Жанр: Драма
Фрекен смилла и ее чувство снега
...сок Sachertorte пол-литровыми
чашками горячего какао. Чтобы
успокоить посетителя, ожидающего счет, и несколько смягчить страх его встречи с
напольными весами в ванной, на
возвышении сидит пианист в парике, с отсутствующим видом играющий попурри из
Моцарта, которое становится
откровенно неряшливым, когда он одновременно пытается подмигнуть механику.
В одном из углов, в одиночестве, сидит Бенедикта Глан.
Некоторые люди, кажется, не имеют ничего общего со своими голосами. Я
хорошо помню, как сильно была
удивлена, когда я впервые оказалась лицом к лицу с Уллорианнгуаком
Кристиансеном, который в течение 20 лет читал
новости по гренландскому радио. Слушая его голос, можно было рассчитывать на
встречу с богом. Он же оказался
обыкновенным человеком лишь немного выше меня ростом.
У других людей голос и внешность так точно соответствуют друг другу, что,
услышав раз, как они говорят, узнаешь
их, увидев. Я проговорила минуту с Бенедиктой Глан по телефону и знаю, что это
она. На ней синий уличный костюм, она
не сняла шляпу, она пьет минеральную воду и она красивая, нервная и
непредсказуемая, как породистая лошадь.
Ей около 65-ти, у нее длинные, каштановые волосы, частично убранные под
шляпу. Она держится прямо, она
бледна, у нее агрессивный подбородок и трепещущие ноздри. Если я когда-либо и
встречала сложного человека, то это она.
Время, которое требуется для того, чтобы пересечь зал, это все, что есть
в моем распоряжении для принятия
некоторых окончательных решений.
За несколько часов до этого я звоню ей из телефонной будки у станции
Энгхаве. Голос у нее глубокий,
хрипловатый, почти ленивый. Но где-то под этим спокойствием, как мне кажется, я
слышу кузнечные меха. Или же это
фата-моргана. После часа, проведенного на стоянке 126, я уже больше не доверяю
своему слуху.
Когда я сообщаю ей, что меня интересует ее работа в Берлине в 46-м году,
она совершенно определенно
отказывается от встречи.
- Об этом даже не может быть и речи. Это совершенно исключено. Ведь речь
идет о военных секретах. И вообще,
это было в Гамбурге.
Она говорит так уверенно. Но вместе с тем чувствуется легкий оттенок
жестко сдерживаемого любопытства.
- Вас беспокоят из военного городка Сванемёлле, - говорю я. - Мы готовим
публикацию об участии Дании во
Второй Мировой войне.
Она резко меняет тон.
- В самом деле? Значит, вы звоните из Сванемёлле? Вы, наверное, из
женского корпуса?
- Я по образованию историк. Я редактирую эту публикацию для исторического
архива вооруженных сил.
- Неужели! Женщина! Это очень приятно. Я думаю, что я должна сначала
поговорить об этом с моим отцом. Вы
знаете моего отца?
Не имею чести. И если я хочу успеть познакомиться с ним, я должна
поторопиться. По моим подсчетам ему
должно быть около 90 лет. Но вслух я этого не говорю.
- Генерал Август Глан, - говорит она.
- Мы бы очень хотели, чтобы это издание стало сюрпризом. Она это
прекрасно понимает.
- Когда вы могли бы найти возможность поговорить со мной?
- Это будет сложно, - говорит она. - Мне надо посмотреть в мой
еженедельник.
Я жду. Мне видно мое отражение в стальной стенке автомата. Я вижу меховую
шапку. Из-под нее выглядывают
темные волосы. В обрамлении волос - глупая улыбка.
- Может быть, у меня будет время во второй половине дня.
Я вспоминаю это, проходя по залу кондитерской, глядя на нее. Дочь
генерала. Подруга военных. Но хрипловатый
голос. То, как она смотрит на механика. Вспыльчивый человек. Я принимаю решение.
- Смилла Ясперсен, - говорю я. - А это капитан и доктор философии Петер
Фойл.
Механик замирает.
Бенедикта Глан лучезарно улыбается ему.
- Как интересно. Вы тоже историк?
- Один из самых замечательных военных историков Северной Европы, -
говорю я.
Его правый глаз подергивается. Я заказываю кофе и малиновое пирожное ему
и себе.
Бенедикта Глан опять заказывает себе минеральную воду. Она не хочет
пирожного. Она хочет полностью владеть
вниманием доктора философии Петера Фойла.
- Можно многое вспомнить. Я ведь не знаю, что именно вас интересует?
Тут я делаю решительный шаг.
- Ваше сотрудничество с Йоханнесом Лойеном. Она кивает.
- Вы с ним говорили?
- Капитан Фойл - его близкий друг.
Она лукаво улыбается. Ну, еще бы! Один неотразимый мужчина знает другого
неотразимого мужчину.
- Это было так давно.
Кофе приносят в большом стеклянном кофейнике. Он горячий и ароматный. Это
встреча с механиком привела
меня к движению по наклонной плоскости вредоносных опьяняющих напитков.
Он не трогает свою чашку. Он еще не свыкся со своим академическим
званием. Он сидит, разглядывая свои руки.
- Это было в марте 1946 года. Британские королевские военно-воздушные
силы после немцев разместились в доме
Дагмары на Ратушной площади. Я узнала, что они ищут молодых датчан и датчанок,
знающих немецкий и английский. Моя
мать была из Швейцарии. Я училась в школе в Гриндельвальде. Я двуязычна. Я была
слишком молода для участия в
сопротивлении. Но в этом я увидела возможность сделать все-таки что-нибудь для
Дании.
Она обращается ко мне. Но все адресовано механику. И вообще, кажется,
большая часть ее жизни была обращена к
мужчинам. Она хрипловато смеется.
- Если уж быть совсем честной, то у меня был друг, младший лейтенант,
который отправился туда за полгода до
этого. Я хотела быть там, где он. Женщинам должно было исполниться 21 в течение
первых трех месяцев после начала
работы там. Мне было 18. И я хотела уехать тут же. Поэтому я прибавила себе три
года.
Может быть, думаю я про себя, ты тем самым также получила легальную
возможность убежать от папы генерала.
- Я попала на собеседование к полковнику в сине-серой форме Королевских
военно-воздушных сил. Мне пришлось
также сдавать экзамен по английскому и по немецкому. И по немецкому готическому
шрифту. Они сказали, что наведут
справки о моем поведении во время войны. Наверное, они этого не сделали. Потому
что иначе бы они обнаружили, что я
солгала им про возраст.
Малиновое пирожное сделано из миндального теста. В нем вкус фруктов,
жженого миндаля и жирных сливок. В
сочетании с тем, что вокруг, это для меня символ среднего и высшего класса
западной цивилизации. Соединение
изысканных утонченных высших достижений и напряженного безудержного чрезмерного
потребления.
- Мы поехали специальным поездом в Гамбург. Германия ведь была поделена
между союзниками. Гамбург был
английским. Мы работали и жили в больших казармах гитлерюгенда. В казармах графа
Гольтца в Ральштедте.
Будучи совершенно бездарными слушателями, большинство датчан лишают самих
себя возможности стать
свидетелями захватывающего закона природы. Того закона, действие которого можно
сейчас наблюдать, глядя на
Бенедикту Глан. Преображение рассказчика в тот момент, когда его захватывает
собственное повествование.
- Нас поместили в двухместных комнатах в здании напротив того места, где
мы работали. Работали мы в большом
зале. За каждым столом нас было по двенадцать человек. Мы носили полевую форму
цвета хаки, состоящую из юбки,
туфель, чулок и накидки. У нас было звание сержантов английской армии. За каждым
столом сидел Tischsortierer1. За
нашим столом им была женщина-капитан, англичанка.
Она задумывается. Пианист углубился во Фрэнка Синатру. Она его не слышит.
- Ликер "Лиловый Больс", - говорит она. - Я впервые в своей жизни была
пьяна. Мы могли делать покупки в том
магазинчике, который был при казармах. На черном рынке мы за блок сигарет
"Кэпстэн" могли выручить сумму, на
которую немецкая семья жила месяц. Начальником был полковник Оттини. Англичанин,
несмотря на имя. Около 35 лет.
Обаятельный. С лицом доброго бульдога. Мы читали все письма заграницу и из-за
границы. Письма и конверты выглядели
так же, как и сегодня. Но бумага была хуже. Мы вскрывали конверт, читали письмо,
ставили штамп "Цензор" и заклеивали
его. Все фотографии и рисунки надо было вынимать и уничтожать. Обо всех письмах,
в которых говорилось о нацистах,
занимающих посты в послевоенной Германии, надо было докладывать. Если, например,
было написано, что "надо же, он
был когда-то штурмбанфюре-ром СС, а сейчас работает директором" и так далее. Это
встречалось довольно часто. Но
больше всего их интересовала немецкая подпольная организация "Эдельвейс". Вы
знаете, что немцы ведь сожгли большую
часть своих архивов во время отступления. Союзникам отчаянно не хватало
информации. Должно быть, поэтому они взяли
нас на работу. Нас было 600 датчан. И это только в Гамбурге. Если в письме
встречалось слово "эдельвейс", если в него был
вложен засушенный цветок, если слово, из букв которого можно было сложить слово
"эдельвейс", было подчеркнуто, то на
это письмо надо было поставить штамп - у всех нас был свой личный резиновый
штамп - и передать его Tischsortierer.
"Главный сортировщик"
Как будто благодаря телепатии пианист играет "Lili Marlen". В ритме
марша, так, как один из куплетов пела Марлен
Дитрих. Бенедикта Глан закрывает глаза. Ее настроение меняется.
- Та песня, - говорит она.
Мы ждем, пока мелодия не кончится. Она переходит в "Ich hab' noch einen
Koffer in Berlin".
- Самым страшным был голод, - говорит она. - Голод и разрушения. Было
что-то вроде метро, и на нем можно
было за 20 минут добраться из Ральштедта до центра Гамбурга. Мы ведь не работали
в субботу после обеда и по
воскресеньям. А в сержантской форме мы могли посещать офицерские клубы-столовые.
Мы могли пить шампанское, есть
икру, шатоб-риан, мороженое. Когда мы оказывались на расстоянии пятнадцати минут
езды от центра, в районе Вандсбека,
начинались груды камней. Вы даже и представить себе этого не можете. Камни,
покуда хватает глаз. До самого горизонта.
Поле руин. И немцы. Они голодали. Они проходили мимо тебя по улице, бледные,
изможденные, изголодавшиеся. Я была
там шесть месяцев. Никогда, ни разу я не видела, чтобы немец куда-нибудь спешил.
В ее голосе слышны слезы. Она забыла, где она находится. Она крепко
хватает меня за руку.
- Война ужасна!
Посмотрев на нас, она вспоминает о том, что мы представители вооруженных
сил, и на какую-то минуту внутри нее
сталкиваются разные уровни сознания. Потом она возвращается назад в настоящее,
веселая и чувственная. Она улыбается
механику.
- Мой младший лейтенант уехал домой. Я была готова последовать за ним. Но
однажды меня вызывают в кабинет
Оттини. Он обращается ко мне с предложением. На следующий день меня переводят в
Бланкенезе, на берегу Эльбы. Здесь
англичане заняли все большие виллы. В одной из них мы и работали. Нас было 40
человек. Большинство англичане и
американцы. 20 человек работали на верхнем этаже, прослушивая телефонные
разговоры. Внизу несколькими группами
работали мы. Мы, конечно, никогда не знали, чем занимаются другие. В Ральштедте
мы тоже давали подписку о
неразглашении. Но там мы все-таки беседовали друг с другом. Мы показывали друг
другу забавные письма. В Бланкенезе
все было совсем по-другому. Там я и познакомилась с Йоханнесом Лойеном. Вначале
была лишь я одна и еще двое.
Английский математик и бельгийский учитель записи танцевальных движений с
помощью знаков. Мы занимались
шифрованными письмами и телефонными разговорами. В основном, письмами.
Она смеется.
- Мне кажется, что на первых порах они нас проверяли. Давали нам то, что
было не очень важно. Часто мы
разгадывали по два письма в день. Как правило, это были любовные письма. Я
попала туда в июле. Начиная с августа, чтото
изменилось. Письма изменились. Некоторые из них были написаны одними и теми
же людьми. И еще к нам прикрепили
нового цензора - немца, который работал у фон Гелена. Я так и не смогла этого
понять. То, что американцы и англичане
приняли к себе на службу часть немецкого разведывательного аппарата. Но он был
мягким и доброжелательным человеком.
Не всегда видно по человеку, какой он, не так ли? Говорили ведь, что Гиммлер
играл на скрипке. Его звали Хольтцер.
Почему-то он особенно много знал о том деле, над которым мы работали. Это я
постепенно стала понимать. То, что это
отдельное дело. Другие трое знали это. Они никогда ничего не говорили. Но они
постоянно расспрашивали меня об
определенных выражениях. И постепенно начала вырисовываться картина.
Она снова забыла о нас. Она находится в Гамбурге, у Эльбы, в августе 46го.
- Было одно слово, которым они все время интересовались. Это слово было
"Нифльхейм". В один прекрасный день
я посмотрела в словарь. Это означает "Мир туманов". Это крайняя часть царства
мертвых "Хель". В конце августа они,
должно быть, сузили то поле, в котором искали, потому что с тех пор нам давали
только письма, которыми обменивались
одни и те же четыре человека. Конверты к нам никогда не попадали. Мы знали
только имена, но не адреса. Сначала у нас
было восемь писем. Каждую неделю приходило в среднем два новых. Шифр был
довольно небрежным. Как будто создан в
спешке. Но, тем не менее, разгадывать его было сложно, потому что он строился не
на обычном языке, а на целом ряде
условленных метафор. Казалось, что речь идет о транспорте и продаже товаров.
Именно в это время к группе присоединили
Йоханнеса - доктора Лойе-на. Он был в Германии в качестве судебно-медицинского
эксперта, для участия в ликвидации
концентрационных лагерей.
Она прищуривается и становится похожей на школьницу.
- Очень красивый мужчина. И очень тщеславный. Передайте ему от меня
привет и расскажите, что я так сказала.
Механик кивает, комкая в руках салфетку.
- Ему было досадно, что не он, а судебные одонтологи прославились при
проведении опознания, в том числе и в
связи с Нюрнбергским процессом. У нас он должен был работать консультантом по
медицинским вопросам. Этого не
потребовалось. В это время я обнаружила, что "Нифльхейм" - это, должно быть,
экспедиция в Гренландию. Лойен знал коечто
о Гренландии. Возможно, он бывал там. Он никогда этого не рассказывал. Но он
хорошо говорил по-немецки. Он стал
работать наравне со всеми нами. В конце сентября наши усилия увенчались успехом.
Это я разгадала шифр. В одном
письме в качестве прогноза давались цены на бобы на текущей неделе. Цифры,
растущие понемногу каждый день,
достигали максимума в пятницу. Я нашла эту неделю в своем дорожном
еженедельнике, который мне прислала мама. В
пятницу была полная луна. Я несколько раз плавала по Английскому каналу во время
проведения соревнований на
адмиральский кубок на большом судне отца "Колин Арчер". Мне показалось, что
цифры похожи на таблицу приливов и
отливов. Мы посмотрели в альманахи английского флота. В Эльбе были приливы и
отливы. После этого стало очень просто.
У нас ушло три недели на то, чтобы расшифровать все предыдущие письма. Речь в
них шла о фрахтовке судна. И плавании в
Гренландию. Операция "Нифльхейм".
- С какой целью? Она качает головой.
- Я так этого и не узнала. Думаю, что и другие не знали. В письмах шла
речь о переговорах по поводу судна,
которые были очень затруднены из-за чрезвычайного положения.О возможности
плавания до Киля, а затем по датским
территориальным водам. О том. где находятся пройденные минными тральщиками
маршруты. Об охране англичанами
Эльбы и Кильского канала. Но все, писавшие эти письма, знали, о чем идет речь.
Поэтому они никогда не упоминали этого.
Мы все втроем одновременно откидываемся назад. Мы возвращаемся назад в
кондитерскую "Золотая Бриошь",
назад к запаху кофе, к настоящему времени, к "Satin Doll".
- Я бы хотела пирожное, - говорит Бенедикта Глан.
Она это заслужила. Его приносят, и оно напоминает о лете. Со взбитыми
сливками, такими свежими, мягкими и
желтовато-белыми, как будто здесь, прямо в глубине пекарни, держат корову.
Я жду, пока она его попробует. Люди с трудом могут сохранять
бдительность, когда испытывают приятные
ощущения.
- Вы рассказывали кому-нибудь об этом?
Она собирается с негодованием это отвергнуть. Затем всколыхнувшиеся в ней
воспоминания, доверие к нам, а
может быть, и вкус малинового пирожного что-то меняют в ней.
- С самого детства соблюдение секретности было само собой разумеющимся
для меня, - говорит она.
Мы понимающе киваем.
- Может быть, мы с Йоханнесом Лойеном говорили об этом раз или два. Но
это было более 20 лет назад.
- Это могло быть в 66-м году?
Она с удивлением смотрит на меня. На секунду я оказываюсь в опасной зоне.
Потом она приходит к выводу, что
мы, конечно же, знаем это от самого Лойена.
- Йоханнес выполнял работу для компании, которая должна была организовать
плавание в Гренландию. Он хотел,
чтобы мы с ним вместе попробовали реконструировать некоторые сведения,
содержавшиеся в письмах 46-го года. Это были
в основном описания маршрутов. Особенно о возможностях якорных стоянок. Нам это
не удалось. Хотя мы потратили на
это много времени. Мне кажется, что я даже получила за это гонорар.
- И потом снова в 90-м или в 91-м? Она закусывает губу.
- Хелен, его жена, очень ревнива, - говорит она.
- Почему ему это было нужно?
- Он ведь никогда ничего не рассказывал. А вы сами пробовали узнать у
него?
- У нас не было возможности, - говорю я. - Но обязательно спросим.
Что-то в моем объяснении настораживает ее. Я пытаюсь придумать, как бы ее
успокоить и отвлечь. Она сама
приходит мне на помощь. Она переводит взгляд с меня на механика и потом опять на
меня.
- Вы женаты?
Тут происходит странная вещь - он краснеет. Сначала краснеет шея, потом
краска поднимается выше, это похоже
на аллергическую реакцию на ракообразных. Пылающий, беззащитный румянец.
Я чувствую краткий прилив тепла между ног. Такой, что мне на секунду
кажется, будто мне на колени положили
что-то горячее. Но там ничего нет.
- Нет, - говорю я. - Трудно целиком отдавать себя Архиву вооруженных сил
и одновременно иметь семью.
Она понимающе кивает. Она прекрасно понимает, как можно разрываться между
войной и любовью.
- Два человека встречаются, - говорю я, - возможно, в Берлине. Лойен и
Винг. Лойен кое-что знает о чем-то, что
стоит вывезти из Гренландии. У Винга есть организация, под прикрытием которой
они могут это сделать, потому что он
директор "Криолитового общества" и его реальный руководитель. И есть Андреас
Лихт. О нем нам известно только, что он
знаком с жизнью в Гренландии.
Я не собираюсь рассказывать ему о стоянке 126.
- В 66-м году они организуют экспедицию под эгидой общества. Что-то идет
не так, как задумано. Возможно, дело
в аварии с взрывчатыми веществами. Во всяком случае, экспедиция срывается. Потом
они ждут 25 лет. И делают новую
попытку. Но на этот раз что-то изменилось. Транспорт оплачивается какими-то
деньгами извне. Похоже, что им кто-то
помогает. Что они объединились с кем-то. Но снова что-то не получается. Гибнут
четыре человека. Среди них отец Исайи.
Я сижу на диване у механика, укрывшись шерстяным пледом. Он стоит посреди
комнаты и собирается открывать
бутылку шампанского. Дороroe вино в этой комнате как-то сбивает меня с толку. Он
отставляет бутылку, не открыв ее.
- Сегодня днем я разговаривал с Юлианой. - говорит он.
Я еще в кондитерской, а потом по пути домой, заметила - что-то не так.
- Барона раз в месяц обследовали в больнице. Каждый раз ей давали 1 500
крон. Всегда в первый вторник каждого
месяца. За ним приезжали. Она никогда с ним не ездила. Барон ничего не
рассказывал.
Он садится и смотрит на холодную бутылку. Я знаю, о чем он думает. Он
размышляет о том, не убрать ли ее.
Он поставил перед нами высокие, хрупкие стаканы. Сначала он вымыл их в
теплой воде без мыла, а затем протирал
их чистым сухим полотенцем, пока они не стали совсем прозрачными. В его больших
руках они кажутся тонкими, как
целлофан.
Очередь на получение жилья в Нууке 11 лет. Через 11 лет можно получить
комнатушку, сарай, хибару. Все деньги в
Гренландии оседают поблизости от датского языка и датской культуры. Те, кто
владеет датским, получают прибыльные
должности. Остальные могут гнить на рыбокомбинатах и в очередях на биржу труда.
В стране, где процент смертности
такой, как будто идет война.
То, что я выросла в Гренландии, навсегда испортило мое отношение к
благосостоянию. Я знаю, что оно существует.
Но я никогда не могла стремиться к нему. Или всерьез уважать его. Или смотреть
на него, как на цель.
Я часто чувствую себя чем-то вроде помойного ведра. В мою жизнь мир
сбросил достижения технологической
культуры: дифференциальные уравнения, меховую шляпу. И вот сейчас - бутылку
вина, охлажденного до нуля градусов. Со
временем мне становится все труднее спокойно пить его. Если бы все это через
секунду у меня отняли, я бы нисколько не
пожалела.
Я больше не пытаюсь дистанцироваться от Европы или Дании. Но я и не прошу
их присутствия. Они по-своему
являются частью моей судьбы. Они проходят через мою жизнь. Я отказалась от мысли
как-то повлиять на это.
Ночь. Последние дни были такими длинными, что я с нетерпением ждала того,
как лягу в постель, ждала, как меня
полностью, как в детстве, поглотит сон. Скоро, лишь пригубив вино, я встану и
уйду.
Он почти беззвучно открывает бутылку. Разливает вино, медленно и
осторожно, пока стаканы не наполнятся чуть
более чем наполовину. Они мгновенно покрываются матовой дымкой. От невидимых
глазу неровностей на внутренних,
изогнутых сторонах поднимаются вверх на поверхность тонкие цепочки жемчужных
пузырьков.
Он ставит локти на колени и смотрит на пузырьки. Его лицо сосредоточенно,
поглощено зрелищем и в это
мгновение невинно, как лицо младенца. Такое лицо, какое часто бывало у Исайи,
когда он смотрел на мир. Не
притронувшись к своему стакану, я сажусь перед ним на низенький столик. Наши
лица оказываются на одном уровне.
- Петер, - говорю я. - Ты знаешь такое оправдание: был пьян и не отвечал
за свои поступки.
Он кивает.
- Поэтому я сделаю это перед тем, как выпью.
Затем я целую его. Я не знаю, сколько проходит времени. Но пока это
продолжается, вся я - один лишь рот.
Потом я ухожу. Я могла бы остаться, но я ухожу. Это не ради него и не
ради меня. Я ухожу из уважения к тому, что
появилось во мне, к тому, чего не было долгие годы, к тому, что, как мне
казалось, мне уже незнакомо и совершенно чуждо.
Я долго не могу заснуть. Но это в основном потому, что я не могу решиться
расстаться с ночью и тишиной, с тем
напряженным, гиперобостренным сознанием того, что он лежит где-то там внизу.
Когда, наконец, приходит сон, мне кажется, что я в Сиорапалуке. Мы,
несколько человек детей, лежим на нарах.
Мы рассказывали друг другу истории, и все остальные уже уснули. Остался только
мой голос. Я слышу его извне, и он
борется со сном. Но, в конце концов, он дрогнул, закачался, упал на колени,
раскрыл руки и позволил сети снов подхватить
себя.
5
Комитет по регистрации промышленных предприятий и компаний находится на
Кампмансгаде, в доме номер 1, и
производит впечатление находящегося в хорошем состоянии, свежевыкрашенного,
деятельного, надежного,
доброжелательного и изысканного, не будучи при этом претенциозным.
Человек, который помогает мне, совсем мальчик. Ему самое большее 23 года,
на нем двубортный, сшитый на заказ
костюм из тонкого твида "харрис" с белым шелковым галстуком, у него белые зубы и
широкая улыбка.
- Где же мы раньше встречались? - говорит он.
Бумаги вставлены в папку со спиралью, их так много, как будто это библия
с иллюстрациями, на ней написано:
Отчет за 1991 финансовый год по акционерной компании Криолитовое общество
"Дания".
- Как можно узнать, кто контролирует общество? Его руки касаются моих,
когда он листает книгу.
- Так сразу это не сказать. Но согласно положению об акционерных
компаниях на первой странице должны быть
перечислены все пакеты акций, большие, чем 5 процентов. А может быть, это было
на вечеринке в Высшем торговом
училище?
В списке 14 пунктов, чередуются отдельные имена и названия предприятий. В
списке есть Винг. И Национальный
банк. И "Геоинформ".
- "Геоинформ", можно посмотреть их финансовые отчеты?
Он садится перед клавиатурой. Пока мы ждем, как включается компьютер, он
мне улыбается.
- Я обязательно вспомню, где это было, - говорит он. - Вы не учились на
юридическом, а?
Перед моим приходом он изучал французскую газету. Он следит за моим
взглядом.
- Я подал заявление в Министерство иностранных дел, - говорит он. -
Поэтому важно следить за тем, что
происходит. У нас ничего нет на "Геоинформ". Это, должно быть, не акционерное
общество.
- Можно узнать, кто входит в правление?
Он приносит том толщиной в две телефонные книги, который называется
"Датские фонды". Он находит то, что мне
нужно. Правление "Геоин-форма" состоит из трех человек. Я записываю их имена.
- Можно угостить вас обедом?
- Я собираюсь прогуляться по Дюрехавен, - говорю я.
- Мы могли бы прогуляться вместе. Я показываю на его кожаные ботинки.
- Там лежит слой снега в 75 сантиметров.
- Я бы мог купить пару резиновых сапог по пути.
- Вы на работе, - говорю я. - На пути в дипломатию. Он уныло кивает.
- Может быть, когда растает снег, - говорит он. - Весной.
- Если мы доживем до этого, - говорю я.
Я отправляюсь в Дюрехавен. Ночью шел снег. Я взяла с собой камики. Отойдя
подальше от ворот, я надеваю их.
Подошвы камиков очень мало снашиваются. В детстве нам никогда не разрешали
танцевать в них, если на полу был песок.
Можно было стоптать их за одну ночь. Но на снегу и на льду, где другое трение,
их прочность очень велика.
Свежевыпавший снег легок и холоден. Я отхожу как можно дальше от тропинок. Целый
день я медленно, тяжело
переступая, брожу между черными, сверкающими снегом ветками. Я иду по петляющему
следу косули, пока не начинаю
понимать его ритм. Резкие прыжки животного в сторону каждые 100 метров, привычку
оставлять мочу маленькими
порциями, чуть правее своих следов. Регулярность, с которой оно разгребает
участок в форме сердечка, добираясь до темной
земли, чтобы найти листья.
Через три часа я встречаю ее. Косулю. Белую, настороженную, любопытную.
В ресторанчике "Питер Лип" я нахожу столик в стороне от остальных и
заказываю горячий шоколад. Потом я кладу
перед собой листо
...Закладка в соц.сетях
