Жанр: Драма
Стена плача
Рафаил Гругман
Стена Плача (повести и рассказы)
Стена Плача
Где она? В этом маленьком дворике на Новосельской, с каштаном, разросшимся выше
двухэтажного флигеля, мраморном колодце, сверху забитом досками, и бельем,
висящим поперек двора?
К какой стене примкнуть? К той, где из открытого окна, распевая горло,
накатывается на весь двор: "А-а, а-а-а...", или к той, где кормит куклу семечками
четырехлетняя леди?
И к той, и к другой стене с интервалом в два дня подошел автобус, и с тяжелыми
баулами, торопливо раздаривая соседям оставшуюся утварь, наспех распивая
траурное шампанское, и от той, и от другой стены рухнул в автобус осколок
Великого Исхода.
Железная табличка в подъезде с указателем ранее проживавших в доме жильцов -
мемориальная доска. По живым.
Закрываю глаза.
- Посмотрите, что она мне сыплет на голову?! - неизвестно к кому вопрошает
визгливый женский голос. - О! - торгующая виноградом женщина отскакивает в
сторону, задирает голову и машет кулаком...
Подметавшее балкон "О" быстро прячется в комнате. Посланные вслед залпы летят в
воздух, бесследно растворяясь в плотных слоях атмосферы.
"О" не безлико. Оно появляется вскоре на балконе третьего этажа в виде
полногрудой женщины в сиреневом трико и белом, шитом на заказ лифе, с ведром
воды и ультиматумом:
- Я тебе вылью сейчас ведро на голову! Ты уберешься со своим виноградом или
нет?!
Оцинкованное ведро угрожающе накреняется, в то время как задравшая голову
продавщица беспомощно разводит руками, пытаясь объяснить, что ее поставили
торговать виноградом именно здесь.
- А у меня из-за твоего винограда пчелы на третьем этаже! Я вся хожу
искусанная! - не желает сдаваться "О". - Я тебе в последний раз говорю! - И
уходит в комнату, удовлетворенная величием своей угрозы.
Продавщица, с утра тихо мечтающая о небольшом дождике, миролюбиво садится на
пустой ящик, выслушивая сочувственные реплики рядом торгующих коллег.
- Как тебе нравится, ей пчелы мешают?!
- Дать ей по рылу, чтобы она успокоилась...
- Оно мне надо с ней связываться, - ободренная сочувствием, отвечает
продавщица. - Пусть живет...
- При такой жаре могла бы и вылить стаканчик. Ничего бы с ней не случилось. Руки
бы не отсохли, - комментирует переговорный процесс покупатель.
Он протягивает продавщице целлофановый кулек.
- Два килограмма. Только сделайте как себе.
- У нее, наверно, сахар, раз к ней пчелы липнут, - отбирает продавщица красивые
гронки. - Ваша жена будет довольна.
- А вы?
- Я уже довольна...
- Так ты уберешься уже или нет?! Или я вызову милицию, что ты торгуешь не на
своем месте! - вновь включается третий этаж.
- Женщина! Вам что там, наверху, нечего делать?! - вступается за продавщицу
покупатель. - Она же не сама сюда встала!
Через час, когда тропический ливень мгновенно навалился на город и от грозовой
канонады затрещали барабанные перепонки, на балконе третьего этажа вновь
появилась "О".
- Ты еще не околела?! - кричит она съежившейся продавщице и помахав складным
японским зонтиком, бросает его на лоток.
Та смеется, прячась под зонтиком:
- Спасибо! Не дождетесь!
Открываю глаза. Атлантический океан тихо плещется у ног моих. За спиной круглое
здание Нью-Йорк Аквариума, бордвок - широкий деревянный настил, окантовывающий
знаменитые Кони Айлэнд и Брайтон Бич пляжи, и потный воздух Южного Бруклина.
Бордвок, пограничная полоса "город-океан" - Приморский бульвар дотелевизионной
Одессы - вечерами усыпан осколками Великого Исхода.
- Дэвид, ты будешь слушаться бабушку или останешься без Диснейленда!
Четырехлетний Дэвид пытается на роликовых коньках исполнить пируэт, падает,
встает, бабушка хватает его за руку:
- Посмотри на этого ребенка, что он вытворяет!
Дэвид, тщетно пытаясь вырваться, использует все средства:
- А я съем твои фудстэмпы! - и для верности показывает язык.
- Мама, оставь его, - вмешивается дочь, - пусть падает - лучше спать будет.
Закрываю глаза.
На другой день "О" спускается за зонтиком и продавщица возвращает его с
благодарностью: "Возьми абрикосу. Я дам тебе как на Привозе".
- Спасибо, я уже сделала базар в десять утра.
- Все равно возьми - у меня дешевле. Такой абрикос на улице не валяется.
И они расстаются как лучшие подруги.
Южный Бруклин - осколок стены.
В приокеанских ресторанах ведущий поочередно объявляет: "Для бывших киевлян...",
"Для петербуржцев...", "Для москвичей..." - клич бьет в голову, первые аккорды, как
удар невропатолога по коленной чашечке, действуют моментально, и зал реагирует
ногами, но когда звучит: "Исполняется для одесситов..." и затем почти всегда:
"Пахнет морем и луна висит над самым лонжероном..." - нож в горло - ноги немеют.
Не стынут - немеют.
Энтони, двухлетний американец, на это не реагирует. Мама зовет его Антошкой, и
он смеется рыжими глазами, не зная еще своего подлинного имени. Как и языка,
который станет для него родным. Что ждет внуков его? Новый Исход? И новая Стена?
Не приведи, Господи, если что-нибудь еще во власти Твоей.
Вечный вопрос
Балуясь, собака перепрыгивала с облака на облако и на все Нюмкины крики: "Чита,
вернись!" не слушаясь, радостно визжала и оглядываясь, не потерять бы хозяина,
прыгала дальше. И сорвалась. Это ведь только снизу кажется, что облака висят над
крышей. На самом деле они висят очень высоко и прыгать по ним небезопасно.
Безжизненное тело Читы после удара о землю растеклось по асфальту. Нюмка стоял
рядом, боясь к ней прикоснуться, вертел ненужный уже ошейник и плакал.
- Сам виноват. Нечего собаку без ошейника отпускать, - назидательно поучал Нюмку
солидный мужчина. - Я даже кошку прогуливаю на поводке, - и в доказательство
сказанному он вытащил из кармана и показал окружающим кожаный ремешок. - Вот.
Сам смастерил. Кошейник называется.
- Как? Как!? - непонимающе воскликнула тугоухая старушка.
- Раз коту одевается на шею, значит, кошейник, - гордо пояснил мужчина.
- Ну, ты изувер! - возмутился доселе молчавший прохожий. - Где это видано, чтобы
кошку водили на поводке! Кошка же гордый зверь! Она от природы гуляет сама по
себе!
Нюмка медленно отошел от бурно дискутирующей толпы и с ненавистью посмотрел на
затянувшееся облаками небо.
- Всегда бы так... И Чита не сорвалась бы... Прыгала бы себе и прыгала...
Солнечный луч раздвинул шторки, молча показал ему кукиш и, опасаясь Нюмкиного
гнева, быстро скрылся за облаками. Нюмка пригрозил ему кулаком и поплелся домой.
Он вспоминал, что назван в честь папиного брата, погибшего в Одессе осенью сорок
первого, и размышлял: "Если, как говорит мама, душа ТОГО Нюмки вселилась в него
в августе шестидесятого, то Читина, тоже безвинно погибшая, в кого вселится она?
И когда?"
Из окна 104-го этажа Всемирного торгового центра Манхэттен как на ладони. Но это
только в солнечный день.
В пасмурный облако подкрадывалось к окну пуховым балконом, и Нюмке, для того
чтобы увидеть Манхэттен, надо было сделать только один шаг - и полететь. Как на
ковре-самолете.
Он так и делал, когда хотел отвлечься на пару минут от компьютера и
расслабиться. Cпускаться на лифте вниз, а затем мучительно долго подыматься
вверх - утомительное занятие - и зачем, когда есть облака, по которым можно
скакать и скакать... Как некогда Чита.
Утро 11 сентября было необычайно солнечным, и облака попрятались в тень. Нюмка
не знал этого, и когда весь этаж утонул в облаке, непривычно едком и угарном,
шагнул, как обычно, в окно.
И полетел. Но почему-то не над Гудзоном и Бэттэри Парком, как обычно, а вниз,
болтаясь и кувыркаясь, как кукла. А за ним - еще, и еще, и еще...
Это ведь только снизу кажется, что облака висят над крышей. На самом деле они
висят очень высоко и прыгать по них небезопасно...
По ночам в Бэттэри Парк слетаются Души 11-го Сентября. Среди них и Нюмкина. В
кого вселится она и когда?...
Это было в Одессе
Геналю казалось, что он умирает. Несколько дней назад жена его, забрав
малолетнюю дочь, поплакала и простилась с ним - его, горящего в температурном
бреду, эвакуировать она не могла. Заходила изредка соседка, что-то заносила и
уносила, давала пить, что-то говорила. Геналь её не слушал и хотел только
одного: спать, спать, спать...
В минуты просветления он вспоминал жену и дочь, и горькая мысль, что он никогда
больше их уже не увидит, что они бросили его, предали, забыли, как ненужную
вещь, делала его безразличным ко всему. В эти минуты он желал себе скорой смерти
и, засыпая, думал, что вот, наконец она пришла.
Галя, нянечка, а по-одесски - фребеличка, его дочери, забежала к Левитам на
минутку. Уже два месяца, как ей отказали в работе, но сейчас, узнав от знакомых,
что Левиты собираются уезжать, она забежала попрощаться - кто знает, суждено ли
будет когда-либо встретиться вновь. За те полгода, что она возилась с их
дочерью, Галя успела подружиться и с Геналем, и с Симой, женой его, благо
разницы в возрасте почти не было, и стать своей.
Войдя в незапертую дверь полупустой квартиры и увидев лежащего на кровати
Геналя, Галя всё поняла. Квартира наполнялась пустотой. В ней ещё жил человек,
но не было уже рук, вытирающих пыль, открывающих окно, рук, превращающих
жилплощадь в Дом. Цветы без воды. Очаг без огня. Дом без женщины.
Она забежала на минутку и осталась, став нянечкой и сестрой, а когда недели
через две жар спал и Геналь смог ходить, она перевезла его к себе на Слободку -
Одессу оккупировали румыны, и Левиту рискованно было оставаться в своей квартире
на Ремесленной.
Соседям сказала, что вышла замуж за парня из города, надела ему на шею крестик,
дала свою фамилию, и стал Геналь Левит Геннадием Кучеренко.
Так началась у них семейная жизнь.
Время было тяжёлое. После массовых расстрелов евреев осенью сорок первого, в
сорок втором, румыны не очень тщательно выполняли союзнические обязательства,
больше полагаясь на население, которое с радостью великой само выявит и донесёт...
Мир, как говорится, не без добрых людей. Да и разве можно спрятать то, что у
всех на виду, - глаза, их не оденешь в брюки, они говорят сами за себя...
Так и случилось. Однажды Нина, Галина приятельница, встретившаяся как-то на
базаре, игриво посмотрела на неё: "Що, Галочка, знайшла соби мужичка? А нэ
боишься, що хтось донэсэ?"
В тот же день, придя домой и рассказав всё Геналю, добавив при этом пару-другую
смачных, чисто одесских проклятий, Галя приняла решение.
- Всё, Геночка, одевай в субботу белую рубашечку, галстук, бери самогонку для
храбрости и иди кобелячить к Нинке, штоб ей хрен поперёк горла встав.
Так и повелось. Каждую субботу, без пропусков, она одевала ему, как на
праздник, - белую рубашечку, галстук и отправляла в гости к подруге.
Но, как говорится, у чужого огня долго не согреешь ноги, в апреле сорок
четвёртого в Одессу вновь пришла Красная Армия.
Власть переменилась, но суббота осталась. И в первую советскую субботу, когда
Геналь в силу привычки - а человек, особенно если он мужчина, ко всему привыкает
быстро - надел белую рубашечку, чтобы идти в гости. Галя, ни слова не говоря,
взяла с холодочку кастрюлю борща и молча вылила ему на голову.
- Сегодня мой черёд идти к подруге.
Она пришла к опешившей Нинке и, глядя ей в глаза, негромко, но тщательно
выговаривая каждое слово, так что Нинка сперва покраснела, а потом побелела,
произнесла:
- Вот что, подруга, собирай свои манатки и в двадцать четыре часа, чтоб духу
твоего в Одессе не было. А иначе я пойду и донесу, что ты выдавала немцам
явреев.
Повторять ещё раз не понадобилось. За сотрудничество с оккупантами... В общем,
была Нинка и не стало Нинки.
А потом стали возвращаться в Одессу беженцы. И, представьте себе, приезжает из
Алма-Аты Сима, законная жена, с повзрослевшей дочерью, узнаёт от соседей, что
Геналь спасся и счастливо живёт на такой-то улице, и спешит поблагодарить Галю
за сохранность своей собственности, дабы забрать её к себе обратно, на
Ремесленную улицу.
И вновь пришлось Гале проявить своё красноречие, да так, что Сима быстро поняла,
что поезд её ушёл в сорок первом, после чего она тихо исчезла, забрав назад свои
законные права.
И родилось, прямо как в сказке, у Кучеренков три сына. Что ни мальчик -
красавчик и богатырь: свежая кровь что-нибудь да значит. Так и жили они дружно в
Одессе до начала семидесятых. Справила Галя поочерёдно каждому свадьбу и с
собой, и в дом дала, и животы начали пухнуть у невесток, как начались отъезды на
Землю обетованную, и вспомнила Галя, что они хоть и Кучеренки, но ещё и Левиты.
Каждого сына надо было поднять и отправить. В начале семидесятых уехать - легче
пройти сквозь строй шпицрутенов.
А когда все мальчики уже были там и устроились, и Галя с Геналем собрались ехать
- калитка захлопнулась.
До новой оттепели они не дожили. Похоронил Геналь Галю на третьем еврейском
кладбище, а памятник поставить не успел. Через три месяца они встретились вновь.
Эта история произошла в Одессе, в городе, не принадлежащем никому: ни русским,
ни украинцам, ни евреям, ни полякам, в городе искателей счастья, беженцев и
эмигрантов...
Я ничего не добавил от себя, как принято обычно. Когда жена моя в первый раз
умирала и в течение пяти дней медсестра ежедневно ставила на дому капельницу, в
тот день, когда дела пошли на поправку, она и рассказала нам историю,
случившуюся в их дворе. В трёх кварталах от нашего.
Еврейское кладбище
"Кладбищенской земляники крупнее и слаще нет".
Не знаю почему, но именно эти цветаевские строки назойливо лезут в голову всякий
раз, когда бреду я аллеями Третьего еврейского кладбища.
На месте Первого, основанного на Молдаванке ещё в позапрошлом столетии, разбит
ныне парк.
Второе, или, как его называли в начале прошлого века, Новое еврейское кладбище,
соседствовало через дорогу со Вторым христианским. Церковь и синагога мирно
смотрели друг на друга, но так повелось - жизнь еврейского кладбища не намного
длиннее короткой жизни его обитателей.
Кладбище сносилось на глазах молчаливого города. От вокзала стремительно
накатывалась новая автострада, и бульдозеры безжалостно утюжили бесхозные
могилы, выкорчёвая из жизни Одессы следы её буйной юности. В эти безумные дни
бесследно исчезла бабелевская Одесса.
Третье перенаселено, но Четвёртого за ненадобностью не будет - будущие
постояльцы рассасываются по миру тоненькими ручейками слепых побегов.
Я бреду по кладбищу один. Когда-то я ходил с мамой и с сестрой её, Аннушкой, к
папе, к дедушке и бабушке, а теперь и к ним, и к маме, и к Аннушке...
Вот эта застывшая в камне девочка с толстой косой погибла при газификации дома.
В момент взрыва она играла на пианино, а её бабушка, чудом оставшаяся в живых,
вязала ей в соседней комнате носки...
А этот мальчик, сын Аннушкиной сослуживицы, нелепо погиб в армии. Работая на
элеваторе, он попытался схватить плывущую на конвейерной ленте лопату и
поскользнулся. Когда его откопали, он был мёртв.
Мамин ученик, любимый ею Саша Волянский. Вместе с мамой и тётей улетевший перед
свадьбой в Москву... Самолёт их разбился при взлёте из аэропорта Внуково. Где его
невеста и с кем - какое это уже имеет значение?
Кладбищенский маршрут мой - по часовой стрелке - неторопливый большой круг от
Ляленьки к деду.
По пути и слева, и справа, прерывая раздумья, окликают знакомые голоса: "Эй!
Стой! Как ты там - за оградой?"
Я стараюсь не задерживаться - мама обижается, если я нахожусь у неё недолго, и
жалуется покоящейся рядом бабушке: "Он и раньше таким был. На пять минут забежит
и торопится уходить. А я старалась к приходу его нажарить котлетки - я ведь
знаю, что он любит мои котлетки. Отварить картошечки... А как он любил мои
вареники с вишней! Что он сейчас кушает - ума не приложу... Он так плохо выглядел,
когда приходил в прошлый раз..."
От неожиданности я вздрогнул. Прямо передо мной шлёпнулся, подняв облачко пыли,
засушенный пучок бессмертников.
- Промахнулся, - разочарованно произнёс вслед хриплый голос.
- Ося, это ты?
- Я! Я! - ворчливо затараторил старый приятель. - Остановись... Чё, фраер, мимо
пробегаешь?
Я недовольно отбросил ногой букетик и подошёл к ограде.
- Ты можешь что-нибудь для меня сделать?
- Принести цветы?
- Плевать мне на твои цветы. Если их в тот же день не украдут, чтобы заново не
перепродать, - через неделю они станут непригодны даже для веника.
- Чего же ты хочешь?
- Поговори со мной. Ты ведь знаешь мою жену?
- Фиру? Конечно...
- Раньше она прибегала каждое воскресенье, а сейчас приползает два раза в год -
в день рождения и в годовщину смерти своей матери. Заметь, не в мои, а в её дни.
Мои даты эта сука забыла! Она приходит с Арончиком - я всегда подозревал, что
между ними что-то было, - постоит две минуты, притворно вздохнёт и положит
крашеные бессмертники. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не швырнуть их ей в морду!
Ненавижу! Её притворные слёзы: "Бедный Ося, как рано он ушёл". А потом уходит
трахаться с Арончиком. Потаскуха! Все бабы такие! Ненавижу! Ты видишь, слева
наискосок, вырядился в белый мрамор Долик Авербух?
- Не оборачиваясь, я кивнул головой.
- Ты ведь знаешь, он был зубным техником. Здесь половина кладбища в его
коронках. Он вкалывал как лошадь, но подонком тоже был порядочным. Сонечка его
никогда не работала. Домработница и варила, и стирала... А Сонька полдня спала,
полдня по комиссионкам бегала. Пару раз, кстати, - захихикал Ося, - я отодрал её
в его же спальне. Но как только Доля приходил домой, она перевязывала голову
платком, ложилась на диван и умирала: "Я так за день набегалась!" А этот дурак
весь вечер возле неё крутился: "Сонечка, бедненькая, у нас же есть
домработница". И чай в постель, и конфетки... Он за месяц сгорел, оставив ей целое
состояние. Как ты думаешь, она у него часто бывает? Чёрта с два! Поставила
шикарный памятник, чтобы родственники не злословили, наняла женщину для уборки
и... поминай как звали.
- А к тебе кто приходит? Я вижу, у тебя всегда убрано.
- Маня, - он секунд десять помолчал. - Она всегда была доброй женщиной. Ты
знаешь её?
- Нет, откуда?
- Фирина подруга. Она всегда была ко мне неравнодушна, но меня никогда не
вдохновляли девочки с плоской грудью. Скажу честно, я ей очень благодарен.
Никогда не думал, что у неё такое доброе сердце, и она столько лет будет со мной
возиться. Я ведь здесь почти десять лет... Ты не знаешь, она не собирается
уезжать?
- Я же сказал тебе, что не знаю её.
- Этого я и боюсь... - пропуская слова мои мимо ушей, продолжил он. - Здесь много
брошенных памятников. Мы уже знаем: если приходят родители с малыми детьми, с
роскошными цветами... Тщательно моют памятник... Начинают фотографировать, снимать
на видео - всё. Конец. Через неделю их не будет. Сваливают. Кому-то везёт. Их
близкие нанимают женщину, и та приходит наводить порядок. Два раза в месяц. Но и
среди уборщиц есть такие экземпляры... Нахватают заказов, заскочат, смахнут для
проформы упавшие листья и бегут дальше... Ты видишь напротив меня заросший
бурьяном памятник?
Я обернулся.
- Так ему и надо! Я бы этому подонку при жизни не то что руку не подал - на
одном пляже купаться не стал бы. А теперь вынужден на него постоянно глазеть.
Если бы я мог, я бы ему всю рожу заплевал. Слушай, сделай для меня милость... -
заскулил неожиданно он.
- Ося, прекрати. Ты ведь раньше не был таким озлобленным.
- Да, раньше... Думаешь, легко стоять здесь и в дождь, и в стужу? Всякое
наприходит в голову. Особенно зимой. Каждый раз боишься, что к тебе больше никто
не придёт. Послушай, ты не выяснишь в синагоге, можно ли брошенные памятники
вывезти куда-нибудь? Есть же места на Северном, на Таировском... Может быть, кого
нибудь возьмёт Второе христианское? Вот этот стоящий передо мной тип никогда
настоящим евреем и не был. Чего я должен на него всё время глазеть? Ты выясни,
а... - вновь заскулил он. - А то я боюсь. Это - как эпидемия: сперва они придут в
запустение. Потом - я.
- Хорошо, Ося, я выясню. Я пойду, ладно? У меня сегодня ещё долгий маршрут.
- Постой секунду... Ты ни о чём не хочешь меня спросить? За десять лет я здесь
всех знаю. Такого насмотрелся...
Я замялся.
- Разве что... Ты слышал что-нибудь о Бэллочке Сокирянской? Она лежит на сто
тридцать втором участке.
- Бэллочка? Та, что умерла при родах лет пятнадцать назад?
- Да.
- Конечно, знаю. Я танцевал с ней на свадьбе моей приятельницы. В тот день она
была просто восхитительна, - мечтательно произнёс он и тут же насторожился: "А
чего это, кстати, она тебя интересует?"
- Понимаешь, она училась у мамы в классе. Рано вышла замуж и умерла при рождении
сына. Её муж, рассказывала мне мама, отдал малыша в дом малютки. Когда сыну
исполнилось четыре месяца, он женился на женщине с ребёнком и забрал малого.
- И это всё? Весь твой интерес?
- Я помню её день рождения. Ей восемь лет. Большой белый бант, как корона,
царствует над ней, и я, приведённый мамой, стесняясь, мне всё-таки девять, сую
ей в руку книжку. Она берёт меня за руку и ведёт во вторую комнату, к
праздничному столу, украшенному стеклянными сифонами с сельтерской водой и
волшебными сладостями. Суетится папа-фотограф (через несколько лет он бросит их
и женится на другой), все читают стихи, получают подарки... Я вновь стесняюсь,
когда подходит моя очередь, и она, подбегая ко мне, заглядывает в глаза: "Тебе,
правда, весело? Идём танцевать!"
- Ой, ты прямо поэт. Я щас заплачу... Ладно, проваливай, - вдруг засуетился он. -
Ко мне идёт Маня. Подойди в следующее воскресенье, и я всё для тебя разузнаю. А
сейчас проваливай.
- Ревнуешь? - ухмыльнулся я.
- На хрен мне тебя ревновать? Она на три года старше тебя. Ну, иди, иди, она уже
рядом.
Я махнул на прощание рукой и медленно побрёл по аллее. Я не сказал Осе всей
правды.
Два года назад, когда я был возле Бэллочкиного памятника, я вздрогнул, услышав
за спиной: "Теперь ты знаешь, где лежит твоя мамочка". Я не смог не обернуться.
Невысокий слегка располневший мужчина средних лет и тщедушный мальчик застыли
перед её керамическим фото.
- Тебе исполнилось тринадцать. По еврейским законам с этого дня ты считаешься
взрослым. Даже можешь жениться. Только мамочки твоей на свадьбе не будет. Твой
день рождения - день её смерти. Возьми, - протянул он сыну бидончик с водой, -
учись ухаживать за памятником. Раньше, как ты ни просил, я тебя с собой на
кладбище не брал. По закону не положено. Теперь можно.
С тех пор я их больше не видел. И лишь по всегда чистому памятнику, отсутствию
пробивающихся сквозь мраморные плиты травинок, случайно заброшенных сухих веток
и прилипших после дождя листьев, отмечал: недавно они ушли.
Но недаром я затеял с Осей разговор о Бэллочке. Уже полгода, как памятник
преобразился, и паутина заброшенности осела на решётках ограды.
Через неделю я прийти не сумел - не всегда получается выбраться. Пропустил и
вторую. И третью. Шестого июня, в мамин день рождения, на скорбном своём
маршруте я привычно отметил: у Бэллочки опять никого не было.
- Ну ты паразит!- зашипел на меня Ося, когда я приблизился. - Не мог прийти
раньше!
- Послушай, - попытался я объясниться, но он затараторил:
- Плевал я на твои оправдания! Я всё для тебя разузнал. Муж её отказался уезжать
- не мог оставить памятник. А вторая жена его разошлась с ним, забрала своего и
его ребёнка, которого она в общем-то с пелёнок и вырастила, и укатила в
Австралию. Его же после их отъезда схватил удар. "Скорая" увезла его прямо с
кладбища.
Говорят, что он вновь научился ходить и скоро здесь появится. Вот только речь
его восстанавливается медленно.
Восьмой год, как я в Америке. Поезд сабвэя проносится по Макдональдс Авеню мимо
еврейского кладбища. Склепы, гранитные обелиски мелькают в вагонном окне. В
отличие от одесского - нью-йоркское кладбище обнажено - ни деревьев, ни кустов...
Ухоженные аллеи. Тишь. Благодать...
Но как только поезд приближается к Бэй Парквэй, как и прежде, назойливо сверлит
голову цветаевскoе: "Кладбищенской земляники крупнее и слаще нет". И я
возвращаюсь в Одессу...
С волнами эмиграции прервалась на одесском кладбище связь поколений.
Как вы там, милые? Простите, что мы вас не взяли с собой... Простите, если можете...
Америка-разлучница
У меня был приятель, Фельдман его фамилия, который в конце шестидесятых стал
Стукачом. Нет, я не ошибся, написав "стукач" с большой буквы, ибо этот Стукач
стукачом на самом деле никогда не был. А звучная фамилия досталась ему от мамы.
Точь-точь, как Каспарову. Тот, когда умер его папа Вайнштейн, для того чтобы ему
дозволено было играть в шахматы за пределами обозначенных его фамилией границ,
также перешёл на фамилию мамы... Вайнштейн-Каспаров стал чемпионом мира по
шахматам, а Фельдман-Стукач успешно поступил в Вышку (для несведущих - так в
Одессе называют Высшее мореходное училище) и по окончании её ушёл в загранку.
Проплавал он под новым флагом лет двенадцать, успев даже годик поработать в
Англии на приёмке строящегося для СССР судна, так что, как видите, чем гордо
оставаться безвестным Фельдманом в каком-нибудь задрипанном КБ, мой Фельдман,
став Стукачом, повидал мир и сделал хорошую карьеру, доплававшись до должности
стармеха.
Конечно, с переменой фамилии случались у него мелкие неудобства, к которым он
быстро привык, и если они кого-то и могли бы раздражать, то его, быстро
схватившего казусные достоинства происшедшей с ним метаморфозы, они даже
забавляли.
- Кто у телефона?
- Стукач!
- ?!
Несведующие обычно вздрагивали, поспешно вешали трубку или отвечали
многозначительной паузой, после которой, вспомнив, вероятно, о цели звонка,
осторожно спрашивали:
- А-а... Можете ли вы позвать...
С присущей ему иронией оценив смехотворные достоинства новой фамилии, при случае
Фельдман щедро эксплуатировал их, используя один и тот же, стопроцентно
срабатывающий приём.
Гостиница. Усталая толпа и непробиваемо-недоступный администратор.
Фельдман уверенно подходит к заветному окошку и, буравя бедную женщину взглядом,
негромко произносит:
- Я... - пауза, - Стукач... - пауза. - Вас просили
...Закладка в соц.сетях
