Жанр: Драма
Город и сны. Книга прозы.
...ужебной комнате, прочие
должностные лица удалились в кабинет начальника. Уборщица побежала за картой.
Начальник станции, знавший латинский алфавит, хмурил лоб и чесал в затылке,
листал странный документ, в котором не было ни штампа прописки, ни иных какихлибо
помет, удостоверяющих законное пребывание гражданина в нашей стране. С
некоторым остолбенением все присутствующие разглядывали фотографию владельца,
который был представлен во весь рост, в лазоревом мундире с золотым шитьем и
орденами, на фоне пальм. Начальник станции расчистил стол от бумаг, и компания
принялась искать на карте мира Зеданг. Позвонили по линии в Голутвин, оттуда
последовали неопределенные указания, видимо, там тоже еще не слыхали о новом
государстве, освободившемся от ига колониализма. Их теперь много. То ли в
Африке, то ли в Азии. Кто-то вспомнил, было в газетах: советско-зедангские
переговоры. Кто-то заикнулся, что не худо бы поставить в известность особое
учреждение. Предложение повисло в воздухе. С одной стороны, бдительность
необходима. С другой стороны, кому охота связываться с органами. Пускай уж там,
выше, сами разбираются; наше дело, сказал начальник станции, доложить. Гражданин
мирно дремал в дежурке. Возникла счастливая мысль запросить, невзирая на поздний
час, посольство. По указанию начальника милиционер ввел иностранца в кабинет.
Удачно объяснившись на пальцах, показывая на себя, на паспорт, на иностранца,
начальник протянул ему телефонную трубку. Тем временем на подносе был внесен
скромный ужин, гость галантно раскланялся перед уборщицей, с очаровательной
улыбкой поднял стакан с газированной водой за дружбу народов, отпил глоток и
стал крутить телефонный диск. Последующие полтора или два часа гражданин
Королевства Зеданг провел на кушетке в комнате дежурного по станции. Милиционер
посапывал в углу. Начальник сидел в своем кабинете, положив голову на стол, и
ему представлялось, что он расхаживает по залитому светом вокзалу, на нем белый
парадный китель, красная фуражка с крабом и штаны с серебряным кантом. Это был
его вокзал, его настоящая жизнь, а тухлая станция ему всего лишь приснилась.
Задребезжал телефон, и голос с иностранным акцентом сообщил, что ответственные
лица находятся в пути. Зеленая луна сияла на мачте светофора. Тусклый свет
побежал по рельсам, послышалось мерное постукивание, из-за дальнего поворота
выкатились огни дрезины. Начальник стоял на платформе. Было ли это продолжением
его сна? Прибыло только одно ответственное лицо, но зато какое! Военный атташе
собственной персоной, с бахромчатыми эполетами, шнурами и лампасами. Он
напоминал швейцара в каком-нибудь шикарном отеле. Ко всеобщей радости оказалось,
что атташе превосходно владеет русским языком. Он похлопал начальника станции по
плечу. Тем временем его соотечественник пробудился и сладко зевал, сидя на
кушетке. Дрезина, как только высокий гость сошел на платформу, сама собой
тронулась и покатила дальше в направлении Голутвина; автоблокировка переключила
зеленый сигнал на красный. В блеске и великолепии, в грибообразном раззолоченном
картузе высокий гость проследовал в кабинет. Начальник, придя в себя, мигнул
кому надо; явился трехзвездный армянский коньяк, лимон, нарезанный ломтиками,
явилась селедочка, проплыла мимо почтительно расступившегося персонала разодетая
в пух и прах, с наколкой на жидких волосах уборщица Аглаида или Степанида,
история не сохранила ее точного имени, - с огромной сковородой, на которой
журчала глазунья с салом. Под звон стаканов состоялся доверительный разговор и
обмен тостами в честь наших народов и их вождей: Генерального секретаря КПСС,
Его Величества революционного короля Али-Баба-Зеданга Мудрого и Его Высочества
революционного наследного принца Али-Баба-Мухамеда-Зеданга. Еще Более Мудрого.
Как это, еще более? А вот так: каждый следующий глава государства бывает мудрей
предыдущего; сын наследного принца и внук короля носит титул Сверхмудрого, а
когда появится правнук, то он будет Еще Более Сверхмудрый. "Но где же мой
компатриот?" - вскричал военный атташе. Начальник рассыпался в извинениях,
гражданин, задержанный в поезде, вошел в кабинет. Пир продолжался втроем и
оставил по себе самые лучшие воспоминания...Зевая и содрогаясь от утреннего
морозца, приятели вышли на перрон Казанского вокзала, причем атташе был укрыт
макинтошем, дабы не возбуждать нездорового любопытства у рабочего люда.
Некоторое время спустя оба ехали в мотающейся коробке лифта в старом доме на
Преображенке. Гражданин Королевства Зеданг мурлыкал государственный гимн. Визг
каната, тащившего кабину словно бадью из колодца, будил жильцов. Добрались до
последнего этажа. Подданный Его Величества отомкнул тремя ключами обшарпанную
парадную дверь, и они очутились во тьме коммунальной квартиры. Впустив друга в
комнату, похожую на келью, хозяин закрыл дверь на защелку, задвинул задвижку и -
уфф! - плюхнулся на диван. Мундир висел на плечиках. В оловянном свете будней
было видно, что он не нов. На старом костяном роге - возможно, это был рог
единорога - раскачивался грибовидный картуз эпохи колониальных завоеваний. Штаны
с лампасами аккуратно сложены и упрятаны в сундук. "Пора на службу", - зевая,
проговорил экс-атташе. "Успеется", - возразил хозяин. "А ты когда-нибудь
доиграешься, - сказал атташе. - Думаешь, они не догадались?" Хозяин пожал
плечами. "Зачем им догадываться?" Он был прав: в самом деле, зачем? И еще много
лет спустя начальник станции рассказывал о ночном прибытии дрезины с роскошным
гостем. В углу на тумбочке помещалась спиртовка с химической колбой, в которой
пузырился желудевый кофе. Штабеля альбомов в массивных переплетах над
продавленным диванным ложем грозили обрушиться вместе с полкой. На черном от
городской копоти подоконнике стоял аппарат для рассматривания водяных знаков.
Филателист, с лупой в руках, сидел на диване в дальневосточном халате и в
короне, она была выполнена в точном соответствии с изображениями на марках и
обошлась ему в немалую сумму. В своей ненасытности благородная страсть не знает
границ. Филателист был нищим, как всякий обладатель сокровищ. "Ну, я пошел", -
пробормотал атташе королевского посольства, и хозяин запер за ним дверь. Он
рассматривал в лупу три свежеприобретенных экземпляра серии "Гиббоны и облака",
ради них было предпринято путешествие в Голутвин, к собрату, доживавшему там
свои дни. Теперь у филателиста были все двенадцать марок - полная серия, подобие
двенадцатитоновой гаммы или радуги экзотических широт. Животные, которым она
была посвящена, принадлежали к виду, не известному за пределами сказочных
нагорий Зеданга. Здесь будет нелишним заметить, что коллекционирование
фальсификатов, будь то разного рода мнимые грамоты, монеты, регалии военной
доблести или знаки почтовой оплаты, - занятие столь же легитимное, как и
собирание подлинных реликвий. В некотором высоком смысле поддельный раритет
равноправен подлиннику. Более того, существуют фальшивки, ставшие классическими,
признанные шедевры подлога, рядом с которыми оригинал выглядит жалкой имитацией.
Вышедшая из рук высокоодаренного мастера, подделка оказывается редкостней и
ценней оригинала; она сама превращается в оригинал и, в свою очередь, может быть
подделана. Но свое высшее достоинство искусство подделывания обретает в идее
фальсифицирования несуществующих подлинников. Большая, во вся стену, карта
Исламского Королевства Зеданг, висевшая в келье филателиста, свидетельствовала о
том, что эпоха великих географических открытий не закончилась. Утверждают, что
страна, раскинувшаяся в горах Юго-Восточной Азии и на островах теплых морей, где
не существует времени, где царит вечное лето, где всего вдоволь, возникла в
полуподпольной парижской типографии; изделия имели успех, за короткое время цена
их удвоилась и утроилась. Уже в начале века известный каталог Гизевиуса
воспроизвел их в разделе "Марки и штемпеля несуществующих государств". Но и это
известие со временем превратилось в легенду или, лучше сказать, стало
малозначительным эпизодом уходящей в седую древность истории Зеданга. Тот, кто
там побывал, мог бы кое-что рассказать о его народах и языках, о караванах,
башнях, о блеске его властителей, соперничестве династий и посрамившей
европейскую кулинарию кухне. Магия крошечного цветного квадратика завладела
собирателем, словно он выглянул из окошка в зубчатой раме и очутился среди
обросших голубой шерстью животных, на разогретой солнцем каменистой тропе.
ОЭ
Посвящается Хорхе Луису Борхесу
Чтобы предупредить возможные кривотолки, сразу скажу, что моя специальность -
художественные переводы. Существует старое правило: перевод делается с чужого
языка на родной, а не наоборот. Я представляю собой счастливое исключение.
Владея языком оэ в совершенстве, я перевожу и с оэ на русский, и с русского на
оэ. Как литератор я существую в двух ипостасях и, например, данный текст пишу
сразу на обоих языках. Прежде чем говорить о богатейшей литературе оэ, напомню,
что этот язык распространен на островах небольшого тихоокеанского архипелага,
известного под разными именами, что отражает историю его освоения: острова были
открыты несколько раз мореплавателями, которые подплывали к ним с разных сторон.
Поэтому на старых картах можно видеть не один, а несколько похожих друг на друга
архипелагов с разными названиями. Как ни странно, это забавное недоразумение
(напоминающее случай с Джомолунгмой, которую принимали за две разных вершины) до
сих пор нельзя считать вполне проясненным; примечательная деталь в причудливой
истории островов. Смешению рас и совмещению разных эпох страна обязана своей
уникальной культурой, из которой я - в меру моей компетенции - хочу выделить
словесность; необычайная трудность языка (я говорю об общенациональном
литературном языке, который в свою очередь является продуктом конвергенции и
противоборства весьма разнородных диалектов) не менее чем географическая
отдаленность, ураганы и другие природные препятствия, затрудняющие регулярное
сообщение с островами, способствовали тому, что лишь очень узкий круг
специалистов имел возможность приникнуть к родникам этой культуры. Да,
собственно, о каком круге идет речь? Два-три филолога в Европе, один бывший
профессор университета в городке Миддлтаун в Коннектикуте и один новозеландский
студент, энтузиаст-самоучка, недавно приславший мне письмо на оэ, - само собой,
со множеством ошибок, - вот и весь наличный состав знатоков. Мне неизвестно ни
одной кафедры, ни одного научного журнала по данной специальности. При том, что
литература языка оэ, по моему мнению, могла бы занять место в ряду ведущих
литератур мира. Очевидны по меньшей мере две причины такого положения вещей. Вопервых,
природа самого языка. Мало сказать, что он труден для усвоения. Язык оэ
лишь условно может быть причислен к западноокеанической семье. На самом деле он
не укладывается ни в одну из принятых классификаций и ставит в тупик даже очень
искушенного лингвиста, вынуждая его отказаться от многих привычных категорий.
Учение о словообразовании, система частей речи, синтаксис, фразеология - все,
что мы сознательно или бессознательно применяем при изучении иностранных
языков,что кажется нам таким же естественным и необходимым, как функционирование
нашего организма, - оказывается бесполезным, когда имеешь дело с языком
островов. По преданию, аборигенов обучила языку райская птица Оэ. Некоторые
особенности языка оэ заставляют вспомнить эту легенду. Достаточно сказать, что в
нем отсутствует различение слов и предложений (черта, отдаленно напоминающая
языки аборигенов Мексики), иначе говоря, самое понятие слова становится
проблематичным. Морфологии в обычном смысле этого термина не существует, а
семантика в решающей мере зависит от произношения. Главной чертой фонетики оэ
является то, что в зачаточной форме присуще некоторым дальневосточным языкам, -
музыкальное ударение. Как известно, оно основано на различении слогов не по силе
звучания, а по высоте тона на музыкальной шкале. Поэтому разговорная речь
неотличима от пения, а так как мелодия определяет семантику (от высоты тона
зависит смысл того, что произносят или, вернее, поют), то это привело к тому,
что словесная и музыкальная культура оэ образовала единое целое. Среди живых
носителей языка оэ невозможно встретить человека, не обладающего абсолютным
слухом, ибо в противном случае он просто не мог бы объясняться с
соотечественниками. Представителю этой культуры кажется странным, что
стихотворение может быть переложено на музыку и притом разными композиторами:
для него это означало бы радикальное изменение смысла стихов. Разные музыкальные
версии были бы просто разными текстами. Литературные тексты изначально
представляют собой вокальные партитуры. Ясно, что для того, чтобы понимать такой
текст, требуется чрезвычайно изощренная музыкальная память. Встает вопрос о
письме, и тут иностранца подстерегает еще одна ловушка. Буквенное письмо и самый
короткий в мире алфавит (короче итальянского), казалось бы, должны ободрить
новичка, ожидающего встречи с какой-нибудь непостижимой иероглифической
письменностью. Ан нет. Музыкально-вербальная семантика языка оэ обходится
минимальным набором знаков, задача которых не столько зафиксировать звучащую
речь, сколько расставить ориентиры: все остальное, опускаемое на письме, нужно
запоминать!Таковы в двух словах трудности языка. Другая причина, затрудняющая
знакомство с литературой оэ в оригинале, состоит в необычном ее характере. Чтобы
не утомлять читателя подробностями, скажу коротко, что ее отличительная черта -
универсализм. Мы в России до некоторой степени знакомы с подобной традицией,
ведь и у нас художественная словесность долгое время притязала на
воспитательную, просветительную, религиозную, политическую - словом,
внехудожественную роль. Однако это не идет ни в какое сравнение с литературой
языка и народа оэ, которая представляет собой не только слияние музыки и слова,
о чем говорилось выше, но и синтез всех областей духовной культуры. Даже рядовой
роман на языке оэ может оказаться в одно и то же время повествованием о
вымышленных героях, травестией мифа, литературоведческим исследованием,
богословским трактатом и эссе, в котором все наличное содержание подвергается
скептическому пересмотру. Заметим, что разложить такую прозу на ее компоненты
невозможно: нельзя отграничить свободный полет фантазии от трезвого анализа,
мифологию от дискурса. Язык и стиль художественной прозы релятивирован
метаязыком науки, которая, в свою очередь, служит материалом для искусства и
оборачивается художественной игрой. Таков удивительный парадокс этой литературы:
на вершине своего развития, разочарованная в самой себе, она возвращается к
первозданной нерасчлененности. Долголетнее сотрудничество переводчика с
издательством завершается выходом в свет лучших образцов литературы оэ в десяти
томах. Перед вами первый том. Биографические сведения об авторах и
характеристику отдельных произведений читатель найдет в комментариях. Позволю
себе прибавить к ним несколько замечаний о моей работе. Уже из сказанного видно,
с какими неимоверными трудностями сталкивается литературный переводчик с языка
оэ. Отечественная школа перевода знает два направления: так называемый буквализм
и направление, которое именует себя творческим. Очевидно, что идеал перевода,
максимально близкого к оригиналу, в нашем случае достижим еще меньше, чем в
любом другом. Остается уточнить пределы второго метода. Но где найти критерий
необходимого и дозволенного, как провести границу между переложением и
подражанием, подражанием и свободной вариацией на заданную тему? Уважение к
оригиналу есть альфа и омега художественного перевода, но опыт раздумий над
текстами оэ внушает нечто большее - почти религиозный пиетет перед их
неуловимостью, изумление перед тайной этого языка, который с равным правом можно
считать и дословесным, и послесловесным и который следовало бы назвать
праязыком, если бы одновременно, не утратив свое архаическое великолепие, он не
достиг столь высокого совершенства. Сравнение с Эверестом не зря сорвалось у
меня с языка: литература оэ высится перед нами, слово горная крутизна с
невидимой вершиной, исчезнувшей в облаках. Кто в состоянии рассказать,
спустившись с этих высот, что он там видел и слышал? Так Моисей, сойдя с Синая,
предъявил скрижали, но никто не знает, на каком языке говорил с ним Бог. Итак,
мне не оставалось ничего другого, как отказаться и от буквального перевода, и от
подражания. В меру моих сил я выбрал другой путь. Переводчик с обычных языков
имеет дело с готовым текстом. Он встречает автора, так сказать, на финише
беговой дорожки. Я же, насколько мне позволяет мое скромное дарование,
возвращаюсь к истокам, пытаюсь восстановить самый процесс творчества. Как и
всякий переводчик, я постарался поставить себя на место автора, но не того, кто
с чувством заслуженной гордости, усталый и удовлетворенный, вручает читателю
законченный труд, и не того, кто правит, и перечеркивает, и дополняет рукопись.
Еще до того, как он стал автором, я встретился с ним. Усилием воли я переселился
в душу творца в ту минуту, когда она почувствовала себя беременной новым, еще
бессловесным замыслом. Вместе с художником, которого я никогда не видел, но
который слился со мною и сделался мною самим, я пережил его самооплодотворение и
его материнство - вплоть до родовых мук, до блаженного часа, когда дитя явилось
на свет. И тогда я понял, что великий оригинал остался в своем довременном,
дословесном пространстве и никакого другого воссоздателя, кроме меня, не было и
нет. Ибо всякое искусство есть воплощение невидимого, и всякая литература -
перевод с непереводимого. Мне незачем добавлять, что язык, о котором я попытался
рассказать в этом кратком предисловии, есть скорее догадка о языке, ибо, строго
говоря, языка оэ не существует.
ОКНО, ДИВАН, КНИЖНАЯ ПОЛКА
Трудно поверить, что неловкое движение, минутная потеря равновесия могут
обернуться такой неприятностью, но еще труднее поверить в то, что тебе так много
лет. Ведь еще живо в памяти время, когда сорокалетние старики внушали ему
жалость. Что им еще оставалось, как не ждать смерти, а у него в запасе была
целая жизнь. И вот он просыпается, потрясенный чудовищной мыслью: жить осталось
в лучшем случае пять-восемь лет. Десять - уже неправдоподобный срок. В таком-то
году будет то-то. А его уже не будет. Что такое десятилетие? Что было десять лет
назад, что произошло в прошлом году, в прошлом месяце? И ему кажется, что месяц
тянулся долго, каждый день тянется бесконечно, зато десять лет тому назад -
словно позавчера. Чувство времени превратилось в слух. Человек с белой ногой,
торчащей из-под пледа, слышит, как поскрипывают на снегу валенки, как палка
ощупывает опасную дорогу, - это скрипят секунды, тащится дряхлое время. Ему
чудится слабое цоканье подков, скрипят колеса, за окном медленно проплывает
черный дом на колесах, и на козлах сидит швейцар. Снег покрыл его белой шалью. В
комнате могильная тишина. С неожиданным хладнокровием, удивительным для него
самого, человек в гипсе думает о том, что невероятное приблизилось: в самом
деле, пора в путь. Всем нам кажется, что виноваты не мы, а стечение
обстоятельств, погода, приметы, планеты; незачем было выходить из дому, если бы
не вылез, то и не поскользнулся бы на обледенелой ступеньке. Но на самом деле
это судьба, и ей нужен только повод. Как начальству, которое решило от тебя
отделаться и ждет удобной минуты. Судьба караулит за углом. Она предстает перед
тобой под маской дурацкой случайности и никогда не показывает своего лица, ибо
нет у нее лица; сбросит маску - под ней другая. Может быть, спросил он, это
патологический перелом? Может, у него опухоль? Он знал одного такого, еще не
старого: танцевал на вечере с девушкой, вдруг нога подвернулась, бац - перелом.
Оказалась саркома. "Перестаньте, - сказал хирург. - Через шесть недель будете
сами отплясывать". Кого еще там черт несет?... Звонят. Человек с гипсовой ногой
глядит на часы. Жена придет в семь. Звонят. Он следит за пульсом секундомера,
ему хочется уловить движение минутной стрелки. Невозможно; все равно что поймать
момент, когда бодрствование сменяется сном. Все равно что уловить мгновение
смерти. Стрелка передвинулась, а как - он и не заметил. Кто-то взошел на
ступеньки, кто-то топчется у парадной двери, может быть, стряхивает снег.
Крадется по коридору. Пустяки, говорит он себе, нет там никого. Шесть недель...
надо еще дожить! Будущее, думает он, всегда длиннее прошлого, но когда оно
настает, то оказывается, что оно было короче воробьиного носа; что такое шесть
недель - полтора месяца; мы всю жизнь пожираем будущее, набиваем утробу памяти и
не можем насытиться. Снег идет за окном, а теперь и в комнате. Может ли так
быть? Снежинки падают на плед, на книгу, которую он держит на груди, заложив
палец между страницами. Кто-то взобрался снаружи, это и был человек, стоявший на
крыльце. Дотянуться до костылей, встать и закрыть балкон. Вместо этого он
натягивает на себя плед. Ему приходит в голову, что гипс может размокнуть от
снега! Должно быть, гость не хотел тревожить его звонком в дверь и перелез с
крыльца на балкон. Он раздумывает над тем, как это может быть: он лежит в
комнате, но в то же время комната - это он сам, и густой беззвучный снег падает
хлопьями у него в мозгу. Меркнет день, человек в гипсовом панцире покоится
посреди сугробов: с бескровными губами, с заиндевелыми ресницами. Где-то в полях
замело все дороги, замело окно, на полу, вокруг ножек стола - всюду снег. Он
подносит к глазам часы и видит, что прошло всего две или три минуты. Протянув
руку с дивана, нащупывает упавшую книгу. Все кончилось, снегопад прекратился. В
передней звонок, настойчивый, видимо, звонят уже несколько раз. Кого-то черт
несет. Дотянуться до костылей. "Кто там?"Она не слышит, думает, что он спит, и
роется в сумочке. В гипсовую ногу вмонтирована скоба, наподобие стремени, чтобы
можно было понемногу ступать, это даже рекомендуется - давать нагрузку на ногу,
но он боится, что кость опять сломается. Он прыгает на костылях, выясняется, что
она отперла дверь своим ключом, почему же она не входит?Человек вглядывается в
полутьму, там стоит низкорослая нищенка с ребенком: это еще что за новость? Он
видит, как блестят ее глаза, шевелятся губы, как ребенок сучит ножками, требуя,
чтобы его спустили на пол. Юркнув мимо костылей, прошмыгнув чуть ли не между
ногами, малыш вбежал в комнату. Схватил книжку, вскарабкался на диван, раскрыл
книгу. "Разве он умеет читать?""Конечно, ведь он твой сын". "Этого не может
быть", - возразил он. Наступило молчание, оба смотрели то на мальчика, то друг
на друга"Ты бредишь", - сказал он. Она презрительно усмехнулась. Малыш отшвырнул
книжку. Теперь он катался по полу на коньках. "Шустрый ребенок", - сказал
человек в гипсе. Мальчик носился по комнате, подобрав лохмотья: раз, раз -
налетел на что-то и шлепнулся. Они услышали его плач. Этого не может быть по
разным причинам, подумал он и продолжал вслух:"Во-первых, прошло столько лет,
ребенок должен был вырасти. Не перебивай меня. А во-вторых...- он пожал плечами. -
Откуда ты взяла, что он мой?""Ты когда-то меня любил, - сказала она. - Ты
написал мне письмо". "Не забывай, что ты была старше меня", - сказал он. "Ну и
что?" Она вытянула из-за пазухи письмо, измятую бумагу, от которой пахло теплом
и потом, пахло ее грудями, и он узнал свой почерк. "Да, но что же это
доказывает?" - спросил он"Ты меня любил. Я-то знаю, что любил, не спал ночами,
ходил вокруг моего дома, стоял под деревом, шел дождь. Неужели не помнишь?""Не
дождь, а снег. Мало ли что! - буркнул он. - Это ни о чем не говорит!""По-твоему,
любовь не имеет значения?""Ты все равно не обращала на меня никакого внимания.
Однажды я три часа прождал тебя, а ты прошла мимо и сделала вид, что меня не
заметила. Ты меня избегала". "Это потому, что я была несвободна. У меня был
другой. Я не виновата, что он был". "Ну конечно, - сказал он брезгливо, - а ято,
идиот, считал тебя невинной девочкой". "Ты бы мог догадаться. Мог заметить,
что ты у меня не первый". "У нас ничего не было!""Нет, было. Если я говорю,
значит, я знаю. Просто ты был не первый. Он был завучем в нашей школе. Вместе с
отцом работали, только папа не вернулся, а он вернулся, без ноги, ходил на
протезе, вот как ты сейчас... Вызвал меня как-то раз в свой кабинет, мялся, мялся,
потом сказал, что хочет мне заменить отца". "Ну и что?" - подумал человек на
костылях. "Да ничего. Запер дверь на ключ, сел со мной рядом на диван". "С
протезом?""Протез отстегнул". "Ах ты, дрянь, отвяжись, дрянь! Что тебе от меня
нужно?""Как это что? Он еще спрашивает! А кто алименты будет платить? Все вы
сволочи, вам бы только удовольствие получить. Кобели проклятые". "Слушай, -
проговорил он, дрожа от ненависти, - еще одно слово - и...""А чего мне бояться?
Мне жить негде! - закричала она. - С ребенком! По вокзалам таскаюсь! По
ночлежкам... Это твой ребенок. Твой, не отпирайся". "Не знаю я ничего и не хочу
знать, и убирайтесь немедленно, чтоб вашего духу здесь не было! Ишь, моду взяли!
По квартирам шастать. Бог подаст!"В гневе он хлопнул дверью и, лежа под пледом,
долго не мог успокоиться. Поднял книжку с пола; снова звонок. Да пусть она там
хоть разорвется! Что это вообще такое? Ни доказательств, ни документов. Письмо...
Кто ж не пишет любовные письма девчонкам! Надо еще проверить, думает он,
действительно ли это его письмо. Поразительно, что от прошлого, от всей прелести
остался один только голос, волшебный грудной голос, даже когда она стала
ругаться. Если бы не свет из комнаты, зимний свет, он не заметил бы перемены.
Как она разыскала его? Нет, ты подумай: снова звонит; дрянь, шлюха,
авантюристка. Пришла его шантажировать. Он тащится в коридор. "А я уж было
решил, что вас нет дома". "Доктор?...- сказал человек на костылях. - Каки
...Закладка в соц.сетях
