Жанр: Драма
Калугадва
...и
беззвучным? Раскачивался почти беззвучным, закрывал глаза почти беззвучным,
вторил дрожанием полой трубы шахты лифта почти беззвучным. У него начала
расти борода из снега. Борода из волос... тоже начала расти. Женя
почувствовал дурноту.
Отец сел на скамью, закурил, стал рассказывать. Вот что Женя услышал тогда:
- В райцентре мотовоз обычно стоял три минуты. Подходил неспешно, газовал,
свистел, громыхал тамбурами и агрегатами сцепки, сообщал: "Филиал -
Кирпичный завод - Лесопункт Айга - Тихонова пустынь - Калугаодин -
Калугадва" - все это, стало быть, пройдено.
На платформу, прибранную плешивыми кустами, еще на ходу выпрыгивали
пильщики, водители лесовозов, мотористы, охрана. Выбрасывали деревянные
обшитые железом ящики с почтой. А за поручни уже тяжело цеплялись другие,
волоча перетянутые ремнями мешки. Тут же нищие просили, скользя по коварному
перронову льду (костыли, палки, клюки-крюки), кто быстрей получит воздушный
поцелуй или кто верней распорядится собранной мелочью. Некоторые из этих
нищих, разумеется, падали, истошно вопили, скорее всего по причине
бессильной злобы.
Отец улыбнулся.
- Я успел тогда вскочить на подножку в самую последнюю минуту и закричал: "А
ну, мужики, потеснись! Ехать-то всем надо!" В глубине тамбура послышались
голоса: "Ну, ехай, ехай, солдатик!" и еще "О, сильные люди лезут!".
Мотовоз загудел утробно гудком, и мы тронулись.
Я оглянулся - "Калугадва" медленно поплыла назад...
Женя вообразил себе эту мерзкую картину отбытия-исхода: картину опоздавших
на поезд, смеющихся, отупело-безразличных, пьяных, неизвестно откуда
взявшихся бритых дебилов и нищих.
- Ну, поехали, слава Богу.- Отец встал со скамейки, прошелся вдоль могильной
ограды, вернулся.- К Кирпичному заводу стало немного посвободней, и мне
удалось пробраться в вагон. Тут было нестерпимо душно, а еще нарядчики с
дальних лесоучастков - от станции два часа на вездеходе - столпились у
совершенно распаявшейся печки-перекалки и курили. Пахло дымом и табаком.
Окна запотели. Я подумал тогда, как все глупо, безнадежно и бессмысленно...
Понимаешь меня?
Женя кивнул головой.
-...ведь, понимаешь, я хорошо знал, что никакого болота и даже самой
незначительной, мало-мальски ощутимой сыростью топи здесь не было. Просто
старые вырубки слишком медленно зарастали редкой голутвой и кустарником. А я
все ждал, все надеялся, что наступит тот момент, когда шпалы, а за ними и
рельсы, и наш вагон врежутся в мутную, густую киселем водорослей воду... и
все, расталкивая друг друга, бросятся к аварийному люку в потолке, будут
просить подсадить, больно ударяя по каше лиц каблуками коротеньких резиновых
ботиков или кирзовых сапог.
Женя закрыл глаза.
- Тебе плохо? - Отец подошел к нему, наклонился.
- Не-е, нормально, просто тошнит.
- После Мастерских, где когда-то работал мой отец, твой дед, кстати сказать,
Дмитрий Павлович, вагон опустел совершенно, и до леспромхоза мотовоз ехал
почти пустой...
- У тебя был отец? - Женя открыл глаза.
- А как ты думал, обязательно... Ну вот, тогда я и сел на скамью в вагоне -
такую, знаешь, плоскую, обитую дерматином или фанерой, сейчас не помню,
дурного, резкого цвета. Сел рядом с Лидой. Рядом с твоей матерью.
- Да, да.- Женя улыбнулся.
- На ней было старообрядское пальто с вытертым мерлушковым воротником.
Лида.
Она мне напоминала мою мать, такую же слабую, раздраженную, вечно уставшую,
что надорвалась-таки после войны, когда работала на погрузке леса, ведь
тогда мужчин совсем не было и женщинам приходилось ворочать огромные
сосновые стволы, подтаскивать к подводам, обвязав мерзлым корабельным
канатом-тягой.
Мы молчали, смотрели в окно, за которым двигался назад рваный лес, какие-то
заброшенные бараки, вагоны на путях и на земле, в них жили люди, вереницы
грузовиков и трелевочных машин на переездах. Потом я спросил у Лиды...
- Что ты спросил,- Женя выдернул свою руку из руки отца и отвернулся,- ну,
что ты спросил?
- Я спросил, где она работает, и она, то есть твоя мать, ответила, что
работает в конторе леспромхоза, сидит в бытовке, которая не отапливается на
зиму. Сначала она говорила как-то нехотя или делала вид, смешно путаясь в
блеклой косынке, вырезанной из полосатого пледа с кистями и витыми
колбасками - вязаными-перевязаными, колючими и безобразными, знаешь такие?
- Знаю, знаю...
- Поправляла волосы, но потом осмелела и даже показала неведомые списки и
счета, сокрытые до времени в ее папке. Как ты себя чувствуешь?
- Нормально.- Женя улыбнулся.- Даже хорошо.
Ну, конечно, старообрядское пальто, ну, конечно! И принадлежало оно сначала
Фамари Никитичне, его бабке, сухой, мрачной насельнице двухэтажного
бревенчатого барака для бывших спецпереселенцев или их охраны, или черт
знает кого еще!
- Вот... а потом она сказала: "Меня Лидой зовут, а вас как зовут?" "А меня
зовут..." - и я сказал свое имя. Женя, ты помнишь, как меня зовут, как зовут
твоего отца?
- Пойдем домой.
- Конечно, конечно.- Отец засуетился, принялся отряхивать снег с рукавов,
шапки.- Уже поздно.
Теперь Женечке даже начинала и нравиться эта игра.
"Как звали моего отца? Владимиром? Александром? Иоанном? Иовом? Сергеем?
Максимом? Валерием-Уалерием? Завулоном? Андреем или Иаковом? Нет, нет и
нет!" Столь необычно он продолжал описывать происходящее, уподобляясь ветру,
дыму, рваному подряснику, свитку.
Закрывал глаза. Подходил к окну с видом во двор. Ласкал сам себя, забравшись
в рукав. Столь необычно все это, столь необычно. Придумывал чахлую мерцающую
службу, жидкий ладан, слабые, почти немощные голоса, красный дребезжащий
огонь свечей. Вспомнил, как поцеловал руку отцу Мелхиседеку.
- Лида тогда впервые привела меня на окраину поселка, в храм, который больше
напоминал катакомбы, сырой подвал с бетонным полом, где еще год назад могли
бы стоять циркулярные пилы и электрические ступы для мела, извести и гравия.
Здесь на стенах, укрытых домашними полотенцами, изукрашенных припасенными
образками, сохранилась бело-красно-зеленая пелена и лица были разбиты
уступчатыми ямами в штукатурке...
Женя увидел: только ладони лодочкой и ризы колоколом в одной плоскости. Все
повернуты, все смотрят, вносят огромный восьмиконечный крест.
По углам - печи, черные пробки дымоходов, топки забиты красным кирпичом и
опилками. А зимой снег ложится здесь на подоконники и остатки
растрескавшихся рам, образуя целые седловины и холмики. Ведь Лида впервые
привела его в церковь, что располагалась на окраине поселка, где вполне
можно было задохнуться от ладана, от гула чавкающих губ, шагов нескончаемым
круговоротом и окна были непрозрачны. Отец Павлов обращался ко всем.
"На полях иконы обозримы клейма-жития - Рождество, Крещение, обращение к
горнему (например, дикие звери приносят пищу), кормление хлебами и насыщение
хлебами, подвиги веры, мученическая кончина, страсти и чудеса у гроба.
Замкнутый цикл - идея круга. А также ряды-чины - идея последовательности,
последовательного предшествования. Святоотеческий, пророческий - "сбылось
реченное через пророка...", деисус, местный, Святые Врата, Евхаристия и,
наконец, страшный пожар, неистовство огня - тябла выгибаются и с грохотом
валятся на пол, проламывая его. Жар раздирает доски, и они раскалываются,
уходя в темноту..."
Отец Мелхиседек выключает свет, и сразу наступает зимний вечер.
Отец усмехнулся:
- Сам-то я давно в церкви бывал, кажется, еще в детстве, у себя в городе.
Все забыл или даже не знал толком. Понимаешь, совершенно как чужой, как в
гостях, в которые не приглашали. Одним словом, заглянул по случаю.
Женя кивнул в ответ.
- ...на скамьях стояли забытые чашки с хлебной мякотью. Свечи вдруг начинали
громко хрустеть в наступившей тишине, дымить, валиться и набрасываться друг
на друга. Потом открыли потайные двери и вынесли пластмассовые ведра и
корзины. Оранжевый воск капал, мутнел и застывал молниеносно. Пластмассовые
ведра и корзины наполняли пакетами, мусором, бумагой, в которую заворачивали
рыбу. Пластмассовые ведра и корзины ставили у стен, ставили их, таких
пузатых, а они, как назло, падали и катались по бетонному полу, нарушая
благоговейную тишину храма. Потом... что было потом? ...А-а, да, потом
протирали стекла и становились видны огни и снег на улице. Пластмассовые
ведра и корзины падают и катаются, катаются, рассыпая мусор по полу, и его
вновь терпеливо собирают. Пахнет рыбой, что поджаривали на огне.
- Как это на огне? - Женя почесал нос.- Чео-то чешется...
- Очень просто - сначала поджаривают на огне на решетках или подвешивают за
ребро над углями, чтобы запеклось, а потом колесуют, чтобы проветрилось...
- Как это?
- Вот лето наступит, поедем на рыбалку, тогда и покажу.- Отец улыбнулся.
Женя опять увидел перед собой: только ладони лодочкой в одной плоскости и
ризы колоколом в одной плоскости, еще ступени, копья, черепа. "Все это
напоминает Голгофу, Секирную гору",- сообщает отец Мелхиседек. Боже мой!
Боже мой! Отец Мелхиседек уходит, поклонившись.
- Потом мы с Лидой вышли на улицу. Она рассказала мне, что довольно редко
заходила сюда, в храм, не знала толком ни праздников, кроме Рождества и
Пасхи, ни служб, ни постов, ни молитв, ни чинопоследования, хотя ее мать,
Фамарь Никитична, тут помогала церковному старосте, и все ее знали, и даже
сам батюшка ее несколько побаивался за громкий стальной голос, была ли она
права или неправа... какая разница?
Потом мы пошли с твоей мамой гулять. В пути следовало бы свернуть в
переулок, чтобы сократить долгую, только что схваченную морозом дорогу по
неосвещенной улице, но Лида повела меня на карусели - какие карусели зимой!
- Я знаю,- подхватил Женя,- мы там с мамой потом часто бывали. Я не люблю
карусели, меня на них укачивает и начинает тошнить.- Женя подошел к могиле.
Теперь могила Лиды была чиста. Чиста от снега и черна от ночи бесформенной
кучей дерна. Женя расчистил ее полностью, встал, вынул из карманов
припасенное угощение - ломкий песок прошлогоднего печенья к новогодней елке,
укутанной ватой, цветной бумагой,- к новогодней елке, ко дню ангела, к
утренней службе, к службе вечерней, к маленьким, к крохотным таким
вспотевшим ладоням лодочкой, совершившим свое слепое, но верное путешествие
во влажной темноте карманов куртки, перешитой из ветхой бабушкиной
кацавейки. К ладоням пристал белый порошок, рассыпанный повсюду.
Это был не снег, потому как не таял.
Женя вспомнил, что забыл выбросить целлофановый пакет, и теперь он
разорвался. Значит, отрава перемешалась с крошками печенья, которым он
только что угощал маму...
- Ты что? - Отец наклонился к Жене.- Замерз? Ну, пойдем домой, уже поздно,
нам бабушка чаю согреет.
Но ведь она мертвая и, стало быть, не так страшно, что покушала это
угощение. Она уже умерла. А бабушка говорила, что у Бога все живы...
- Я не виноват, я совсем, совсем забыл...
- Что ты забыл? - проговорил отец пустым, бесцветным голосом.- Сынок, пойдем
скорее домой, пойдем, прошу тебя.
- Нет! - Женя отскочил к покосившейся, почти целиком погребенной под снегом
ограде.- Нет! Не пойду с тобой! В глушь, в дремучую темь - там лешие, упыри,
бесы и покойники!
- Что ты говоришь такое?!
- Я здесь останусь, рядом с мамой!
"Круг могилки я хожу, хожу, круг я келейки хожу, хожу, круг я новенькия,
круг да сосновенькия, все я старицу бужу: "Уж ты, старица, встань, ты,
спасена душа, встань, уж к заутрене звонят. Люди сходятся, Богу молятся, все
спасаются!" Все я матушку бужу, все я матушку бужу: "Уж ты, матушка, встань,
ты, спасена душа, встань!"
- Ты поди прочь, пономарь! Ты поди прочь, молодой. Уж я, право, не могу, вот
те Бог, не могу: ручки-ножки болят, все суставчики мозжат.
Круг могилки я хожу, хожу, круг я келейки хожу, хожу, круг я новенькия, круг
да сосновенькия, все я старицу бужу: "Уж ты, старица, встань, ты, спасена
душа, встань, как у наших у ворот собирается народ все со скрипочками, с
балалаечками. Все я матушку бужу, все я матушку бужу.
- Ты постой-ка, пономарь! Подожди-ка, молодой! Уж и стать было мне,
поплясать было мне, хоровод поводить с девушками, да лежу я в гробу - "круг
я новенькия, круг да сосновенькия" - с медными пятаками на глазах".
Под вечер Женя заболел...
4. Женя
Под вечер Женя заболел.
Начался жар, поднялась температура, мокрые, расползшиеся валенки,
оставленные в коридоре, повторяли форму влажных мучнистых ног, луж,
хлюпающих шагов.
Дед старался не топать, прохаживаясь в темноте, лишь изредка озаряемый
сполохами красного света из открытой топки печи. Часы с шипением стершихся
шестерен и вытянутых вслед за цепями пружин пробили половину десятого.
Отмерили границу тишины.
С кухни потянуло запахом настоя, приготовлением которого занялась Фамарь
Никитична. Она специально для того пошла на неотапливаемую веранду и долго
выбирала среди развешанных веников по окнам, среди трав и кореньев.
Сквозь цветной полусон Женя слышал голоса, шелест твердых, накрахмаленных
углов подушки, шелест спиц, треск вздувшихся обоев, шум ветра и подвластных
ему ветвей, шаги где-то очень далеко, шепот сухих губ, советовавших, как
способней следует полоскать воспаленное горло. Женя почувствовал
отвратительную горечь толченного в ложке анальгина, очень боялся
пошевелиться, чтобы не растревожить такое слабое, постоянно сменяющееся
ознобом, мерцающее тепло здесь, в огромных мокрых простынях. Ведь бабушка
уложила Женечку к себе в кровать, накрыв стеганым одеялом.
Лежал, лежал да и свалил сам себя в кучу...
Под утро он уснул, однако вскоре проснулся: комната была освещена
зеленоватым дымом перламутрового, давно заброшенного и заросшего водоема.
Комната была пуста, комната была, и он - Женя - был. "А если я умру, как
мама, то меня не будет... Все станут меня искать, звать, кричать: Женя,
Женя, где ты? А меня уже давно не будет, и они пребудут в неведении и
слепоте".
Посреди комнаты стоял стол, чуть шевелились благодаря горячему печному духу
прелые занавески, газовые занавески, и страшила, страшила стена своим зимним
рельефом побелки, отколотой штукатуркой и пролежнями замаскированных
кирпичей, схваченных глиной, вьюшек ли. Речь, разумеется, идет о печной
стене...
Под столом прятался грузовичок, доверху набитый игрушками, пусть даже
новогодними, покрывшимися пылью. Окаменели за отсутствием - "гордо реет" -
мятые первомайские флажки, услужливо снабженные подтеками казеинового клея.
Когда-то Женя приклеивал их к уступам мебели, воображая себе парад на
Красной площади, что транслировали по радио,- фанерный ящик, обтянутый
колючим суровьем, светящийся ограненным стеклом и керамическими клавишами
настройки,- радиоточка.
По столу ползали муравьи, но медная платформа для кускового сахара -
фарфоровые балерины, тряпичные клоуны, лысые мраморные пасхи Фаберже и
бумажные гномы, - круглая, подобная карусели, в центре стола, круглого,
вздрагивала и начинала вращение.
Все быстрее и быстрее...
Женя вдруг становился невольным свидетелем этой нечаянной игры, нечаянной
радости, и диспетчер по каруселям Афанасьевич пускал Лиду покататься
бесплатно. Хотя Фамарь Никитична и давала ей двадцать копеек медными
пятаками на завтрак, на мороженое, ... на глаза.
Да, на глаза, на глаза!
Диспетчер по каруселям в парке, где играла музыка, пускал покататься
бесплатно. И они катались бесплатно вместе с кусковым сахаром, хозяйственным
мылом, тряпичными клоунами и грудастыми физкультурницами.
Здесь все казалось реально и предельно знакомо, хотелось только иного света.
И он становился иным - голубоватым утром, свежим, морозным, с наледью у
водоразборной колонки и лаем собак, переживших эту ночь.
Женя пошевелился. Пижама высохла, затвердела, прилепившись к телу, и было
столь приятно изуверски медленно отрывать ее от этого тела,
распространявшего запах масел, зверобоя, загипсовавшейся марли и водки,
которыми его (Женечку) натирали давеча.
Женя, кажется, был в беспамятстве и ничего не помнил из этого.
...вот они вернулись с отцом с кладбища, тогда мокрый, тяжелый снег сменился
дождем, вот молча сели за стол и стали ждать ужина. Потом Женя почувствовал
головную боль - сначала не сильную, но медленную, вязкую, напоминавшую
мерный, однообразный звук внутри лба и бровей, будто там кто-то ползал на
чердаке, заглядывая в слуховые окна, затыкая вытяжные короба из глубин низа
пробками - тряпьем и мятой бумагой. Женя попытался встать, ноги не
слушались, боль молниеносно усилилась, взорвалась, растекшись по рукам,
губам, одежде. Женя вскрикнул. Отец обернулся. Он начал что-то говорить
громко, даже, вероятно, кричать, а на лице у него была надета маска из
плотной бумаги, которую он, судя по безуспешным попыткам, никак не мог
снять.
Женя услышал совершенно чужой хриплый голос бабки: "...вот, пожалуйста,
померили температуру - тридцать девять и пять! Додумался в такую погоду
ребенка на кладбище таскать, ирод!"
Фамарь Никитична помогала Жене раздеваться, кричала деду: "Давай ставь
чайник, чео-о уставился!"
Отца в тот вечер она к Женечке не пустила, и он остался сидеть в коридоре у
открытой печной топки, сушил промокшее пальто и Женины валенки. Они
курились.
Стало жарко.
Женя вспоминал лето, когда он рвал подорожники и обклеивал ими голые ноги и
руки, рвал и цветы, восхищался их свежестью, терпким тошнотворным запахом,
густым голубоватым духом сумрачных водорослей.
Женя помнил, как сюда, в тень кустов, мама всегда прятала банку с водой,
забеленной молоком, и банка остывала здесь.
Лида укрепляла сорванные цветы на тарантасе, стоявшем во дворе. Лошади
вздрагивали, становились добычей оводов, навозной духоты, прели, мечтали о
пронзительном ветре.
Тарантас, который теперь более походил на большую корзину цветов, после
полудня уезжал на дальние лесоучастки. По его сиденьям, фартукам и блестящим
подлокотникам ползали жуки. Лесник готовил зеленые военные термосы с их
курящимися внутренностями - с чаем ли, щами, кашей. Проверял ружье.
Кучер-цыган смотрел на маму: она выходила на солнце, на солнечную сторону, и
ветер слегка шевелил ее волосы.
Жила-была себе в этой местности, посреди старого парка с единственной
аллеей, на берегу заболоченного дурно пахнущего пруда, вернее сказать,
карьера (глинодобытчики постарались!), в комнате из парусины и веников
зверобоя. Выходила на веранду, вдыхала этот самый зверобой, эти самые
языческие благовония-услады, здесь еще пахло сырым луком, а на кухне всегда
говорило радио.
Летом Женя любил ходить на Филиал один. Филиалом назывались окрестности
поселка, где располагались кирпичный завод, лесобиржа и интернат. В это
время интернатовских увозили на торфяные разработки за болото Чижкомох, и
поэтому интернат пустовал.
Площадка перед бревенчатым зданием школы зарастала травой, куча угля за
котельной покрывалась теплым дымящимся мхом, и можно было, вполне обезопасив
себя, избегая вопросов и погони по пятам, забраться на самый верхний звон
полуразрушенной колокольни. С высоты после узкой, темной лестницы - крутого,
крюкастого лаза, низкого, невыносимо низкого, скребущегося в голову потолка
Женя принимался за эту территорию мира, разлитого под летним солнцем.
Конечно, ослепляло с непривычки, хотя этой минуты следовало ожидать с
неотвязностью, борясь с волнением, не подавая вида в том, но все же, все же
эта минута наступала внезапно - болели глаза, ломило голову.
Женя видел лес до горизонта, поселок, мутную зелень карьера.
В продолжение тишины улицы пустовали, расчерченные песчаной пылью, поднятой
вероятным метанием камней или путешествием велосипеда. Деревянные мостовые
возлежали в тени деревьев. Единственным местом, где происходило хоть какое
мало-мальски различимое с вышины движение, была станция УЖД - узкоколейной
железной дороги: мотовоз дышал черной копотью солярки и двигался игрушечной
спичечной коробкой.
Потом Женя пробирался вдоль кирпичной монастырской ограды, и колокольня
оставалась за спиной на фоне синего июльского неба.
...наконец лесник уезжал на лесоучастки, и ворота закрывались.
Женя очнулся. Дед сидел рядом с его кроватью на стуле и дремал.
Было уже поздно, часов одиннадцать, когда в дверь постучали. Отец открыл. На
лестнице стоял Леха Золотарев. Он говорил быстро - "но Женя заболел",- он
постоянно оглядывался - "но Женя заболел",- он чесал нос - "но Женя
заболел",- он переминался с ноги на ногу - "но Женя, говорю, заболел".
Женя почувствовал, что этот разговор, свидетелем которого он стал, теряет
для него всякий смысл. Голоса сливались в какое-то однообразное гудение,
вой.
- ...а как же звали твою собаку?
- Мухтаром звали.
- Стеклом, говоришь, подавилась?
- Да, она, зараза такая, все по помойкам лазила, дрянь всякую жрала.
"Я не понимаю, что он говорит".- Женя попытался встать.
- А ты его не слушай, не слушай.- Прямо перед собой Женя увидел усатое лицо
Фамари Никитичны.
Оглянулся, деда уже нигде не было, а была только она... конечно, ведь Фамарь
Никитична родилась в этом старом двухэтажном деревянном бараке,
разгороженном печными трубами и фанерными ширмами, прожила здесь всю жизнь и
знала свое заветное, укромное место под лестницей, где неторопливо
располагалась с собственными опушенными холмами двойного подбородка,
снопообразным пепельным париком и растянутыми, в сравнении с древесными
грибами, мочками ушей. Естественно, чтобы никто не видел. Не дай Бог! Она
разматывала свой серебряный тюрбан, сыпала на пол потоки стекол, конфетти,
елочных украшений, снимала клипсы, закусив ими полысевший и потому скользкий
манжет старой плисовой шубки элизабеты шварцкопф... Нет! Она не вкушала
всего этого, у нее наличествовал гастрит, и ее частенько подташнивало.
Бабка всегда вспоминала зиму в той лишь связи, что в холодное время года на
веранде хранилась картошка в корзинах на фоне засыпанных снегом деревьев.
Веранда, на которую вела дверь, прорубленная в конце сумрачного коридора,
была пересвечена солнцем, дымившимся пылью и паутиной. Последние недели,
когда уже не могла выходить на улицу, Лида неподвижно сидела здесь,
завернувшись в одеяло. Было свежо. Прозрачно...
Потом Женя услышал, как хлопнула входная дверь. Некоторое время шаги
разносились на лестнице. Стукнула калитка. Золотарев ушел.
Теперь воцарилась тишина, и только из комнаты доносился сиплый голос Фамари,
она что-то пела Женечке, который заболел.
Колыбельную песенку пела:
Приходи к нам ночевать,
Нашу Лидочку качать!
Пела распевно, закрывала глаза, раскачивалась, казалась совершенно
беззвучной. Мертвой:
Уж ты, котенька-коток,
Я тебе, тому коту,
За работу заплачу:
Дам кувшин молока
Да кусок пирога...
5. Интернат
Столовая располагалась в бывшем братском корпусе монастыря. Первый этаж,
лишенный перегородок, был переоборудован в зал и кухню с прилавком-раздачей,
кафельными до половины стенами, электрическими плитами и жестяными
закопченными вытяжками. Второй же этаж был превращен в склад, там стояли
холодильники, а окна были снабжены решетками из арматуры.
Рассказывали, что года три назад интернатовские, воспользовавшись пожарной
лестницей и выбив стекла, залезли сюда в поисках спирта. Кто-то пустил
идиотский слух, что на нем работали холодильные установки, но, естественно,
ничего не найдя, они разгромили продуктовые шкафы и разбили часть
хранившейся здесь посуды. Тогда даже вызывали милицию на сине-зеленых с
расшатанными рессорами УАЗах-буханках. Зачинщиков вскоре нашли и отправили в
райцентр, после чего их больше никто не видел. Вся эта довольно неприятная
история закончилась тем, что окна второго этажа забрали металлическими
прутами, грубо и неумело сваренными между собой, а пожарную лестницу
приковали цепью к здоровенному пню, оставшемуся после расчистки
монастырского двора.
Стены столовки, прокрашенные синей масляной краской, сохраняли рельеф
заложенных ниш, арок и разобранных контрфорсов. Потолок тут был необычайно
низок и расходился к углам традиционными парусами, столь типичными для
старых построек. В тех местах, где было возможно наибольшее напряжение, во
время капитального ремонта воткнули бетонные сваи - ледяные колонны. Колонны
- вечно влажные своей цементной подвальной сыростью. Столпы... В шесть часов
утра зажигали свет на кухне и включали плиты прогреваться. Длинные острые
тени от ножек перевернутых стульев, что ставили во время ночной уборки на
столы, втыкались в окна и рукомойники - противорасположенные. Здесь, у
рукомойников, всегда была натоптана грязь, потому что интернатовские никогда
не выключали кранов за собой, как, впрочем, и редко мылись, приходя на
завтрак заспанными, а в большинстве своем и неопохмелившимися. Мутило,
конечно: запах хлорки, готовки, пара, горелых проводов.
Висел плакат "Соблюдай чистоту!". Висел себе и висел, пока его не сорвали со
стены и не положили в лужу перед рукомойниками этаким шатким спревающим
мостком.
Продукты из холодильников и шкафов всегда выдавали Серега или директор
интерната Борис Платонович - из отставников.
Дежурный с трудом протискивал короба со строго размеренными порциями в узкий
лаз, что вел на первый этаж. Спускался. Этот лаз остался еще с монастырских
времен и вел раньше в трапезную церкви Святых Отцов Семи Вселенских Соборов,
во время капитального ремонта уничтоженную. Тогда даже умудрились спрямить
алтарь, выступавший из стены полукругом, превратив его в отхожее место, где
водонапорные баки прятались высоко под потолком... прятались себе во влажной
темноте и струпьях отошедшей штукатурки. Их почти не было видно, и едва ли
вообще было возможным помышлять об их уединенном существовании, если бы не
среднего диаметра расцарапанные гвоздями трубы, вьющиеся вкруг яслей змеями,
и гул, вой желтоватого оттенка воды. Ржавой воды, вонючей воды, которую
изредка выпускали, как безумного зверя, чтобы неминуемо наблюдать ее
исчезновение в подтечных коричневых глубинах унитаза со стопами. Со стопами
на дне ... для получения удовольствия. Продукты два раза в неделю привозила
вахтовая машина, идущая в сторону промзоны, а оттуда на лесобиржу. Там тоже
работали столовки для кочегаров заводских печей и заготовителей.
Деревянные ящики с хлебом и консервами принимал сам Борис Платонович, все
записывал в амбарну
...Закладка в соц.сетях
