке, стоит только свернуть налево. До
реки, наверное, не больше мили. Но он продолжал идти на север, чтобы к
вечеру выйти к реке как можно выше по течению.
Уже давно Ник видел перед собой большой остров соснового леса,
выступавший над волнистой равниной. Ник спустился в лощинку, а затем, выйдя
на гребень, повернул и пошел к лесу.
В лесу не было кустарника. Стволы поднимались одни прямо вверх, другие
немного наклонно, но все были прямые и темные, и внизу веток на них не было.
Ветки начинались высоко вверху. Местами они переплетались, отбрасывая наземь
густую тень. По краю леса шла полоса голой земли. Земля была темная и мягкая
под ногами. Ее покрывал ковер из сосновых игл, выдвинувшийся здесь за
пределы леса. Деревья выросли, и ветки передвинулись выше, и те места, на
которые раньше падала от них тень, теперь оказались открытыми. На небольшом
расстоянии от деревьев эта лесная почва сразу кончалась, и дальше шли
заросли дрока.
Ник сбросил мешок и прилег в тени. Он лежал на спине и глядел вверх
сквозь ветки. Он вытянулся на земле, и плечи, спина и поясница у него
отдыхали. Приятно было чувствовать спиной землю. Он поглядел на небо между
ветвями потом закрыл глаза. Потом снова открыл и поглядел вверх. Высоко в
ветвях был ветер. Он опять закрыл глаза и заснул.
Ник проснулся с ломотой и болью в теле. Солнце уже почти село. Мешок
показался ему тяжелым, и ремни резали плечи. Он нагнулся с мешком на спине,
поднял чехол с удочками и пошел через заросли дрока по направлению к реке.
Он знал, что до реки не больше мили.
По склону, усеянному пнями, он спустился на луг. За лугом открылась река.
Ник был доволен, что добрался до нее. Он пошел лугом вдоль реки, вверх по
течению. Брюки у него намокли от росы. После жаркого дня выпала ранняя и
обильная роса. Река не шумела. У нее было слишком ровное и быстрое течение.
На краю луга, прежде чем искать высокого места для ночлега. Ник остановился
и посмотрел на реку. Форели поднимались на поверхность воды в погоне за
насекомыми, которые после захода солнца стали появляться из болота за рекой.
В погоне за ними форели выпрыгивали из воды. Пока Ник шел по лугу вдоль
реки, форели то и дело выпрыгивали из воды. Теперь все насекомые, должно
быть, опустились на воду, потому что форели ловили их прямо на поверхности.
Повсюду на реке, сколько мог охватить взгляд, форели поднимались из глубины,
и по воде всюду шли круги, как будто начинался дождь.
Ник поднялся по склону, песчаному и лесистому, откуда виден был луг,
полоска реки и болото. Ник сбросил мешок, положил на землю чехол с удочками
и огляделся, отыскивая ровное место. Он был очень голоден, но хотел разбить
лагерь раньше, чем приниматься за стряпню. Ровное место нашлось между двумя
соснами. Ник достал из мешка топор и срубил два торчавших из земли корня.
Получилась ровная площадка, достаточно большая, чтобы на ней устроиться на
ночлег. Ник ладонями разровнял песок и повыдергал дрок вместе с корнями.
Руки стали приятно пахнуть дроком. Взрытую землю он снова разровнял. Он не
хотел, чтобы у него были бугры в постели. Выровняв землю, он расстелил три
одеяла. Одно он сложил вдвое и постелил прямо на землю. Два других постелил
сверху.
От одного из пней он отколол блестящий сосновый горбыль и расщепил его на
колышки для палатки. Он сделал их прочными и длинными, чтобы они крепко
держались в земле. Когда он вынул палатку и расстелил ее на земле, мешок,
прислоненный к сосновому стволу, стал совсем маленьким. К стволу одной сосны
Ник привязал веревку, поддерживающую верх палатки, потом натянул ее,
поддернув таким образом палатку кверху, и конец веревки обмотал вокруг
другой сосны. Теперь палатка висела на веревке, как простыня, повешенная для
просушки. Шестом, который Ник вырезал еще раньше, он подпер задний угол
палатки и затем колышками закрепил бока. Он туго натянул края и глубоко
вогнал колышки в землю, заколачивая их обухом топора, так что веревочные
петли совсем скрылись в земле, а парусина стала тугая, как барабан.
Открытую сторону палатки Ник затянул кисеей, чтобы комары не забрались
внутрь. Захватив из мешка кое-какие вещи, которые можно было положить под
изголовье. Ник приподнял кисею и заполз в палатку. Сквозь коричневую
парусину в палатку проникал свет. Приятно пахло парусиной. В палатке было
таинственно и уютно. Ник почувствовал себя счастливым, когда забрался в
палатку. Он и весь день не чувствовал себя несчастным. Но сейчас было иначе.
Теперь все было сделано. Днем вот это - устройство лагеря - было впереди. А
теперь это сделано. Переход был тяжелый. Он очень устал. И он все сделал. Он
разбил палатку. Он устроился. Теперь ему ничего не страшно. Это хорошее
место для стоянки. И он нашел это хорошее место. Он теперь был у себя, в
доме, который сам себе сделал, на том месте, которое сам выбрал. Теперь
можно было поесть.
Он выполз из палатки, приподняв кисею. В лесу уже стемнело. В палатке
было светлей.
Ник подошел к мешку, ощупью отыскал бумажный пакет с гвоздями и со дна
пакета достал длинный гвоздь. Он вбил его в ствол сосны, придерживая
пальцами и тихонько ударяя обухом топора. На гвоздь он повесил мешок. В
мешке были все его припасы. Теперь они подвешены высоко и будут в
сохранности.
Ник был голоден. Ему казалось, что никогда в жизни он не бывал так
голоден. Он открыл две банки с консервами - одну со свининой и бобами,
другую с макаронами - и выложил все это на сковородку.
- Я имею право это есть, раз притащил на себе,- сказал Ник. Голос его
странно прозвучал среди леса, в сгущающейся темноте. Больше он не говорил
вслух.
Он развел костер из сосновых щепок, которые отколол топором от пня. Над
костром он поставил жаровню, каблуком заколотив в землю все четыре ножки. На
решетку над огнем он поставил сковороду. Ему еще больше захотелось есть.
Бобы и макароны разогрелись. Ник перемешал их. Они начинали кипеть, на них
появлялись маленькие пузырьки, с трудом поднимавшиеся на поверхность.
Кушанье приятно запахло. Ник достал бутылку с томатным соусом и отрезал
четыре ломтика хлеба. Пузырьки вскакивали все чаще. Ник уселся возле костра
и снял с огня сковородку. Половину кушанья он вылил на оловянную тарелку.
Оно медленно разлилось по тарелке. Ник знал, что оно еще слишком горячее. Он
подлил на тарелку немного томатного соуса. Он знал, что бобы и макароны и
сейчас еще слишком горячие. Он поглядел на огонь, потом на палатку; он вовсе
не намеревался обжигать язык и портить себе все удовольствие. Он никогда,
например, не мог с удовольствием поесть жареных бананов, потому что у него
не хватало терпенья дождаться, пока они остынут. Язык у него очень
чувствителен к горячему. Ник был очень голоден. Он увидел, что за рекой, над
болотом, где уже почти стемнело, поднимается туман. Он опять поглядел на
палатку. Ну, теперь можно. Он зачерпнул ложкой с тарелки.
- Ах, черт! - сказал Ник.- Ах, черт побери! - сказал он с наслаждением.
Он съел полную тарелку и даже не вспомнил о хлебе. Вторую порцию он съел
с хлебом и дочиста вытер коркой тарелку. С самого утра он ничего не ел,
кроме кофе и сандвича с ветчиной на вокзале в Сент-Игнесе. Все вместе было
очень приятно. Замечательное ощущение. Ему и раньше случалось бывать очень
голодным, но тогда не удавалось утолить голод. Он мог бы уже давно разбить
лагерь, если бы захотел. На реке было сколько угодно хороших мест. Но так
лучше.
Ник подбросил в костер две большие сосновые щепки. Огонь запылал сильнее.
Ник вспомнил, что не принес воды для кофе. Он достал из мешка брезентовое
ведро и по склону холма, а потом краем луга спустился к реке. На том берегу
лежал белый туман. Трава была мокрая и холодная. Ник стал на колени на
берегу и забросил ведро в воду. Оно расправилось в воде и крепко натянуло
веревку. Вода была ледяная. Ник сполоснул ведро, наполнил его до краев и
понес в лагерь. Повыше над рекой было не так холодно.
Ник вбил в дерево еще один большой гвоздь и подвесил ведро с водой. Он до
половины наполнил кофейник, подбросил щепок в костер и поставил кофейник на
решетку. Он не мог припомнить, как он раньше варил кофе. Помнил только, что
однажды поспорил из-за этого с Хопкинсом, но позабыл, какой способ он тогда
защищал. Он решил вскипятить кофе. И тут же вспомнил, что это как раз и есть
способ Хопкинса. Когда-то они готовы были спорить обо всем на свете.
Поджидая, пока кофе закипит, он открыл небольшую банку с абрикосовым
компотом. Ему нравилось открывать банки. Он опорожнил банку в оловянную
чашку. Поглядывая на кофейник, Ник сначала выпил абрикосовый сок, очень
осторожно, стараясь не пролить, а потом неторопливо стал подбирать уже самые
фрукты. Они были вкуснее, чем свежие абрикосы.
Кофейник тем временем вскипел. Крышка приподнялась, и кофе, вместе с
гущей, потек по кофейнику. Ник снял кофейник с решетки. Хопкинс мог
торжествовать. Ник положил сахару в пустую чашку, из которой только что пил
компот, и налил в нее немного кофе, чтоб остыл. Кофе был очень горячий, и,
наливая, Ник прихватил ручку кофейника своей шляпой. Он не даст гуще осесть
в кофейнике. По крайней мере, хоть первую чашку покрепче. Пускай все будет
по Хопкинсу, с начала до конца. Хопкинс это заслужил. Хопкинс был знаток
изготовления кофе, серьезный человек. Самый серьезный из всех, кого Ник
знал. Это все было очень давно. Хопкинс, когда разговаривал, не шевелил
губами. Он любил играть в поло. Он нажил миллионы в Техасе. Когда пришла
телеграмма, что на его участке забил фонтан, ему пришлось занять денег на
билет до Чикаго. Он мог бы телеграфировать, чтобы ему выслали денег, но это
было бы слишком дорого. Его невесту прозвали "Белокурой Венерой". Хоп не
обижался, потому что она не была его настоящей невестой. Как-то раз он
сказал, что совершенно спокоен на этот счет,- над его настоящей невестой
никто не посмел бы шутить. Он был прав. Потом пришла телеграмма, и он уехал.
Это случилось на Блэк-Ривер. Телеграмма шла восемь дней. Хопкинс подарил
Нику свой кольт двадцать второго калибра. Фотоаппарат он подарил Биллу. Это
- затем, чтобы они его не забывали. Будущим летом все они собирались на
рыбную ловлю. Теперь, когда Хоп разбогател, он купит яхту, они будут плавать
по Верхнему озеру вдоль северного берега. При прощании Хоп был взволнован,
но серьезен. Всем стало грустно. С его отъездом экскурсия расстроилась.
Больше они никогда не видели Хопкинса. Все это было очень давно, на
Блэк-Ривер.
Ник выпил кофе, приготовленный по способу Хопкинса. Кофе оказался
горьким. Ник засмеялся. Недурная концовка для рассказа. Мысль его начала
работать. Он знал, что может ее остановить, потому что достаточно устал. Он
вылил кофе из кофейника и вытряхнул гущу в костер. Он закурил папиросу и
заполз в палатку. Сидя на одеялах, он снял брюки и башмаки, завернул башмаки
в брюки, подложил их под голову вместо подушки и забрался под одеяло.
Через открытую сторону палатки он видел, как рдеют угли костра, когда их
раздувает ночным ветром. Ночь была тихая. На болоте было совершенно тихо.
Ник удобно растянулся под одеялом. У самого его уха жужжал комар. Ник сел и
зажег спичку. Комар сидел на парусине у него над головой. Ник быстро поднес
к нему спичку и с удовлетворением услышал, как комар зашипел на огне. Спичка
погасла. Ник снова вытянулся под одеялом. Он повернулся на бок и закрыл
глаза. Ему хотелось спать. Он чувствовал, что засыпает. Он свернулся под
одеялом и заснул.
НА БИГ-РИВЕР
II
Когда он проснулся, солнце было высоко, и палатка уже начала нагреваться.
Ник вылез из-под сетки от комаров, которой был затянут вход в палатку,
поглядеть, какое утро. Когда он вылезал, трава была мокрая на ощупь. Брюки и
башмаки он держал в руках. Солнце только что поднялось над холмом. Кругом
были луг, река, болото. За рекой по краю болота росли березы.
Сейчас, ранним утром, река была светлая, гладкая, бежала быстро. Шагов на
двести ниже по течению поперек реки торчали три коряги. Вода перекатывалась
через них, гладкая и глубокая. Ник увидел, как выдра перешла по корягам
через реку и скрылась в болоте. Раннее утро и река радовали его. Ему не
терпелось отправиться в путь, хотя бы и без завтрака, но он знал, что
позавтракать необходимо. Он развел небольшой костер и поставил кофейник на
огонь.
Пока вода нагревалась. Ник взял пустую бутылку и спустился к реке. Луг
был мокрый от росы, и Ник хотел наловить кузнечиков для наживки раньше, чем
солнце обсушит траву. Он нашел много отличных кузнечиков. Они сидели у
корней травы. Некоторые сидели на стеблях. Все были холодные и мокрые от
росы и не могли прыгать, пока не обсохнут на солнце. Ник стал собирать их;
он брал только коричневых, среднего размера и сажал в бутылку. Он перевернул
поваленное дерево, и там, под прикрытием, кузнечики сидели сотнями. Здесь
был их дом. Ник набрал в бутылку не меньше пятидесяти штук коричневых,
среднего размера. Пока он их собирал, остальные отогрелись на солнце и
начали прыгать в разные стороны. Прыгая, они раскрывали крылышки. Они делали
прыжок и, упав на землю, больше уже не двигались, словно мертвые.
Ник знал, что к тому времени, как он позавтракает, кузнечики совсем
оживут. Если упустить время, то целый день уйдет на то, чтобы набрать полную
бутылку хороших кузнечиков, и, кроме того, сбивая их шляпой, он многих
передавит. Он сошел на берег и вымыл руки. Его радовало, что он так близко
от реки. Потом он пошел к палатке. Кузнечики уже тяжело прыгали по траве. В
бутылке, обогретые солнцем, они прыгали все разом. Ник заткнул бутылку
сосновой палочкой. Она как раз настолько затыкала горлышко, что кузнечики не
могли выскочить, а воздух проходил свободно.
Ник перекатил бревно на прежнее место; он знал теперь, что здесь можно
будет каждое утро набирать сколько угодно кузнечиков.
Бутылку, полную прыгающих кузнечиков, Ник прислонил к сосне. Он проворно
смешал немного гречневой муки с водой, чашку муки на чашку воды, и замесил
тесто. Он всыпал горсть кофе в кофейник, добыл кусок сала из банки и бросил
его на горячую сковороду. Потом в закипевшее сало он осторожно налил теста.
Оно разлилось на сковороде, как лава. Сало пронзительно шипело. Тесто по
краям стало затвердевать, потом подрумяниваться, потом отставать от
сковороды. Поверхность пузырилась, становилась пористой. Ник взял чистую
сосновую щепку и подсунул ее под лепешку, уже подрумяненную снизу. Он
встряхнул сковороду, и лепешка отделилась от дна. "Только бы не разорвать",-
подумал Ник. Он подсунул щепку как можно дальше под лепешку и перевернул ее
на другой бок. Она зашипела.
Когда лепешка была готова, Ник опять смазал сковороду салом. Теста
хватило на два больших блина и один поменьше.
Ник съел большой блин, потом маленький, намазав их яблочным желе. Третий
блин он намазал яблочным желе и сложил пополам, завернул в пергамент и
положил в боковой карман. Он спрятал банку с желе обратно в мешок и отрезал
четыре ломтика хлеба для сандвичей.
В мешке он отыскал большую луковицу. Он разрезал ее пополам и содрал
шелковистую верхнюю кожицу. Затем одну половину он изрезал на тонкие ломтики
и приготовил два сандвича с луком. Их он тоже завернул в пергамент, засунул
в другой большой карман и застегнул пуговицу. Он положил сковороду вверх
дном на решетку, выпил кофе, сладкий и желтовато-коричневый от сгущенного
молока, и прибрал лагерь. Хороший получился у него лагерь.
Ник достал свой спиннинг из кожаного чехла, свинтил удилище, а чехол
засунул обратно в палатку. Он надел катушку и стал наматывать на нее лесу.
Лесу приходилось при этом перехватывать из руки в руку, иначе она
разматывалась от собственной тяжести. Это была тяжелая двойная леса.
Когда-то Ник заплатил за нее восемь долларов. Она была нарочно сделана
толстой и тяжелой, чтобы ею можно было взмахнуть и чтобы она тяжело, плоско
падала и прямо ложилась на воду; иначе нельзя было бы далеко забросить
легкую наживку. Ник открыл алюминиевую коробочку с поводками. Поводки были
проложены фланелевой прокладкой. Фланелевую прокладку Ник в поезде смочил
водой из фильтра, когда подъезжал к Сент-Игнесу. От влаги поводки
размягчились, и Ник расправил один и привязал узелком к концу тяжелой лесы.
К поводку он привязал крючок. Крючок был маленький, очень тонкий и упругий.
Ник достал крючок, положив удилище на колени. Он туго натянул лесу,
проверяя узлы и скрепления на удилище. Это было приятное чувство. Он
проделал это осторожно, чтобы крючок не воткнулся в руку.
Он стал спускаться к реке, держа в руках спиннинг, бутылка с кузнечиками
висела у него на шее на ремешке, обвязанном вокруг горлышка. Сачок для рыбы
висел на крючке на поясе. Через плечо у него был подвешен длинный мешок
из-под муки; верхние углы мешка он завязал бечевкой и перекинул бечевку
через плечо. Мешок хлопал его по ногам.
Обвешанный всем этим снаряжением, Ник двигался с трудом, но чувствовал
себя настоящим рыболовом. Бутылка с кузнечиками болталась у него на груди.
Карманы ковбойки, набитые сандвичами и коробочками с крючками и наживкой,
давили на грудь.
Он вошел в воду. Его обожгло. Брюки прилипли к ногам. Сквозь башмаки он
чувствовал камешки на дне. Холодная вода обжигала, поднимаясь все выше по
ногам.
Вода бурлила вокруг его ног. Там, где он вошел в реку, вода была выше
колен. Он побрел по течению. Ноги скользили по гравию. Он глянул вниз, в
водовороты, крутившиеся вокруг его ног, и встряхнул бутылку, чтобы достать
кузнечика.
Первый кузнечик, выбравшись из горлышка, одним прыжком выскочил из
бутылки и упал в воду. Его сейчас же засосало водоворотом возле правой ноги
Ника, потом он выплыл немного ниже по течению. Он быстро плыл, барахтаясь.
Внезапно на гладкой поверхности воды появился круг, и кузнечик исчез. Его
поймала форель.
Другой кузнечик высунул голову из горлышка бутылки. Он поводил усиками.
Он карабкался по горлышку бутылки, готовясь прыгнуть Ник ухватил его за
голову и, крепко держа, стал насаживать на крючок, он воткнул ему крючок под
челюсти и дальше, сквозь головогрудь, до самого последнего сегмента брюшка.
Кузнечик обхватил крючок передними ногами и выпустил на него табачного цвета
сок. Ник забросил его в воду.
Держа спиннинг в правой руке, он повел лесу против течения. Левой рукой
он снял лесу с катушки и пустил ее свободно. Кузнечик был еще виден среди
мелкой ряби. Потом скрылся из виду.
Вдруг леса натянулась. Ник стал выбирать ее. В первый раз клюнуло. Держа
ожившую теперь удочку поперек течения, он подтягивал лесу левой рукой.
Удилище то и дело сгибалось, когда форель дергала лесу. Ник чувствовал, что
это небольшая форель. Он поставил удилище стоймя. Оно согнулось.
Он увидел в воде форель, дергавшуюся головой и всем телом; наклонная
черта лесы в воде постепенно выпрямлялась.
Ник перехватил лесу левой рукой и вытащил на поверхность устало бившуюся
форель. Спина у нее была пятнистая, светло-серая, такого же цвета, как
просвечивающий сквозь воду гравий, бока сверкнули на солнце. Зажав удочку
под мышкой, Ник нагнулся и окунул правую руку в воду. Мокрой правой рукой он
взял ни на минуту не перестававшую биться форель, вынул у нее крючок изо рта
и пустил ее обратно в воду.
Мгновение форель висела в потоке, потом опустилась на дно возле камня.
Ник протянул к ней руку, до локтя погрузив ее в воду. Форель оставалась
неподвижной в бегущей воде, лежала на дне, возле камня. Когда Ник пальцами
коснулся ее гладкой спинки, он ощутил подводный холод ее кожи; форель
исчезла, только тень ее скользнула по дну.
"Ничего. Обойдется,- подумал Ник.- Просто она устала".
Он смочил руку, прежде чем взять форель, чтобы не повредить одевавший ее
нежный слизевой покров. Если тронуть ее сухой рукой, на пораженном месте
развивается белый паразитический грибок. Раньше, когда Ник ловил форелей на
реках, где бывало много народу и, случалось, впереди него и позади шли
другие рыболовы, ему постоянно попадались дохлые форели, все в белом пуху,
прибитые течением к камню или плавающие брюхом вверх в тихой заводи. Ник не
любил, когда на реке были другие рыболовы. Если они не принадлежат к вашей
компании, они портят все удовольствие.
Он побрел дальше по течению, по колено в воде, по мелководью, занимавшему
участок шагов в пятьдесят длиной, выше коряг, торчавших поперек реки. Он
держал крючок в руке, но не стал насаживать на него новой приманки На
отмелях можно наловить мелкой форели, но она Ника не интересовала. А крупной
форели в этот час дня не бывает на мелководье.
Теперь вода доходила ему до бедер, холодная, обжигающая, и прямо перед
ним была заводь, запруженная корягами. Вода была гладкая и темная; налево -
нижний край луга, направо - болото.
Ник откинулся назад, навстречу течению, и достал кузнечика из бутылки. Он
насадил его на крючок и плюнул на него, на счастье. Затем он размотал
несколько ярдов лесы с катушки и забросил кузнечика далеко вперед, в быструю
темную воду. Кузнечик поплыл к корягам, потом от тяжести лесы ушел под воду
Ник держал удилище в правой руке, пропуская лесу между пальцами.
Лесу сильно дернуло. Ник подсек, и удилище поднялось, напряженное, словно
живое, согнутое пополам, готовое сломиться, и леса натянулась, выходя из
воды; она натягивалась все сильней, все напряженней. Ник почувствовал, что
еще секунда - и поводок оборвется; он отпустил лесу.
Катушка завертелась с визгом, когда леса начала стремительно
разматываться. Слишком быстро. Ник не успевал следить за лесой, леса слетала
с катушки, визг становился все пронзительней.
Катушка обнажилась. Сердце у Ника, казалось, перестало биться от
волнения. Откинувшись назад в ледяной воде, доходившей ему до бедер. Ник
крепко прихватил катушку левой рукой. Большой палец с трудом влезал в
отверстие катушки.
Когда он задержал катушку, леса вдруг стала тугой и жесткой, и за
корягами огромная форель высоко выпрыгнула из воды. Ник тотчас нагнул
удилище, чтобы ослабить лесу. Но уже в тот момент, как он его нагибал, он
почувствовал, что напряжение слишком велико, леса стала слишком тутой. Ну
конечно, поводок оборвался. Он безошибочно это почувствовал по тому, как
леса вдруг потеряла всякую упругость, стала сухой и жесткой. Потом ослабла.
Во рту у Ника пересохло, сердце упало. Он стал наматывать лесу на
катушку. Ему никогда не попадалось такой большой форели. Чувствовалось, что
она такая тяжелая, такая сильная, что ее не удержишь. И какая громадина. С
хорошего лосося величиной.
Руки у Ника тряслись. Он медленно наматывал лесу. Он слишком
переволновался. У него закружилась голова, слегка поташнивало, хотелось
присесть отдохнуть.
Поводок оборвался в том месте, где был привязан к крючку. Ник взял его в
руки. Он думал о форели, о том, как где-то на покрытом гравием дне она
старается удержаться против течения, глубоко на дне, куда не проникает свет,
под корягами, с крючком во рту. Ник знал, что зубы форели в конце концов
перекусят крючок. Но самый кончик так и останется у нее в челюсти. Форель,
наверно, злится. Такая огромная тварь обязательно должна злиться. Да, вот
это была форель. Крепко сидела на крючке. Как камень. Она и тяжелая была,
как камень, пока не сорвалась. Ну и здоровая же. Черт, я даже не слыхал про
таких.
Ник выбрался на луг. Вода стекала у него по брюкам, хлюпала в башмаках.
Он прошел немного берегом и сел на корягу. Он не спешил, ему хотелось
продлить удовольствие.
Он пошевелил пальцами ног в воде, наполнявшей башмаки, и достал папиросу
из бокового кармана. Он закурил и бросил спичку в быстро бегущую воду под
корягами. Когда спичку завертело течением, за ней погналась маленькая
форель. Ник засмеялся. Сперва он выкурит папиросу.
Он сидел на коряге, курил, обсыхая на солнце, солнце грело ему спину,
впереди река уходила в лес и, повернув, исчезала в лесу,- отмели, блеск
солнца, большие, отполированные водой камни, кедры вдоль берега и белые
березы, коряга, теплая от солнца, на ней удобно сидеть, гладкая, без коры,
сырая на ощупь. И постепенно его покинуло чувство разочарования, резко
сменившее возбуждение, от которого у него даже заболели плечи. Теперь опять
все было хорошо. Положив удилище на корягу, он привязал новый крючок к
поводку и до тех пор затягивал жилу, пока она не слиплась в твердый, плотный
узелок.
Он насадил наживку, потом взял удочку и перешел по корягам на тот берег,
чтобы сойти в воду в неглубоком месте. Под корягами и за ними было глубоко.
Нику пришлось обойти песчаную косу на том берегу, прежде чем он добрался до
мелководья.
Налево, там, где кончался луг и начинались леса, лежал большой,
вывороченный с корнем вяз. Его повалило грозой, и он лежал вершиной в лесу;
корни были занесены илом и обросли травой, образуя бугор у самой воды. Река
подмывала вывороченные корни. С того места, где Ник стоял, ему были видны
глубокие, похожие на колеи, впадины, промытые течением в мелком дне. Там,
где стоял Ник, дно было покрыто галькой; подальше - тоже усеяно галькой и
большими, торчащими из воды камнями. Но там, где река делала изгиб возле
корней вяза, дно было илистое, и между впадинами извивались языки зеленых
водорослей.
Ник взмахнул удочкой назад через плечо, потом вперед, и леса, описав
дугу, увлекла кузнечика в одну из глубоких впадин, в чащу водорослей. Форель
клюнула, и Ник подсек.
Вытянув удилище далеко вперед, по направлению к поваленному дереву, и
пятясь по колено в воде, Ник вывел форель, которая все время ныряла, сгибая
удилище, из опасной путаницы водорослей в открытую воду. Держа удилище,
гнувшееся, как живое, Ник стал подтягивать к себе форель. Форель рвалась, но
постепенно приближалась, удилище подавалось при каждом рывке, иногда его
конец уходил в воду, но всякий раз форель подтягивалась немного ближе.
Подняв удилище над головой, Ник провел форель над сачком и сачком подхватил
ее.
Форель тяжело висела в сачке, сквозь петли виднелись ее пятнистая спинка
и серебряные бока. Ник снял ее с крючка - приятно было держать в руке ее
плотное тело с крепкими боками, с выступающей вперед нижней челюстью - и,
бьющуюся, большую, спустил в мешок, свисавший в воду с его плеч. Держа мешок
против течения. Ник приоткрыл его; мешок наполнился водой и стал тяжелым.
Ник приподнял его, и вода начала вытекать. Дно мешка оставалось в воде, и
там билась большая форель.
Ник пошел вниз по течению. Мешок висел спереди, погруженный в воду,
оттягивая ему плечи.
Становилось жарко, солнце жгло ему затылок.
Одну хорошую форель он уже поймал. Много ему и не нужно. Река стала
широкой и мелкой. По обоим берегам росли деревья. На левом берегу деревья
под утренним солнцем отбрасывали на воду короткие тени. Ник знал, что везде
в тени есть форели. После полудня, когда солнце станет над холмами, форели
перейдут в прохладную тень возле другого берега.
Те, что покрупней, будут под самым берегом. На Блэк-Ривер всегда можно
было их там найти. Когда же солнце садилось, они выходили на середину реки.
Как раз когда солнце заливало реку слепящим блеском, форели хорошо ловились
повсюду. Но ловить их в этот час было почти невозможно: поверхность реки
слепила, как зеркало на солнце. Конечно, можно было повернуться против
течения, но на такой реке, как эта или Блэк-Ривер, брести против течения
трудно, а в глубоких местах вода валит с ног. Не так-то это просто на реках
с быстрым течением.
Ник пошел дальше по мелководью, вглядываясь, не окажется ли возле берега
глубоких ям. На самом берегу рос бук, так близко к реке, что ветви его
окунались в воду. Вода крутилась вокруг листьев. В таких местах всегда
водятся форели.
Нику не хотелось ловить в этой яме. Крючок наверняка зацепится за ветку.
Однако на вид тут было очень глубоко. Он забросил кузнечика так, что он
ушел под воду, его закружило течением и унесло под нависшие над водой ветви.
Леса сильно натянулась, и Ник подсек. Между ветвей и листьев тяжело
плеснулась форель, наполовину выскочив из воды. Конечно, крючок зацепился.
Ник сильно дернул, и форель исчезла. Ник смотал лесу и, держа крючок в руке,
пошел вниз по течению.
Впереди, под левым берегом, лежала большая коряга. Ник видел, что в
середине она пустая; вода не бурлила вокруг ее верхнего конца, а входила
внутрь гладкой стру„й, только по бокам разбегалась мелкая рябь. Река
становилась все глубже. Сверху коряга была серая и сухая. Она была
наполовину в тени.
Ник вынул затычку из бутылки вместе с уцепившимся за нее кузнечиком. Ник
снял его, насадил на крючок и забросил в воду. Он вытянул удилище далеко
вперед, так что кузнечика понесло течением прямо к коряге. Ник нагнул
удилище, и кузнечика затянуло внутрь. Лесу сильно дернуло. Ник потянул к
себе удилище. Можно было подумать. что крючок зацепился за корягу, если бы
только не живая упругость удочки.
Ник попробовал вывести рыбу на открытое место. Тащить ее было тяжело.
Вдруг леса ослабла, и Ник подумал, что форель сорвалась. Потом он увидел
ее очень близко, в открытой воде; форель дергала головой, стараясь
освободиться от крючка. Рот у нее был крепко сжат. Она изо всех сил боролась
с крючком в светлой, быстро бегущей воде. Смотав лесу левой рукой, Ник
поднял удилище, чтобы натянуть лесу, и попытался подвести форель к сачку, но
она метнулась прочь, исчезла из виду, рывками натягивая лесу. Ник повел ее
против течения, предоставив ей дергаться в воде, насколько позволяла
упругость удилища. Он перенял удочку левой рукой, повел форель против
течения - она не переставала бороться, всей своей тяжестью повисая на лесе,-
и опустил ее в сачок. Он поднял сачок из воды, форель висела в нем тяжелым
полукольцом, из сетки бежала вода, он снял форель с крючка и опустил ее в
мешок.
Он приоткрыл мешок и заглянул в него - на дне мешка трепетали в воде две
большие форели.
По все углублявшейся воде Ник побрел к пустой коряге. Он снял мешок через
голову - форели забились, когда мешок поднялся из воды,- и повесил его на
корягу так, чтобы форели были глубоко погружены в воду. Потом он залез на
корягу и сел; вода с его брюк и башмаков стекала в реку. Он положил удочку,
перебрался на затененный конец коряги и достал из кармана сандвичи. Он
окунул их в холодную воду. Крошки унесло течением. Он съел сандвичи и
зачерпнул шляпой воды напиться; вода вытекала из шляпы чуть быстрей, чем он
успевал пить.
В тени на коряге было прохладно. Ник достал папиросу и чиркнул спичкой по
коряге. Спичка глубоко ушла в серое дерево, оставив в нем бороздку. Ник
перегнулся через корягу, отыскал твердое место и зажег спичку. Он сидел,
курил и смотрел на реку.
Впереди река сужалась и уходила в болото. Вода становилась здесь гладкой
и глубокой, и казалось, что болото сплошь поросло кедрами, так тесно стояли
стволы и так густо сплетались ветви. По такому болоту не пройдешь. Слишком
низко растут ветви. Пришлось бы ползти по земле, чтобы пробраться между
ними. "Вот почему у животных, которые водятся в болоте, такое строение
тела",- подумал Ник.
Он пожалел, что ничего не захватил почитать. Ему хотелось что-нибудь
почитать. Забираться в болото ему не хотелось. Он взглянул вниз по реке.
Большой кедр наклонился над водой, почти достигая противоположного берега.
Дальше река уходила в болото.
Нику не хотелось идти туда. Не хотелось брести по глубокой воде,
доходящей до самых подмышек, и ловить форелей в таких местах, где невозможно
вытащить их на берег. По берегам болота трава не росла, и большие кедры
смыкались над головой, пропуская только редкие пятна солнечного света; в
полутьме, в быстром течении, ловить рыбу было небезопасно. Ловить рыбу на
болоте - дело опасное. Нику этого не хотелось. Сегодня ему не хотелось
спускаться еще ниже по течению.
Он достал нож, открыл его и воткнул в корягу. Потом подтянул к себе
мешок, засунул туда руку и вытащил одну из форелей. Захватив ее рукой
поближе к хвосту, скользкую, живую. Ник ударил ее головой о корягу. Форель
затрепетала и замерла. Ник положил ее в тень на корягу и тем же способом
оглушил вторую форель. Он положил их рядышком на корягу. Это были очень
хорошие форели.
Ник вычистил их, распоров им брюхо от анального отверстия до нижней
челюсти. Все внутренности вместе с языком и жабрами вытянулись сразу. Обе
форели были самцы; длинные серовато-белые полоски молок, гладкие и чистые.
Все внутренности были чистые и плотные, вынимались целиком. Ник выбросил их
на берег, чтобы их могли подобрать выдры.
Он обмыл форели в реке. Когда он держал их в воде против течения, они
казались живыми. Окраска их кожи еще не потускнела. Ник вымыл руки и обтер
их о корягу. Потом он положил форелей на мешок, разостланный на коряге,
закатал и завязал сверток и уложил его в сачок. Нож все еще торчал,
воткнутый в дерево. Ник вычистил лезвие о корягу и спрятал нож в карман.
Ник встал во весь рост на коряге, держа удилище в руках; сачок тяжело
свисал с его пояса; потом он сошел в реку и, шлепая по воде, побрел к
берегу. Он взобрался на берег и пошел прямиком через лес по направлению к
холмам, туда, где находился лагерь. Он оглянулся. Река чуть виднелась между
деревьями. Впереди было еще много дней, когда он сможет ловить форелей на
болоте.
Эрнест Хемингуэй.
В чужой стране
Ernest Hemingway. The Strange Country (1927). Пер. - Л.Кислова.
В кн. "Эрнест Хемингуэй". М., "Правда", 1984.
OCR & spellcheck by HarryFan, 14 November 2000
Осенью война все еще продолжалась, но для нас она была кончена. В
Милане осенью было холодно и темнело очень рано. Зажигали электрические
фонари, и было приятно бродить по улицам, разглядывая витрины. Снаружи у
магазинов висело много дичи, мех лисиц порошило снегом, и ветер раздувал
лисьи хвосты. Мерзлые выпотрошенные оленьи туши тяжело свисали до земли, а
мелкие птицы качались на ветру, и ветер трепал их перья. Была холодная
осень, и с гор дул ветер.
Все мы каждый день бывали в госпитале. К госпиталю можно было пройти
через город разными путями. Две дороги вели вдоль каналов, но это было
очень далеко. Попасть в госпиталь можно было только по какому-нибудь мосту
через канал. Мостов было три. На одном из них женщина продавала каштаны.
Около жаровни было тепло, и каштаны в кармане долго оставались теплыми.
Здание госпиталя было старинное и очень красивое, и мы входили в одни
ворота и, перейдя через двор, выходили в другие, с противоположной
стороны. Во дворе мы почти всегда встречали похоронную процессию. За
старым зданием стояли новые кирпичные корпуса, и там мы встречались каждый
день, и были очень вежливы друг с другом, расспрашивали о здоровье, и
садились в аппараты, на которые возлагались такие надежды.
К аппарату, в котором я сидел, подошел врач и спросил:
- Чем вы увлекались до войны? Занимались спортом?
- Да, играл в футбол, - ответил я.
- Прекрасно, - сказал он, - вы и будете играть в футбол лучше прежнего.
Колено у меня не сгибалось, нога высохла от колена до щиколотки, и
аппарат должен был согнуть колено и заставить его двигаться, как при езде
на велосипеде. Но оно все еще не сгибалось, и аппарат каждый раз стопорил,
когда дело доходило до сгибания. Врач сказал:
- Все это пройдет. Вам повезло, молодой человек. Скоро вы опять будете
первоклассным футболистом.
В соседнем аппарате сидел майор, у которого была маленькая, как у
ребенка, рука. Он подмигнул мне, когда врач стал осматривать его руку,
помещенную между двумя ремнями, которые двигались вверх и вниз и ударяли
по неподвижным пальцам, и спросил:
- А я тоже буду играть в футбол, доктор?
Майор был знаменитым фехтовальщиком, а до войны самым лучшим
фехтовальщиком Италии.
Врач пошел в свой кабинет и принес снимок высохшей руки, которая до
лечения была такая же маленькая, как у майора, а потом немного
увеличилась. Майор взял здоровой рукой снимок и посмотрел на него очень
внимательно.
- Ранение? - спросил он.
- Несчастный случай на заводе, - сказал врач.
- Весьма любопытно, весьма любопытно, - сказал майор и вернул снимок
врачу.
- Убедились теперь?
- Нет, - сказал майор.
Было трое пациентов одного со мною возраста, которые приходили каждый
день. Все трое были миланцы; один из них собирался стать адвокатом, другой
- художником, а третий хотел быть военным. И после лечебных процедур мы
иногда шли вместе в кафе "Кова", рядом с театром "Ла Скала". И потому, что
нас было четверо, мы шли кратчайшим путем через рабочий квартал. Нас
ненавидели за то, что мы офицеры, и часто, когда мы проходили мимо, нам
кричали из кабачков: "Abasso gli ufficiali!" [Долой офицеров! (итал.)]. У
пятого, который иногда возвращался из госпиталя вместе с нами, лицо было
завязано черным шелковым платком; у него не было носа, и лицо ему должны
были исправить. Он пошел на фронт из Военной академии и был ранен через
час после того, как попал на линию огня. Лицо ему потом исправили, но он
происходил из старинного рода, и носу его так и не смогли придать должную
форму. Он уехал в Южную Америку и служил там в банке. Но это было позже, а
тогда никто из нас не знал, как сложится жизнь. Мы знали только, что война
все еще продолжается, но что для нас она кончена.
У всех нас были одинаковые ордена, кроме юноши с черной шелковой
повязкой на лице, а он слишком мало времени пробыл на фронте, чтобы
получить орден. Высокий юноша с очень бледным лицом, который готовился в
адвокаты, был лейтенантом полка Ардитти и имел три таких ордена, каких у
нас было по одному. Он долго пробыл лицом к лицу со смертью и держался
особняком. Каждый из нас держался особняком, и нас ничто не связывало,
кроме ежедневных встреч в госпитале. И все-таки, когда мы шли в кафе
"Кова" через самую опасную часть города, шли в темноте, а из кабачков
лился свет и слышалось громкое пение, и когда пересекали улицы, где люди
толпились на тротуарах, и нам приходилось расталкивать их, чтобы пройти, -
мы чувствовали, что нас связывает то, что мы пережили и чего они, эти
люди, которые ненавидят нас, не могут понять.
Все было понятно в кафе "Кова", где было тепло и нарядно и не слишком
светло, где по вечерам было шумно и накурено, и всегда были девушки за
столиками, и иллюстрированные журналы, висевшие по стенам на крючках.
Посетительницы кафе "Кова" были большие патриотки. По-моему, в то время
самыми большими патриотками в Италии были посетительницы кафе, да они,
должно быть, еще и теперь патриотки.
Вначале мои спутники вежливо интересовались моим орденом и спрашивали,
за что я его получил. Я показал им грамоты, где были написаны пышные фразы
и всякие "fratellanza" и "abnegazione" ["братство" и "самоотверженность"
(итал.)], но где на самом деле, если откинуть эпитеты, говорилось, что мне
дали орден за то, что я американец. После этого их отношение ко мне
несколько изменилось, хотя я и считался другом по сравнению с
посторонними. Я был их другом, но меня перестали считать своим с тех пор,
как прочли грамоты. У них все было иначе, и получили они свои ордена
совсем за другое. Правда, я был ранен, но все мы хорошо знали, что рана в
конце концов дело случая. Но все-таки я не стыдился своих отличий и
иногда, после нескольких коктейлей, воображал, что сделал все то, за что и
они получили свои ордена. Но, возвращаясь поздно ночью под холодным ветром
вдоль пустынных улиц, мимо запертых магазинов, стараясь держаться ближе к
фонарям, я знал, что мне никогда бы этого не сделать, и очень боялся
умереть, и часто по ночам, лежа в постели, боялся умереть, и думал о том,
что со мной будет, когда я снова попаду на фронт.
Трое с орденами были похожи на охотничьих соколов; я соколом не был,
хотя тем, кто никогда не охотился, я мог бы показаться соколом; но они -
трое - отлично это понимали, и мы постепенно разошлись. С юношей, который
был ранен в первый же день на фронте, мы остались друзьями, потому что
теперь он уже не мог узнать, что из него вышло бы; поэтому его тоже не
считали своим, и он нравился мне тем, что из него тоже, может быть, не
вышло бы сокола.
Майор, который раньше был знаменитым фехтовальщиком, не верил в
геройство и, пока мы сидели в аппаратах, занимался тем, что поправлял мои
грамматические ошибки. Он как-то похвалил мой итальянский язык, и мы с ним
подолгу разговаривали по-итальянски. Я сказал, что итальянский язык
кажется мне слишком легким для того, чтобы серьезно им заинтересоваться.
Все кажется в нем так легко. "О да, - сказал майор. - Но почему же вы не
обращаете внимания на грамматику?" И мы обратили внимание на грамматику, и
скоро итальянский язык оказался таким трудным, что я боялся слово сказать,
пока правила грамматики не улягутся у меня в голове.
Майор ходил в госпиталь очень аккуратно. Кажется, он не пропустил ни
одного дня, хотя, конечно, не верил в аппарат, и как-то раз майор сказал,
что все это чепуха. Аппараты тогда были новостью, и испытать их должны
были на нас. "Идиотская выдумка, - сказал майор. - Бредни, и больше
ничего". В тот день я не приготовил урока, и майор сказал, что я просто
позор для рода человеческого, а сам он дурак, что возится со мной. Майор
был небольшого роста. Он сидел выпрямившись в кресле, его правая рука была
в аппарате, и он смотрел прямо перед собой в стену, а ремни, в которых
находились его пальцы, с глухим стуком двигались вверх и вниз.
- Что вы будете делать, когда кончится война, если она вообще кончится?
- спросил он. - Только не забывайте о грамматике.
- Я вернусь в Америку.
- Вы женаты?
- Нет, но надеюсь жениться.
- Ну и глупо, - сказал майор. Казалось, он был очень рассержен. -
Человек не должен жениться.
- Почему, signer maggiore?
- Не называйте меня "signer maggiore".
- Но почему человек не должен жениться?
- Нельзя ему жениться, нельзя! - сказал он сердито. - Если уж человеку
суждено все терять, он не должен еще и это ставить на карту. Он должен
найти то, чего нельзя потерять.
Майор говорил раздраженно и озлобленно и смотрел в одну точку прямо
перед собой.
- Но почему же он непременно должен потерять?
- Потеряет, - сказал майор. Он смотрел в стену. Потом посмотрел на
аппарат, выдернул свою высохшую руку из ремней и с силой ударил ею по
ноге. "Потеряет, - закричал он. - Не спорьте со мною!" Потом он позвал
санитара: "Остановите эту проклятую штуку".
Он пошел в другую комнату, где лечили светом и массажем. Я слышал, как
он попросил у врача разрешения позвонить по телефону и закрыл за собою
дверь. Когда он опять вошел в комнату, я сидел уже в другом аппарате. На
нем были плащ и кепи. Он подошел ко мне и положил мне руку на плечо.
- Извините меня, - сказал он и потрепал меня по плечу здоровой рукой. -
Я не хотел быть грубым. Только что моя жена умерла. Простите меня.
- Боже мой, - сказал я, чувствуя острую боль за него, - какое
несчастье.
Он стоял около меня, кусая губы.
- Очень это трудно, - сказал он. - Не могу примириться. - Он смотрел
мимо меня в окно. Потом заплакал. - Никак не могу примириться, - сказал
он, и голос его прервался. Потом, не переставая плакать, подняв голову и
ни на что не глядя, с мокрым от слез лицом, кусая губы, держась
по-военному прямо, он прошагал мимо аппаратов и вышел из комнаты.
Врач рассказал мне, что жена майора, которая была очень молода и на
которой он женился только после того, как был окончательно признан
негодным для военной службы, умерла от воспаления легких. Болезнь
продолжалась всего несколько дней. Никто не ожидал, что она умрет. Майор
три дня не приходил в госпиталь. Затем в обычный час он снова пришел с
черной повязкой на рукаве мундира. За это время на стенах появились
большие снимки всяких ран до и после лечения аппаратами. Перед аппаратом
майора висели три снимка, на которых были руки, такие же, как у него,
ставшие вполне нормальными, после лечения. Не знаю, где врач достал эти
снимки. Я всегда думал, что нас первых лечат этими аппаратами. Но майору
снимки не внушали никакой надежды, - он смотрел мимо них, в окно.
Закладка в соц.сетях
