Жанр: Драма
Наемный убийца
... когда будет светло?
- Я не стану дня дожидаться. Мне нужно только, чтоб чуть рассвело -
видеть дорогу. И куда стрелять. Они-то не могут первыми стрелять; и так
стрелять, чтоб убить, тоже не имеют права. Это дает мне шанс. Мне и надо-то
всего несколько часов спокойных. Если я от них уйду, им меня в жизни не
найти. Только вы будете знать, что я в конторе "Мидлендской Стали".
Ее охватила беспредельная ненависть. В отчаянии она спросила:
- И вы что же, станете вот так стрелять, совершенно хладнокровно?
- Вы же говорили, вы на моей стороне.
- О да, - устало ответила Энн, - да, да. - Она пыталась размышлять. Это
было уже слишком: приходилось спасать не только весь мир, но и Джимми тоже.
И если дело дойдет до последней черты - миру придется потесниться и уступить
Джимми первое место. А что, интересно, думает Джимми обо все этом? Она
прекрасно знала его безупречную честность, тяжеловесную, не допускающую
юмора в вопросах морали; и головы Ворона, поднесенной Матеру на блюде1 будет
недостаточно, чтобы заставить его понять, почему она так поступила, почему
связалась с Чамли и Вороном. Даже ей самой объяснение, что она хотела
предотвратить войну, казалось неубедительным и каким-то чудн?ым.
- Давайте поспим все-таки, - сказала она. - Нам предстоит
длинный-предлинный день.
- Я думаю, теперь, может, и засну, - ответил Ворон. - Вы даже не
представляете, как мне полегчало.
Но теперь Энн не могла спать. Слишком многое нужно было обдумать. Ей
пришло в голову, что можно ведь стащить у Ворона пистолет, пока он спит, и
позвать полицию. Это, несомненно, спасло бы Джимми. А толку-то что? Никто ее
рассказу не поверит; доказательств, что это Ворон убил старика, все равно
нет. И все равно Ворон мог сбежать. Ей нужно было время, а времени не
оставалось. До ее слуха донесся слабый гул. Это с юга, с военного аэродрома,
поднимались в воздух самолеты. Они шли высоко, воздушным дозором, охраняя
Ноттвич, его карьеры и шахты, ключевые предприятия "Мидлендской Стали".
Крошечные искорки света, каждая - не крупнее светлячка, они в строгом
порядке шли над стальными путями; над товарным двором; над сараем, где
укрылись Энн и Ворон; над Сондерсом, хлопающим себя руками по груди и
плечам, чтобы хоть как-то согреться в своем убежище за платформой; над Эки,
которому снилось, что он читает проповедь в соборе Святого Луки; над сэром
Маркусом, без сна сидевшим у телеграфного аппарата.
Ворон крепко спал - впервые почти за неделю, - держа пистолет на коленях.
Ему снилось, что он разжигает огромный костер в день Гая Фокса1. Он швыряет
в огонь все, что попадается под руку: зазубренный нож, программки скачек -
целую пачку, - ножку от стола. Костер пылает жарко, высоко взметывая
огненные языки, он прекрасен. Повсюду вспыхивают фейерверки, и снова
появляется министр обороны - по ту сторону костра. Он говорит: "Прекрасный
костер" - и шагает внутрь, в самое пламя. Ворон бросается к костру -
вытащить старика, но тот говорит: "Оставьте меня. Здесь тепло". И вдруг
оседает в огне, как чучело Гая Фокса.
Где-то ударили часы. Энн сосчитала удары; она считала эти удары всю ночь;
скоро наступит день, а у нее до сих пор не было никакого плана. Она
кашлянула: горло першило; и вдруг с радостью обнаружила, что на дворе -
туман, и не темно-серый, ползущий поверху, а холодный, мокрый желтоватый
туман, надвигающийся с реки. В таком тумане, если только он как следует
сгустится, человеку легко будет уйти незаметно. Она протянула руку - против
воли, потому что теперь Ворон стал ей невыносимо противен, и коснулась его.
Он сразу проснулся. Она сказала:
- Поднимается туман.
- Вот это удача! - сказал он. - Ну и удача! - И засмеялся тихонько. - Так
и в Провидение можно поверить, правда?
В слабом свете раннего утра они едва различали друг друга. Теперь, когда
он проснулся, его била дрожь. Он сказал:
- А мне огромный костер снился.
Энн теперь видела, что у Ворона не осталось мешков, чтобы укрыться, но не
чувствовала жалости. Перед ней был просто дикий зверь, с которым нужно
обращаться осторожно, до тех пор пока его не уничтожат. Пусть померзнет как
следует, подумала она. Он проверял пистолет; она заметила, как он снял его с
предохранителя. Он спросил:
- Ну, а с вами как будет? Вы со мной по-честному. Я не хочу, чтоб вы
попали в беду. Я не хочу, чтобы они подумали... - Он поколебался, затем
продолжал с робким сомнением: - Чтоб узнали, что мы в этом деле заодно.
- Я что-нибудь придумаю, - ответила Энн.
- Мне бы надо ударить вас, чтоб вы сознание потеряли. Тогда они ничего
такого не подумают. Только я размяк. Я бы не смог сделать вам больно, даже
если б мне приплатили.
Энн не смогла удержаться:
- Даже за двести пятьдесят фунтов?
- Он был чужой, - сказал Ворон. - Это совсем другое дело. Я же думал, он
из сильных мира сего. А вы... - Он снова заколебался, молча разглядывая
пистолет. - Вы же - друг.
- Не бойтесь, - сказала Энн, - я придумаю, что сказать.
Ворон произнес восхищенно:
- Вы - умная. - Он смотрел, как туман вползает в сарай из-под плохо
пригнанной двери, заполняя тесное пространство промозглыми клубами. -
Пожалуй, можно уже рискнуть: туман почти совсем сгустился.
Он взял пистолет в левую руку и принялся сжимать и разжимать пальцы
правой. Засмеялся, чтобы придать себе храбрости:
- Им меня ни за что не взять в этом тумане.
- Будете стрелять?
- Еще бы.
- Я придумала, - сказала Энн. - Нам нельзя рисковать. Дайте мне ваше
пальто и шляпу. Я их надену, тихонько выйду первой и помчусь со всех ног. В
таком тумане им в жизни не разобрать, кто бежит, пока не поймают. Как только
услышите свистки, сосчитайте до пяти - медленно - и бросайтесь прочь. Я
побегу направо. Вы - налево.
- Ну, смелости вам не занимать, - сказал Ворон. - Нет. - Он потряс
головой. - Вдруг они начнут стрелять.
- Вы же сами сказали, они первыми не начнут.
- Верно. Только вы парочку лет заработаете за это.
- О, - возразила Энн, - я им сочиню такую историю... Скажу, вы меня
насильно заставили. - И добавила с горечью: - По крайней мере выберусь из
хора. Получу роль со словами.
Ворон сказал несмело:
- Если б сказать им, что вы - моя девушка, они бы вам ничего не сделали.
Тут надо отдать им справедливость. Они в таких случаях дают девушке шанс.
- А нож у вас есть?
- Есть. - Ворон ощупал все карманы: ножа не было; должно быть, он забыл
нож на полу самой лучшей комнаты для гостей в доме у Эки.
Энн сказала:
- Я хотела юбку подрезать, чтобы легче было бежать.
- Попробую оборвать подол, - сказал Ворон, опускаясь на колени перед ней
и взявшись обеими руками за край юбки. Но ткань не хотела рваться.
Взглянув вниз, Энн была поражена хрупкостью его тонких рук; в них было не
больше силы, чем у худенького мальчика. Вся его мощь заключалась в
механическом приспособлении - оружии, которое сейчас лежало у его ног. Она
подумала о Матере; теперь тощее уродливое коленопреклоненное создание
вызывало у нее не только отвращение, но и глубочайшее презрение.
- Ничего, - сказала она, - я постараюсь бежать как можно быстрее. Давайте
пальто.
Он дрожал, стягивая с себя пальто, и, казалось, отчасти утратил привычную
злую самоуверенность без этого тесного, черного футляра, скрывавшего очень
старый, очень пестрый, в яркую клетку костюм, продранный на локтях. Пиджак и
брюки висели на тощем теле, как на вешалке. Казалось, этот человек страдал
от постоянного недоедания. Сейчас он никому не показался бы опасным. Он
прижал локти к бокам, скрывая дыры.
- И шляпу, - сказала Энн. Ворон подобрал шляпу с мешков и протянул ей. Он
выглядел смиренным и униженным; а ведь он никогда прежде не принимал
унижения без гнева.
- Ну, - сказала Энн, - не забудьте: дождетесь свистка - тогда считайте.
- Мне это не нравится, - сказал Ворон. Он безуспешно пытался выразить
невыносимую боль оттого, что она уходит; чувство было такое, что всему
наступает конец. Он произнес: - Я вас еще увижу... когда-нибудь?
И когда она машинально ответила: "Ну конечно", он засмеялся, скрывая боль
и отчаяние:
- Непохоже. После того как прикончу... - Он даже не знал, как зовут того
человека.
глава VI
Сондерс наполовину заснул, когда голос где-то совсем рядом произнес:
- Туман сгущается, сэр.
Туман был густой и плотный, ранний свет утра уже окрашивал его в пыльный
желтоватый цвет, и Сондерс отругал бы полисмена за то, что тот не разбудил
его раньше, если бы заикание не приучило его не тратить слова напрасно. Он
только сказал:
- Передайте всем, собираемся вместе.
- Мы атакуем, сэр?
- Нет. Там ведь девушка. Мы не можем с-с-стре-лять. Подождем, пока он
выйдет.
Но полицейский не успел еще отойти, как заметил: дверь открывается.
Сондерс поднес к губам свисток и отвел предохранитель револьвера. Свет был
тусклый, туман искажал предметы, но Сондерс узнал черное пальто,
скользнувшее вправо из дверей сарая к надежному укрытию угольных платформ.
Он свистнул в свисток и бросился следом. Человек в черном пальто получил
полминуты форы и быстро уходил в туман. Невозможно было разглядеть что-либо
впереди даже на расстоянии десяти шагов. Но Сондерсу удавалось не упускать
пальто из виду, он бежал за ним, непрерывно свистя. Как он и рассчитывал,
впереди тоже прозвучал свисток. Это смутило беглеца, он на мгновенье
замешкался, и Сондерсу удалось сократить разделявшее их расстояние. Беглеца
загнали в угол, и приближался - Сондерс четко сознавал это - самый опасный
момент. Он трижды резко свистнул, посылая в туман сигналы, созывая всех
полицейских в плотное кольцо, и свистки были подхвачены и звучали в желтой
туманной мгле, обозначая широкий невидимый круг.
Но Сондерс сбился с шага, и беглец, рванувшись вперед, исчез. Сондерс
свистнул дважды: сужайте кольцо медленно, не теряйте связи друг с другом.
Впереди справа раздался один долгий свисток: беглец обнаружен, и полицейские
стали стягиваться в этом направлении. Каждый поддерживал постоянную связь с
товарищами справа и слева. Невозможно было прорваться сквозь кольцо, пока
его звенья были плотно соединены друг с другом. Но кольцо стягивалось все
плотнее, а беглец не появлялся; единичные короткие свистки, словно исследуя
туман, раздавались то с одной стороны, то с другой, но теперь они звучали
потерянно и грустно. Наконец Сондерс, вглядываясь в завесу тумана, различил
нечеткие очертания полицейского, идущего навстречу, всего в пяти-шести
шагах. Сигналом свистка он приказал всем остановиться: беглец, видимо,
укрылся где-то здесь, в беспорядочном нагромождении платформ, в самом центре
кольца. С револьвером в руке Сондерс шагнул вперед. Один из полицейских
встал на его место, закрыв образовавшуюся в кольце брешь.
И вдруг Сондерс увидел беглеца. Тот занял стратегическую позицию там, где
куча угля и пустая платформа - под углом друг к другу - создавали некий
заслон, предохранявший от неожиданной атаки сзади. С той стороны из-за
платформы он оставался невидим для полицейских и теперь стоял боком, словно
дуэлянт, подставляя под выстрелы только одно плечо; сложенные штабелем
старые шпалы прикрывали ноги до колен. Сондерсу подумалось, что эта поза
могла означать лишь одно: парень собирается стрелять, чтобы продать свою
жизнь подороже; он наверняка обозлен, доведен до отчаяния. Низко надвинутая
шляпа скрывала лицо; пальто висело свободно, какими-то странными складками;
руки засунуты в карманы. Сондерс крикнул сквозь желтые клубы тумана:
- Лучше выходи по-хорошему.
Он поднял револьвер и двинулся вперед, держа палец на курке. Но
неподвижность фигуры в черном пугала его. Человек стоял в тени, наполовину
скрытый желтым шевелящимся туманом. Это он, Сондерс, был весь на виду, на
фоне светлеющего на востоке неба. Он словно шел на казнь - он ведь не мог
выстрелить первым. Впрочем, зная, что чувствует Матер, зная, что невеста
Матера как-то замешана в этом деле, Сондерс мог и не искать оправданий: если
он выстрелит, Матер будет на его стороне. Одно движение, и парень свое
получит. Он сказал резко, нисколько не заикаясь:
- Руки вверх!
Темная фигура не пошевелилась. Сондерс повторил про себя, испытывая
жгучую ненависть к тому, кто причинил боль Матеру: всажу в него пулю, если
не подчинится; все будут за меня; ну, дам ему еще один шанс...
- Руки вверх!
Человек в пальто не шелохнулся, стоял, как прежде, держа руки в карманах;
казалось, поза таит в себе едва различимую угрозу. Сондерс нажал курок.
И в этот самый момент раздался долгий, призывный свист; он звучал
прерывисто, словно задыхаясь, и закончился слабым шипеньем, словно из
резиновой игрушки выходил воздух. Свист прозвучал со стороны забора, от
дороги. Не было никакого сомнения в том, что это означало. И неожиданно
Сондерс очень ясно понял, что произошло: он стрелял в невесту Матера; она
отвлекла, увела их от Ворона. Он крикнул полицейским, шедшим вслед: "Все к
воротам!" - и бросился к девушке: он видел, как она пошатнулась, когда
прозвучал выстрел.
- Вы ранены? - спросил он и сбил у нее с головы шляпу, чтобы лучше видеть
ее лицо.
- Вы - третий человек, пытавшийся меня убить, - слабым голосом произнесла
Энн, устало привалясь спиной к платформе. - Приезжайте отдыхать в солнечный
Ноттвич. Ну что ж, значит, у меня еще шесть жизней в запасе1.
Заикание вернулось к Сондерсу с прежней силой.
- К-к-к?..
- Да вот сюда вы попали, - ответила Энн, - если вы об этом. Промах, да
еще какой. Даже коробку конфет на соревнованиях не получили бы. - И показала
ему длинную желтую щепку, торчавшую у верхнего края платформы.
Сондерс сказал:
- В-в-вам придется пойти со мной.
- С огромным удовольствием. Только можно, я сниму это пальто? Чувствую
себя в нем как-то по-дурацки.
У ворот четверо полицейских окружили что-то большое, лежавшее на земле.
Один из них сказал:
- Мы вызвали "скорую".
- Он умер?
- Нет еще. Ранен в живот. Должно быть, и тогда не перестал свистеть...
На какой-то момент Сондерса охватила злая ярость:
- Ну-ка, ребята, отойдите в сторону, пусть мадам посмотрит.
Они расступились смущенно и неохотно, словно закрывали собой неприличный
рисунок на стене, и стало видно белое, словно мел, осунувшееся лицо:
казалось, оно никогда и не было живым, никогда не ощущало биения крови под
кожей. Выражение этого лица нельзя было назвать "покойным", выражения просто
не было. Кровь пропитала брюки (пояс и застежку полицейские расстегнули),
кровь запеклась на усыпанной углем дорожке. Сондерс сказал:
- Двое отвезут эту даму в Управление. Я остаюсь. Подожду, пока "скорая"
приедет.
Матер сказал:
- Если хотите сделать заявление, я должен вас предупредить: все, что вы
здесь скажете, может быть использовано как свидетельство против вас.
- Мне не о чем заявлять, - ответила Энн. - Я хочу поговорить с тобой,
Джимми.
Матер сказал:
- Если бы старший инспектор был здесь, я попросил бы его забрать у меня
это дело. Я хочу, чтобы вы поняли: я не позволю личным мотивам... Что если я
не предъявляю вам обвинение, это еще не значит...
- Мог бы предложить девушке чашечку кофе, - сказала Энн. - Как раз время
завтракать. Почти.
Матер яростно ударил ладонью по столу.
- Куда он намеревался пойти?
- Дай мне время, - сказала Энн. - Мне есть что рассказать. И много.
Только ты все равно не поверишь.
- Вы видели человека, в которого Ворон стрелял, - сказал Матер. - У него
жена и двое детей. Из больницы звонили - внутреннее кровотечение.
- Который час? - спросила Энн.
- Восемь. Ваше молчание ничего не изменит. Теперь ему от нас не уйти.
Через час прозвучат сигналы воздушной тревоги. На улицах не будет ни души,
только люди в противогазах. Его немедленно обнаружат. Как он одет?
- Если бы ты дал мне поесть... Я ничего не ела целые сутки. Тогда я была
бы способна соображать.
Матер сказал:
- У вас только одна возможность избежать обвинения в соучастии: если вы
сделаете формальное заявление.
- Это что - допрос третьей степени? - спросила Энн.
- Почему ты взялась его выгораживать? Что заставляет тебя держать данное
ему слово? Ведь ты не...
- Ну давай, - сказала Энн, - переходи на личности. Никто тебя за это не
осудит. Я тоже. Только я не хочу, чтобы ты думал, что я сдержала бы данное
ему слово. Ведь это он убил старика.
- Какого еще старика?
- Министра обороны.
- Вам надо бы придумать что-нибудь поправдоподобней.
- Но это правда. Он не крал те банкноты. Его просто надули. Заплатили
крадеными деньгами за работу. За убийство.
- Он просто наплел вам сорок бочек арестантов, - сказал Матер. - Тем
более что я знаю, откуда украдены эти деньги.
- Так и я знаю. Могу догадаться. Из этого города.
- Да он все вам наврал. Это деньги Ассоциации рельсопрокатчиков, их
контора на Виктория-стрит, в Лондоне.
Энн покачала головой:
- Началось вовсе не там. Это деньги "Мидлендской Стали".
- Значит, вот куда он отправился. В "Мидлендскую Сталь". Это - в
Дубильнях?
- Да, - ответила она. Короткое слово смутило и обескуражило Энн, оно
прозвучало, словно приговор, окончательный и бесповоротный. Она теперь не
испытывала к Ворону ничего, кроме ненависти: воспоминание об истекающем
кровью полицейском на усыпанной углем земле разрывало ей сердце, требовало
наказать убийцу; но она не могла забыть морозную ночь в сарае, кучу мешков и
его абсолютное, лишенное какой бы то ни было надежды доверие к ней. Она
сидела, опустив голову, пока Матер отдавал приказания в телефонную трубку.
- Мы будем ждать его в Дубильнях, - сказал он. - Кого он там ищет?
- Он сам не знает.
- Что-то в этом есть, - сказал Матер. - Какая-то связь между ним и
фирмой. Может быть, его обманул кто-то из клерков.
- Человек, который заплатил ему эту кучу денег, был вовсе не клерк. Он и
меня пытался убить только потому, что я узнала...
Тут Матер прервал ее:
- Ваши сказочки подождут. - Он позвонил и сказал появившемуся в дверях
полицейскому: - Задержите эту девушку для дальнейшего расследования. Можете
дать ей кофе и бутерброд.
- Куда ты идешь?
- За вашим дружком, - ответил Матер.
- Он будет стрелять. У него реакция быстрее твоей. Неужели другие не
могут... - Она почти умоляла. - Послушай, я сделаю заявление по всей форме.
Он еще убил Змея...
- Занесите все это в протокол, - сказал Матер, надевая пальто. - Туман
расходится.
Энн сказала:
- Неужели ты не понимаешь, если все это правда... Нужно только дать ему
время найти этого человека... тогда не будет войны.
- Все это сказки.
- Нет, все это - правда... Но, разумеется, тебя ведь там не было, ты его
не слышал. Для тебя все это звучит по-иному. А я... Я думала, что спасаю...
всех. Помогаю...
- Все, что вам удалось сделать, - жестко сказал Матер, - это помочь убить
человека.
- Все звучит совсем иначе здесь, в Управлении. Как-то фантастично. Но он
верил в то, что говорил. - И, теряя надежду, она добавила: - Может, он
сумасшедший?
Матер открыл дверь. Энн вдруг крикнула:
- Джимми, нет! Он не сумасшедший! Они же пытались убить меня!
Он ответил:
- Я прочту ваше заявление, когда вернусь.
И закрыл за собой дверь.
В больнице они бесчинствовали как могли. Устроили дебош, какого не было
со дня сбора пожертвований на нужды больницы. Они тогда похитили самого мэра
- старика Пайкера, отволокли его на берег Уивила и пригрозили, что бросят в
воду, если он не уплатит выкуп. Все это организовывал старина Фергюссон,
молодчина Бадди Фергюссон, замечательный парень. Во дворе больницы поставили
три машины "скорой помощи", на одной из них закрепили флаг с черепом и
скрещенными костями - для мертвяков. Кто-то завопил, что Майк выкачивает из
машины бензин носовым катетером, и Майка забросали мукой, смешанной с сажей;
они приготовили эту смесь заранее, полные ведра ее стояли у стен. Это была,
так сказать, неофициальная часть программы: все жертвы газовой атаки будут
вымазаны этой смесью, кроме мертвяков - тех, кого подберет машина с черепом
и костями. Этих собирались поместить в больничный подвал, где холодильная
установка помогала сохранять тела умерших в свежести до самого вскрытия.
Один из старших хирургов быстро и с опаской пересек двор, стараясь
держаться подальше от студентов. Он торопился в операционную - кесарево
сечение! - но вовсе не был уверен, что его не забросают сажей, не окунут в
воду. Всего лишь пять лет назад был страшный скандал, даже судебное
расследование, потому что в день студенческого дебоша погибла женщина.
Студенты похитили хирурга, который ее наблюдал, и таскали его по городу в
костюме Гая Фокса. К счастью, женщина не была платной пациенткой, и, хотя ее
муж устроил истерику во время дознания, коронер1 решил, что следует простить
студентам их выходку, сделать скидку на юность и неопытность. Коронер сам
когда-то был студентом, он с удовольствием вспоминал тот день, когда вместе
с однокашниками забросал сажей проректора своего университета.
Старший хирург и сам в тот день участвовал в экзекуции. Проректора не
любили; он был специалистом по древним языкам и литературе, что казалось
вовсе ненужным в провинциальном университете. Он перевел "Фарсалию" Лукана2
каким-то сложным размером собственного изобретения. Старший хирург помнил,
но весьма смутно, там было что-то такое с ударениями. Он до сих пор
явственно видел сморщенную, словно печеное яблоко, физиономию маленького,
испуганного старичка-либерала пытавшегося улыбнуться, не ударить лицом в
грязь. За это они так яростно швыряли в него сажей.
Старший хирург, благополучно избежавший опасности, теперь умиленно
улыбался, глядя вниз на шумную толпу студентов во дворе больницы. Их белые
халаты были уже черны от сажи. Кто-то завладел желудочным зондом. Скоро они
совершат традиционный набег на магазин - в центре города, на Хай-стрит, - с
целью захватить свой талисман: чучело тигра, довольно облезлое и изрядно
траченное молью. Ах, молодость, молодость, думал хирург, посмеиваясь про
себя; он увидел, как Колсон, казначей больницы, боязливо пробирается от
двери к двери; вот если бы они его поймали! Нет, дали ему пройти; ах, какое
это было веселье: "Итак, будем веселиться, пока мы молоды!"; "Да исчезнет
печаль, да погибнут ненавистники наши..."1
Бадди наслаждался вовсю. Все и каждый со всех ног бросались исполнять его
приказания. Он - лидер. Студенты готовы окунуть или вымазать любого, ему
стоит лишь пальцем пошевелить. Чувство всевластия завладело им целиком, без
остатка; оно не только утешало, оно залечивало без следа раны, нанесенные
самолюбию ошибочными диагнозами, саркастическими замечаниями хирургов в
операционной. Сегодня даже хирург не мог чувствовать себя в безопасности,
если бы он - Бадди - отдал приказ... Сажа, вода и мука были его
изобретением: учебная газовая тревога была бы сплошным занудством, скучной,
трезвой, рутинной работой, если бы он, Бадди, не придумал устроить дебош;
само это слово "дебош" обладало какой-то мощью, оно означало абсолютную
свободу от всяческого контроля. Бадди созвал самых сообразительных студентов
и объяснил:
- Если кто-то выходит на улицу без противогаза, значит - он паршивый
пацифист. Найдутся люди, которые захотят сорвать учения. Так что, когда их
привезут в больницу, мы им покажем, где раки зимуют.
Сейчас вокруг него бурлила возбужденная толпа.
- Молодчина, Бадди!
- Какая сволочь сперла мой стетоскоп?
- Осторожней там с зондом!
- А как насчет Тигра Тима?
Они окружили его, ожидая приказаний, а он возвышался над ними, стоя на
ступеньке кареты "скорой помощи": белый халат распахнут, пальцы рук в
карманах двубортного жилета, квадратная приземистая фигура преисполнена
гордого самодовольства. Студенты скандировали: "Тигр Тим! Тигр Тим! Тигр
Тим!"
- Друзья! Римляне! Сограждане! - произнес он1, и толпа покатилась со
смеху. Молодчина, Бадди! За словом в карман не лезет. С ним в любой компании
не соскучишься. Никогда не знаешь, что он такое еще отмочит.
- Доверьте мне ваши...
Толпа визжала от смеха. Охальник Бадди. Молодчина Бадди.
Как застоявшийся жеребец, перекормленный отборным овсом, Бадди Фергюссон
ощущал каждый мускул, каждую клеточку своего тела; он жаждал деятельности.
Слишком много экзаменов; слишком много лекций. И пока толпа студентов
бурлила вокруг, он воображал себя командиром, ведущим солдат в бой. Если
начнется война, Бадди не станет валандаться в полевых госпиталях, Красный
Крест - не для Фергюссона: Бадди Фергюссон - командир полка; Бадди Фергюссон
- гроза вражеских траншей! Единственный экзамен, который ему удавалось
успешно сдать в школе, был экзамен по военной подготовке.
- Среди нас нет некоторых наших друзей, - продолжал Бадди Фергюссон, -
Симмонса, Эйткина, Мэллоуза, Уотта. Эти чертовы пацифисты все до одного
зубрят сейчас анатомию, и это в тот момент, когда мы отдаем себя служению
родине. Мы захватим их по дороге в город. Летучий отряд вытащит их из нор.
- А как насчет женщин, Бадди? - крикнул кто-то, и все засмеялись,
подталкивая друг друга локтями, затевая шутливые бои между собой, не в силах
устоять на месте от нетерпения: Бадди Фергюссон славился своими успехами у
женщин. Он много и охотно рассказывал об этом друзьям, особенно о встречах с
кельнершей из "Метрополя", называя ее Джолли Джули1. От од
...Закладка в соц.сетях
