Жанр: Драма
По ком звонит колокол?
... нахожу и в миске.
Нет, он тоже не лезет на колесо, подумал Роберт Джордан. Так оно и вертится
вхолостую. Наверно, на нем нельзя долго кататься, на этом колесе. Это опасная
забава. Я рад, что мы с него слезли. У меня и то раза два от него голова
кружилась. Но пьяницы и по-настоящему жестокие или подлые люди катаются на таком
колесе до самой смерти. Сперва оно несет тебя вверх, и размах у него каждый раз
другой, но потом все равно приводит вниз. Ну и пусть вертится, подумал он. Меня
на него не заманишь больше. Нет, сэр, генерал Грант, хватит, повертелся.
Пилар сидела у огня, повернув свой стул так, чтобы ей можно было
заглядывать в карты двух игроков, сидевших спиной к ней. Она следила за игрой.
Переход от смертельного напряжения к мирной домашней жизни - вот что самое
удивительное, думал Роберт Джордан. Когда треклятое колесо идет вниз, вот тут-то
и попадешься. Но я с этого колеса слез, подумал он. И больше меня на него не
затащишь.
Два дня тому назад я не подозревал о существовании Пилар, Пабло и всех
остальных, думал он. Никакой Марии для меня и на свете не было. И, надо сказать,
мир тогда был гораздо проще. Я получил от Гольца приказ, который был вполне ясен
и казался вполне выполнимым, хотя выполнение представляло некоторые трудности и
могло повлечь некоторые последствия. Я думал, что после взрыва моста я либо
вернусь на фронт, либо не вернусь, а если вернусь, то попрошусь ненадолго в
Мадрид. В эту войну отпусков не дают никому, но я уверен, что два или три дня
мне удалось бы получить.
В Мадриде я собирался купить кое-какие книги, взять номер в отеле "Флорида"
и принять горячую ванну, представлял себе, что пошлю Луиса, швейцара, за
бутылкой абсента, - может быть, ему удалось бы достать в Мантекериас Леонесас
или в другом месте, - и после ванны полежу на кровати с книгой, попивая абсент,
а потом позвоню к Гэйлорду и узнаю, можно ли зайти туда пообедать.
Обедать в "Гран-Виа" ему не хотелось, потому что кормят там, правду
сказать, неважно и нужно приходить очень рано, а то и вовсе ничего не получишь.
И потом, там всегда болтается много знакомых журналистов, а думать
[313]
все время о том, как бы не сказать лишнего, было очень скучно Ему хотелось
выпить абсента, и чтобы потянуло на разговор, и тогда отправиться к Гэйлорду,
где отлично кормят и подают настоящее пиво, и пообедать с Карповым и узнать,
какие новости на фронтах.
Когда он первый раз попал в отель Гэйлорда - местопребывание русских в
Мадриде, ему там не понравилось, обстановка показалась слишком роскошной и стол
слишком изысканным для осажденного города, а разговоры, которые там велись,
слишком вольными для военного времени. Но я очень быстро привык, подумал он. Не
так уж плохо иметь возможность вкусно пообедать, когда возвращаешься после
такого дела, как вот это. А в тех разговорах, которые сперва показались ему
вольными, как выяснилось потом, было очень много правды. Вот найдется о чем
порассказать y Гэйлорда, когда все будет кончено, подумал он. Да, когда все
будет кончено.
Можно ли явиться к Гэйлорду с Марией? Нет. Нельзя. Но можно оставить ее в
номере, и она примет горячую ванну, и когда ты вернешься от Гэйлорда, она будет
тебя ждать. Да, именно так, а потом, когда ты расскажешь о ней Каркову, можно
будет и привести ее, потому что все очень заинтересуются и захотят ее увидеть.
А можно бы и вовсе не ходить к Гэйлорду. Можно пообедать пораньше в "ГранВиа"
и поспешить обратно, во "Флориду". Но ты наверняка пойдешь к Гэйлорду,
потому что тебе захочется опять вкусно поесть и понежиться среди роскоши и
комфорта после всего этого. А потом ты вернешься во "Флориду", и там тебя будет
ждать Мария. Конечно, она поедет с ним в Мадрид, когда тут все будет кончено.
Когда тут все будет кончено. Да, когда тут все будет кончено. Если тут все
сойдет хорошо, он может считать, что заслужил обед у Гэйлорда.
Там, у Гэйлорда, можно было встретить знаменитых испанских командиров,
которые в самом начале войны вышли из недр народа и заняли командные посты, не
имея никакой военной подготовки, и оказывалось, что многие из них говорят порусски.
Это было первое большое разочарование, испытанное им несколько месяцев
назад, и оно навело его на горькие мысли. По потом он понял, в чем дело, и
оказалось, что ничего тут такого нет. Это действительно были рабочие и
крестьяне. Они участвовали в революции 1934 года, и когда революция потерпела
крах, им пришлось бежать в Россию, и там их послали учиться в
[314]
Военную академию для того, чтобы они получили военное образование,
необходимое для командира, и в другой раз были готовы к борьбе.
Во время революции нельзя выдавать посторонним, кто тебе помогает, или
показывать, что ты знаешь больше, чем тебе полагается знать. Он теперь тоже
постиг это. Если что-либо справедливо по существу, ложь не должна иметь
значения.
Там, у Гэйлорда, он узнал, например, что Валентин Гонсалес, прозванный El
Campesino, то есть крестьянин, вовсе и не крестьянин, а бывший сержант
Испанского иностранного легиона; он дезертировал и дрался на стороне Абд эльКерима.
Но и в этом ничего такого не было. Почему бы и нет? В подобной войне
сразу необходимы крестьянские вожди, а настоящий крестьянский вождь может
оказаться чересчур похожим на Пабло. Ждать, пока появится настоящий крестьянский
вождь, некогда, да к тому же в нем может оказаться слишком много крестьянского.
А потому приходится таких вождей создавать. Правда, когда он увидел Campesino,
его черную бороду, его толстые, как у негра, губы и лихорадочные, беспокойные
глаза, он подумал, что такой может причинить не меньше хлопот, чем настоящий
крестьянский вождь. В последнюю встречу ему даже показалось, что этот человек
сам уверовал в то, что о нем говорили, и почувствовал себя крестьянином. Это был
смельчак, отчаянная голова - трудно найти человека смелее. Но, господи, до чего
же он много говорил! И в пылу разговора мог сказать что угодно, не задумываясь о
последствиях своей неосмотрительности. А последствия эти не раз уже бывали
печальны. Но при всем том как бригадный командир он оказывался на высоте даже в
самых, казалось бы, безнадежных положениях. Ему никогда не приходило в голову,
что положение может быть безнадежным, и потому, даже когда это так и бывало, он
умел найти выход.
Там же, у Гэйлорда, можно было повстречать простого каменщика из Галисии,
Энрике Листера, который теперь был командиром дивизии и тоже говорил по-русски.
Туда же приходил столяр из Андалузии, Хуан Модесто, которому только что поручили
командование армейским корпусом. Он тоже не в Пуэрто-де-Санта-Мария научился
русскому языку, разве только если там были курсы Берлица, которые посещали
столяры. Из всех молодых командиров он пользовался самым большим доверием у
русских, потому что
[315]
он был настоящим партийцем, "стопроцентным", как они любили говорить, щеголяя
этим американизмом.
Да, без Гэйлорда нельзя было бы считать свое образование законченным.
Именно там человек узнавал, как все происходит на самом деле, а не как оно
должно бы происходить. Я, пожалуй, только начал получать образование, подумал
он. Любопытно, придется ли продолжить его? Все, что удавалось узнать у Гэйлорда,
было разумно и полезно, и это было как раз то, в чем он нуждался. Правда, в
самом начале, когда он еще верил во всякий вздор, это ошеломило его. Но теперь
он уже достаточно разбирался во многом, чтобы признать необходимость скрывать
правду, и все, о чем он узнавал у Гэйлорда, только укрепляло его веру в правоту
дела, которое он делал. Приятно было знать все, как оно есть на самом деле, а не
как оно якобы происходит. На войне всегда много лжи. Но правда о Листере,
Модесто и El Campesino гораздо лучше всех небылиц и легенд. Когда-нибудь эту
правду не будут скрывать ни от кого, но пока он был доволен, что существует
Гэйлорд, где он может узнать ее.
Туда он и собирался отправиться после того, как купит книги, и полежит в
горячей ванне, и выпьет абсента, и почитает немного. Но все эти планы он строил
раньше, когда еще не было Марии. Ну что ж, они возьмут два номера, и пока он
будет у Гэйлорда, она может делать что хочет, а он оттуда придет прямо к ней.
Ждала же она столько времени здесь, в горах, что ей стоило подождать немножко в
отеле "Флорида". И у них будет целых три дня в Мадриде. Три дня - это очень
много времени. Он поведет ее посмотреть братьев Маркс. Эта программа держится
уже три месяца и, наверно, продержится еще три. Ей понравятся братья Маркс,
подумал он. Ей это очень понравится.
Но от Гэйлорда до этой пещеры - долгий путь, подумал он. Нет, не этот путь
долгий. Долгим будет путь из этой пещеры до Гэйлорда. Первый раз он попал к
Гэйлорду с Кашкиным, и ему там не понравилось. Кашкин сказал, что ему непременно
нужно познакомиться с Карковым, потому что Карков очень интересуется
американцами и потому что он самый ярый поклонник Лопе де Вега и считает, что
нет и не было в мире пьесы лучше "Овечьего источника". Может быть, это и верно,
но он, Роберт Джордан, не находил этого.
У Гэйлорда ему не понравилось, а Карков понравился. Карков - самый умный из
всех людей, которых ему при[316]
ходилось встречать. Сначала он ему показался смешным - тщедушный человечек в
сером кителе, серых бриджах и черных кавалерийских сапогах, с крошечными руками
и ногами, и говорит так, точно сплевывает слова сквозь зубы. Но Роберт Джордан
не встречал еще человека, у которого была бы такая хорошая голова, столько
внутреннего достоинства и внешней дерзости и такое остроумие.
Кашкин наговорил о Роберте Джордане бог знает чего, и Карков первое время
был с ним оскорбительно вежлив, но потом, когда Роберт Джордан, вместо того
чтобы корчить из себя героя, рассказал какую-то историю, очень веселую и
выставлявшую его самого в непристойно-комическом свете, Карков от вежливости
перешел к добродушной грубоватости, потом к дерзости, и они стали друзьями.
У ворот отеля Гэйлорда стоят часовые с примкнутыми штыками, и сегодня
вечером это самое приятное и самое комфортабельное место в осажденном Мадриде.
Ему захотелось сегодня вечером быть не здесь, а там. Хотя и здесь не так уж
плохо сейчас, когда колесо перестало вертеться. И снегопад тоже стихает.
Он охотно показал бы Каркову свою Марию, но неудобно явиться с ней туда,
надо раньше спросить, можно ли, да и вообще посмотреть, как его там примут после
этого дела. Наступление ведь к тому времени окончится, и Гольц тоже будет там, и
если у него тут все сойдет хорошо, об этом все узнают от Гольца. Да и насчет
Марии Гольц тоже посмеется над ним. После всего, что он ему наговорил о
девушках.
Он потянулся к миске, стоявшей перед Пабло, и зачерпнул кружку вина.
- С твоего разрешения, - сказал он.
Пабло кивнул. Увлекся, видно, своими стратегическими соображениями, подумал
Роберт Джордан. Ищет решение задачи в миске с вином. Но мерзавец, верно, и в
самом деле не лишен способностей, если мог так долго верховодить здесь. Глядя на
Пабло, Роберт Джордан старался представить себе, какой бы из него вышел
партизанский вожак во времена Гражданской войны в Америке. Их ведь было очень
много. Но мы о них ничего не знаем. Не о таких, как Куонтрил, как Мосби, как его
собственный дед, а о вожаках небольших партизанских отрядов. Кстати, насчет
вина. Ты в самом деле думаешь, что Грант был пьяницей? Дед всегда уверял, что
да, что в четыре часа пополудни Грант всегда бывал немного навеселе и что во
время
[317]
осады Виксбурга он пил мертвую несколько дней. Но дед уверял, что, как бы ни был
Грант пьян, он действовал всегда совершенно рассудительно, только вот разбудить
его бывало нелегко. Но если уж разбудить, он действовал рассудительно.
В этой войне ни одна из сторон не имеет своего Гранта, своего Шермана или
своего Стонуолла Джексона. И Джеба Стюарта тоже не видно. И Шеридана тоже. Зато
Мак-Клелланов сколько угодно. У фашистов кишмя кишит Мак-Клелланами, а у нас их
по меньшей мере трое.
И военных гениев тоже пока не выдвинула эта война. Ни одного. Даже похожего
ничего не было. Клебер, Лукач и Ганс, командуя Интернациональными бригадами, с
честью выполнили свою роль в обороне Мадрида, но потом старый, лысый, очкастый,
самодовольный, как филин глупый, неинтересный в разговоре, по-бычьи храбрый и
тупой, раздутый пропагандой защитник Мадрида Миаха стал так завидовать
популярности Клебера, что заставил русских отстранить его от командования и
отправить в Валенсию. Клебер был хороший солдат, но ограниченный и слишком
разговорчивый для того дела, которым занимался. Гольц был хороший командир и
отличный солдат, но его все время держали на положении подчиненного и не давали
ему развернуться. Готовящееся наступление было его первой крупной операцией, и
пока Роберту Джордану не очень нравилось все то, что он слышал об этом
наступлении.
Он жалел, что не видел сражения на плато за Гвадалахарой, когда итальянцы
были разбиты. Он тогда был в Эстремадуре. Об этом сражении ему рассказывал Ганс
недели две тому назад у Гэйлорда, и так образно, что он словно сам все увидел.
Был один момент, когда казалось, что все проиграно, - это когда итальянцы
прорвали фронт близ Трихуэке, и если б им тогда удалось перерезать ТорихаБриуэгскую
дорогу, Двенадцатая бригада оказалась бы отрезанной. Но мы знали, что
деремся с итальянцами, сказал Ганс, и мы рискнули на маневр, которому при всяком
другом противнике не было бы оправдания. И маневр удался.
Все это Ганс ему показал на своей карте. Ганс повсюду таскал с собой эту
карту в полевой сумке и до сих пор восхищался и наслаждался своим чудесным
маневром. Ганс был отличный солдат и хороший товарищ. Испанские части Листера,
Модесто и Кампесино тоже очень хорошо показали себя в этом сражении, рассказывал
Ганс, и это целиком надо поставить в заслугу их командирам и той дис[318]
циплине, которую они сумели ввести. Но и Листеру, и Модесто, и Кампесино
большинство их ходов было подсказано русскими военными консультантами. Они были
похожи на пилотов-новичков, летающих на машине с двойным управлением, так что
пилот-инструктор в любую минуту может исправить допущенную ошибку. Ну что ж,
этот год покажет, хорошо ли они усвоили урок.
Они были коммунистами и сторонниками железной дисциплины. Дисциплина,
насаждаемая ими, сделает из испанцев хороших солдат. Листер был особенно строг
насчет дисциплины, и он сумел выковать из дивизии настоящую боеспособную
единицу. Одно дело - удерживать позиции, другое - пойти на штурм позиций и
захватить их, и совсем особое дело - маневрировать войсками в ходе боевых
действий, думал Роберт Джордан, сидя в пещере за столом. Интересно, как Листер,
такой, каким я его знаю, справится с этим, когда двойное управление будет снято.
А может быть, оно не будет снято, подумал он. Может быть, они не уйдут. Может
быть, они еще укрепятся. Интересно, как относятся русские ко всему этому делу.
Гэйлорд, вот где можно все узнать. Есть много вопросов, насущных для меня, ответ
на которые я могу получить только у Гэйлорда.
Одно время ему казалось, что для него вредно бывать у Гэйлорда. Там все
было полной противоположностью пуританскому, религиозному коммунизму дома номер
63 по улице Веласкеса, дворца, где помещался Мадридский штаб Интернациональных
бригад. На улице Веласкеса, 63, ты чувствовал себя членом монашеского ордена, а
уж что касается атмосферы, которая когда-то господствовала в штабе Пятого полка,
до того как он был разбит на бригады по уставу новой армии, - у Гэйлорда ее и в
помине не было.
В тех обоих штабах ты чувствовал себя участником крестового похода. Это
единственное подходящее слово, хотя оно до того истаскано и затрепано, что
истинный смысл его уже давно стерся. Несмотря на бюрократизм, на неумелость, на
внутрипартийные склоки, ты испытывал то чувство, которого ждал и не испытал в
день первого причастия. Это было чувство долга, принятого на себя перед всеми
угнетенными мира, чувство, о котором так же неловко и трудно говорить, как о
религиозном экстазе, и вместе с тем такое же подлинное, как то, которое
испытываешь, когда слушаешь Баха, или когда стоишь посреди Шартрского или
Леонского собора и смотришь, как падает свет сквозь огромные витражи, или когда
глядишь на полотна
[319]
Мантеньи, и Греко, и Брейгеля в Прадо. Оно определяло твое место в чем-то,
во что ты верил безоговорочно и безоглядно и чему ты обязан был ощущением
братской близости со всеми теми, кто участвовал в нем так же, как и ты. Это было
нечто совсем незнакомое тебе раньше, по теперь ты узнал его, и оно вместе с теми
причинами, которые его породили, стало для тебя таким важным, что доже твоя
смерть теперь не имеет значения; и если ты стараешься избежать смерти, то лишь
для того, чтобы она не помешала исполнению твоего долга. Но самое лучшее было
то, что можно было что-то делать ради этого чувства и этой необходимости. Можно
было драться.
Вот мы и дрались, думал он. И для тех, кто дрался хорошо и остался цел,
чистота чувства скоро была утрачена. Даже и полугода не прошло.
Но когда участвуешь в обороне позиции или города, эта первоначальная
чистота возвращается. Так было во время боев в Сьерре. Там чувствовалась во
время боя настоящая революционная солидарность. Там, когда впервые возникла
необходимость укрепить дисциплину, он это понял и одобрил. Нашлись трусы,
которые побежали под огнем. Он видел, как их расстреливали и оставляли гнить у
дороги, позаботившись только взять у них патроны и ценности. То, что брали
патроны, сапоги и кожаные куртки, было совершенно правильно. То, что брали
ценности, было просто разумно. Иначе все досталось бы анархистам.
Тогда казалось правильным, необходимым и справедливым, что бежавших
расстреливали на месте. Ничего дурного здесь не было. Они бежали потому, что
думали только о себе. Фашисты атаковали, и мы остановили их на крутом склоне,
среди серых скал, сосняка и терновых кустов Гвадаррамы. Целый день мы удерживали
эту дорогу под бомбежкой и огнем артиллерии, которую они подвели совсем близко,
и под конец те, кто уцелел, пошли в контратаку и отогнали фашистов. Потом, когда
они попытались зайти слева, пробираясь небольшими отрядами между скал и
деревьев, мы засели в Санитариуме и отстреливались из окоп и с крыши, хотя они
обошли пас уже с обеих сторон, и, зная, что значит попасть в окружение, мы всетаки
продержались, пока контратака не оттеснила их снова назад.
Среди всего этого, в страхе, от которого сохнет во рту и в горле, в пыли
раскрошенной штукатурки и неожиданном ужасе рушащейся стены, дурея от вспышек и
грохота взрывов, прочищаешь пулемет, оттаскиваешь в сторону тех,
[320]
кто стрелял из него раньше, ничком бросаешься на кучу щебня, головой за щиток,
исправляешь поломку, выравниваешь ленту, и вот уже лежишь за щитком, и пулемет
снова нащупывает дорогу; ты сделал то, что нужно было сделать, и знаешь, что ты
прав. Ты узнал иссушающее опьянение боя, страхом очищенное и очищающее, лето и
осень ты дрался за всех обездоленных мира, против всех угнетателей, за все, во
что ты веришь, и за новый мир, который раскрыли перед тобой. В эту осень, думал
он, ты научился не замечать лишений, терпеливо снося холод, и сырость, и грязь
бесконечных саперных и фортификационных работ. И чувство, которое ты испытывал
летом и осенью, оказалось погребенным под усталостью, нервным напряжением,
маетой недоспанных ночей. Но оно не умерло, и все, через что пришлось пройти,
только послужило ему оправданием. Именно в те дни, думал он, ты испытывал
глубокую, разумную и бескорыстную гордость, - каким скучным дураком ты показался
бы со всем этим у Гэйлорда, подумал он вдруг.
Да, тогда ты не пришелся бы ко двору у Гэйлорда, подумал он. Ты был слишком
наивен. Ты был словно осенен благодатью. Но, может быть, и у Гэйлорда тогда все
было по-другому, подумал он. Да, в самом деле, тогда было по-другому, сказал он
себе. Совсем по-другому. Тогда вообще не было Гэйлорда.
Карков рассказывал ему про то время. Тогда все русские, сколько их там было
в Мадриде, жили в "Палас-отеле". Он в те дни никого из них не знал. Это было еще
до организации первых партизанских отрядов, еще до встречи с Кашкиным и другими.
Кашкин был тогда на севере, в Ируне и Сан-Себастьяне, участвовал в неудачных
боях под Виторией. Он приехал в Мадрид только в январе, а пока Роберт Джордан
дрался в Карабанчеле и Усере и в те три дня, когда они остановили наступление
правого крыла фашистов на Мадрид и дом за домом очищали от марокканцев и tercio
(1) разрушенное предместье на краю серого, спекшегося на солнце плато и
создавали линию обороны для защиты этого уголка города, - все это время Карков
был в Мадриде.
Об этих днях Карков говорил без всякого цинизма. То было время, когда всем
казалось, что все потеряно, и у каждого сохранилась более ценная, чем отличия и
награды, память о том, как он поступает, когда кажется, что все но----------------------------------------
(1) Легионеры (исп.).
[321]
теряно. Правительство бросило город на произвол судьбы и бежало, захватив с
собой все машины военного министерства, и старику Миахе приходилось объезжать
позиции на велосипеде. Этому Роберт Джордан никак не мог поверитъ. При всем
патриотизме он не мог вообразить себе Миаху на велосипеде; но Карков настаивал,
что так и было.
Но были и такие вещи, о которых Карков не писал. В "Палас-отеле" находились
тогда трое тяжело раненных русских - два танкиста и летчик, оставленные на его
попечение. Они были в безнадежном состоянии, и их нельзя было тронуть с места,
Каркову необходимо было позаботиться о том, чтобы эти раненые не попали в руки
фашистов в случае, если город решено будет сдать.
В этом случае Карков, прежде чем покинуть "Палас-отель", обещал дать им яд.
Глядя на трех мертвецов, из которых один был ранен тремя пулями в живот, у
другого была начисто снесена челюсть и обнажены голосовые связки, у третьего
раздроблено бедро, а лицо и руки обожжены до того, что лицо превратилось в
сплошной безбровый, безресничный, безволосый волдырь, никто не сказал бы, что
это русские. Никто не мог бы опознать русских в трех израненных телах,
оставшихся в номере "Палас-отеля". Ничем не докажешь, что голый мертвец, лежащий
перед тобой, - русский. Мертвые не выдают своей национальности и своих
политических убеждений.
Роберт Джордан спросил Каркова, как он относится к необходимости сделать
это, и Карков ответил, что особенного восторга все это в нем не вызывает.
- А как вы думали это осуществить?- спросил Роберт Джордан и добавил: -
Ведь не так просто дать яд человеку.
Но Карков сказал:
- Нет, очень просто, если всегда имеешь это в запасе для самого себя. - И
он открыл свой портсигар и показал Роберту Джордану, что спрятано в его крышке.
- Но ведь, если вы попадете в плен, у вас первым целом отнимут портсигар, -
возразил Роберт Джордан. - Скажут "руки вверх", и все.
- А у меня еще вот тут есть, - усмехнулся Карков и показал на лацкан своей
куртки. - Нужно только взять кончик лацкана в рот, вот так, раздавить ампулу
зубами и глотнуть.
- Так гораздо удобнее, - сказал Роберт Джордан, - А скажите, это
действительно пахнет горьким миндалем, как пишут в детективных романах?
[322]
- Не знаю, - весело сказал Карков. - Ни разу не нюхал. Может быть, разобьем
одну ампулку, попробуем?
- Лучше приберегите.
- Правильно, - сказал Карков и спрятал портсигар. - Понимаете, я вовсе не
пораженец, но критический момент всегда может наступить еще раз, а этой штуки вы
нигде не достанете. Читали вы коммюнике с Кордовского фронта? Оно бесподобно.
Это теперь мое самое любимое из всех коммюнике.
- А что в нем сказано?
Роберт Джордан прибыл в Мадрид с Кордовского фронта, и у него вдруг что-то
сжалось внутри, как бывает, когда кто-нибудь подшучивает над вещами, над
которыми можете шутить только вы, но никто другой.
- Nuestra gloriosa tropa siga avanzando sin perder ni una sola palma de
terreno, - процитировал Карков на своем диковинном испанском языке.
- Не может быть, - усомнился Роберт Джордан.
- Наши славные войска продолжают продвигаться вперед, не теряя ни пяди
территории, - повторил Карков по-английски. - Так сказано в коммюнике. Я вам его
разыщу.
Жива была еще память о людях, которых ты знал и которые погибли в боях под
Пособланко; но у Гэйлорда это было предметом шуток.
Вот что сейчас представлял собой Гэйлорд. Но было время, когда Гэйлорда не
было, и если положение изменилось настолько, что Гэйлорд мог стать тем, чем его
сделали уцелевшие после первых дней войны, Роберт Джордан очень рад этому и рад
бывать там. То, что ты чувствовал в Сьерре, и в Карабанчеле, и в Усере, теперь
ушло далеко, думал он. Но кому удается сохранить тот первый целомудренный пыл, с
каким начинают свою работу молодые врачи, молодые священники и молодые солдаты?
Разве что священникам, иначе они должны бросить все. Но вот если взять Каркова?
Ему никогда не надоедало думать о Каркове. В последний раз, когда они
встретились у Гэйлорда, Карков великолепно рассказывал об одном английском
экономисте, который много времени провел в Испании. Роберт Джордан в течение
долгих лет читал статьи этого человека и всегда относился к нему с уважением, не
зная о нем ничего. То, что этот человек написал об Испании, ему не очень правн[323]
лось. Это было чересчур просто и ясно и слишком схематично, и многие
статистические данные были явно, хоть и непреднамеренно подтасованы. Но он
решил, что когда хорошо знаешь страну, тебе редко нравится то, что о пей пишут в
газетах и журналах, и оценил добрые намерения этого человека.
Наконец он его однажды увидел. Это было под вечер, перед атакой в
Карабанчеле. Они сидели под стенами цирка, где обычно происходил бой быков; на
двух соседних улицах шла перестрелка, и люди нервничали в ожидании начала атаки.
Им был обещан танк, но он не пришел, и Монтеро сидел, подперев голову рукой, и
все повторял:
- Танк не пришел. Танк не пришел.
День был холодный, и по улице мело желтую пыль, а Монтеро был ранен в левую
...Закладка в соц.сетях
