Жанр: Драма
Жестяной барабан
...У тебя есть крест, и
хватит с тебя.
Не обрывая резко на полузвуке, он довел игру до конца, с преувеличенной
осторожностью скрестил палочки поверх жестянки и без спора протянул мне то,
что Оскар по легкомыслию выдал ему напрокат.
Я совсем уж собирался без слов благодарности, торопливо, будто за мной
гонится дюжина чертей, сбежать по ступенькам и прочь из католицизма, но тут
приятный, хотя и повелительный голос коснулся моего плеча: "Оскар, любишь ли
ты меня?"
Не оборачиваясь, я бросил через плечо:
— Вот уж не думаю. На что он, таким же голосом, нимало не возвысив:
— Оскар, любишь ли ты меня? Я, с раздражением:
— Сожалею, но чего нет, того нет. В третий раз он прицепился ко мне:
— Оскар, любишь ли ты меня? И тут Иисус мог наконец увидеть мое лицо.
— Я тебя терпеть не могу, тебя и все твои штучки-дрючки.
Мой грубый ответ, как ни странно, помог восторжествовать его голосу. Он
воздел указательный палец, что твоя учительница из Народной школы, и дал мне
поручение:
— Ты, Оскар, камень, и на сем камне я создам Церковь мою. Следуй за
мной.
Вы только представьте себе всю глубину моего возмущения. От злости у
меня кожа пошла мурашками. Я отломал гипсовый палец у него на ноге, но
больше он не двигался.
— А ну повтори, — прошипел Оскар, — и я соскребу с тебя всю краску.
Но в ответ не прозвучало ни словечка, а прозвучали шаги того старца,
что испокон веку шаркает подметками по всем церквам. Он поклонился левому
алтарю, меня же вовсе не заметил, зашаркал дальше, приблизился уже к
Адальберту Пражскому, но тут я припустил вниз по ступенькам, с ковровой
дорожки — на каменные плиты, не оглядываясь, по шахматному узору плит — к
Марии, которая именно в эту минуту исправно, как я и учил ее, осеняла себя
католическим крестом.
Я взял ее за руку и подвел к кропильнице, заставил ее в центре церкви,
уже почти у самого портала, еще раз осенить себя крестным знамением,
обратись лицом к алтарю, но сам ее движение повторять не стал и, более того
— когда она пожелала опуститься на колени, выволок ее из церкви на солнце.
Был ранний вечер .'Исчезли с железнодорожной насыпи восточные
работницы. Зато перед загородным вокзалом Лангфур маневрировал товарный
состав. Комары гроздьями висели в воздухе, зазвонили колокола, но стук
поезда заглушил звон. Комары все так же висели гроздьями. У Марии было
заплаканное лицо. Оскар готов был закричать во все горло. Ну как мне быть с
Иисусом? Я готов был пустить в ход свой голос. К чему мне его крест?
Впрочем, я прекрасно понимал, что моему голосу не совладать с окнами его
Церкви. Пусть и впредь строит свою Церковь на людях по имени Петр, или
Петри, или уж совсем на восточнопрус-ский лад — Петрикайт.
— Берегись, Оскар, не трогай церковные стекла! — шепнул сатана во
мне. — Смотри, как бы он не погубил твой голос!
Поэтому я лишь бросил наверх один-единственный взгляд, смерил одно
новоготическое окно, потом отвел глаза, но не стал петь, не последовал за
своим взглядом, а кротко зашагал подле Марии к подземному переходу через
Банхофштрассе, сквозь туннель, где с потолка падали капли, потом наверх, в
Кляйнхаммер-парк, направо, к Мариенштрассе, мимо лавки мясника Вольгемута,
налево по Эльзенштрассе, через Штрис-бах к Новому рынку, где как раз копали
пруд для нужд противовоздушной обороны. Лабесвег был длинной улицей, и все
же мы наконец пришли; тогда Оскар покинул Марию и бегом одолел девяносто
ступенек — на чердак. Там сохли простыни, а за простынями громоздились кучи
песка все для той же противовоздушной обороны, а за песком и ведрами, за
пачками старых газет и штабелями черепицы лежала моя книга и мой запас
барабанов со времен фронтового театра. И еще в коробке из-под обуви лежало
несколько хоть и отслуживших свой век, но сохранивших грушевид- ную форму
электрических лампочек. Оскар взял первую, разрезал ее своим голосом, взял
вторую, превратил ее в стеклянную пыль, у третьей бережно отделил верхнюю,
утолщенную часть, на четвертой вырезал красивыми буквами слово "Иисус",
после чего превратил и стекло, и надпись в порошок, хотел повторить этот
подвиг еще раз, но тут у него, как на грех, кончились лампочки. В полном
изнеможении я опустился на кучу противовоздушного песка: выходит, у Оскара
еще сохранился голос. И значит, у Иисуса еще сохранился возможный преемник.
Что до чистильщиков, то им предстояло сделаться моими первыми учениками.
ЧИСТИЛЬЩИКИ
Пусть Оскар и не годился в преемники Христа хотя бы уже потому, что
собрать вокруг себя учеников мне крайне трудно, — однако тогдашний призыв
Иисуса разными окольными путями достиг моих ушей и сделал меня преемником,
хоть я и не верил в своего предшественника. Но в соответствии с правилом:
кто сомневается, тот верует, а кто не верует, тот верует дольше всех — мне
не удалось зарыть под бременем сомнений малое чудо, явленное лично мне в
церкви Сердца Христова, более того — я попытался подбить Иисуса на
повторение концерта с барабаном.
Оскар много раз наведывался в упомянутую церковь без Марии. Я снова и
снова ускользал от мамаши Тручински, которая была прикована к креслу, а
потому и не могла последовать за мной. Чем же мог меня попотчевать Иисус?
Почему я проводил целые ночи в левом приделе, позволяя служке запереть меня?
Почему в левом приделе у Оскара стекленели уши и каменели все члены? Ибо,
несмотря на сокрушительное смирение и столь же сокрушительное богохульство,
я не мог услышать ни свой барабан, ни голос Иисуса.
Смилуйся, Господи! В жизни мне не доводилось слышать, чтобы я стучал
зубами так, как стучал на плитах в полуночной церкви Сердца Христова. Какой
дурак смог бы в ту пору найти трещотку лучшую, чем Оскар? Я имитировал
фронтовой эпизод, заполненный расточительной трескотней пулеметов, я зажимал
у себя между верхней и нижней челюстью целое правление страховой компании
вкупе с девушками- секретаршами и пишущими машинками. Звуки разлетались в
разные стороны, находя отклик и аплодисменты. И колонны сотрясал озноб, и
своды покрывались гусиной кожей, и мой кашель скакал на одной ножке по
шахматному узору плит, крестный путь — но в обратном направлении, затем
наверх — из среднего нефа на хоры, шестьдесят откашливаний, баховский
ферейн, который не пел, а скорее репетировал кашель; и когда я уже
исполнился надежды, что кашель Оскара переполз в трубы органа и даст о себе
знать лишь при исполнении воскресного хорала — кашель раздавался в ризнице,
сразу после этого — с кафедры и наконец затихал за алтарем, то есть за
спиной у спортсмена на кресте, исторгнув в кашле свою душу. Свершилось, --
кашлял мой кашель, а ведь на самом деле ничего не свершилось. Младенец Иисус
без стыда и совести держал у себя мои палочки, держал на розовом гипсе мою
жесть, держал, но не барабанил и не подтверждал мое право следовать за ним.
Оскар же предпочел бы иметь под тверждение в письменном виде, письменный
наказ следовать за Христом.
С тех самых пор у меня выработалась хорошая или дурная привычка: при
осмотре любых церквей — пусть даже самых знаменитых соборов — сразу, едва
ступив ногой на каменные плиты, даже и при отменном самочувствии,
разражаться длительным кашлем, который, в зависимости от стиля церкви,
высоты и ширины, предстает готическим либо романским, а то и вовсе барочным
и даже спустя много лет позволяет мне вос произвести на барабане Оскара мой
кашель в соборе то ли Ульма, то ли Шпейера. Но в те времена, когда жарким
августовским днем я подвергался могильно-холодному воздействию католицизма,
думать о туризме и о посещении церквей в дальних странах можно было, лишь
облачась в военную форму, участвуя в планомерном отступлении и, может быть,
даже записывая в неизменном дневничке: "Сегодня оставили Орвьето,
удивительнейший церковный фасад, съездить после войны вместе с Моникой и
осмотреть повнимательней".
Мне нетрудно было стать церковным завсегдатаем, ибо дома меня ничто не
удерживало. Правда, дома была Мария, но у Марии был Мацерат. Правда, дома
был мой сын Курт, но малыш с каждым днем становился все более несносным:
швырял мне песок в глаза, царапал меня так, что ломал ногти о мою отцовскую
плоть. Да и кулаки мне сынок показывал с такими побелевшими косточками, что
при одном только виде этой агрессивной двойни у меня текла кровь из носу.
Как ни странно, Мацерат за меня вступался, неуклюже, но от всей души.
Оскар с удивлением терпел, когда этот до сей поры безразличный ему человек
сажал его к себе на колени, прижимал, разглядывал, даже поцеловал однажды,
сам при этом растрогался и сказал, обращаясь больше к самому себе, чем к
Марии:
— Нельзя же так. Нельзя же родного сына. Да пусть он хоть десять раз,
и пусть все врачи нам говорят. Они просто так пишут. У них, верно, своих
детей нет.
Мария, которая сидела за столом и, как и каждый вечер, наклеивала на
газетные развороты талоны от продовольственных карточек, подняла взгляд:
— Да не волнуйся, Альфред. Можно подумать, будто мне на это наплевать.
Но если они говорят, что сегодня все так делают, я уж и не знаю, как оно
верней.
Мацерат ткнул указательным пальцем в сторону пианино, которое после
смерти бедной матушки и думать позабыло про музыку:
— Агнес и сама бы этого никак не сделала, и другим бы не позволила.
Мария глянула на пианино, подняла плечи и, лишь заговорив, снова их
опустила.
— Чего ж тут диковинного, когда она мать и всегда надеялась, может,
ему получшеет. Дак ты сам видишь: ничего не получшело, его все гоняют, и
жить как все он не может, и помереть тоже нет.
Уж не черпал ли Мацерат силы в портрете Бетховена, который все еще
висел над пианино и сумрачно взирал на сумрачного Гитлера?
— Нет! — вскричал Мацерат. — Ни за что! — И грохнул кулаком по
столу, прямо по сырым липким газетным листам, затем велел Марии подать ему
письмо от директора заведения, прочитал раз, и другой, и третий, разорвал
письмо и разбросал клочки среди талонов на хлеб, талонов на жиры, талонов на
прочие продукты, талонов для транзитников, и для занятых в тяжелом
производстве, и еще среди талонов для будущих и для кормящих матерей. И
пусть даже Оскар благодаря Мацерату не попал в руки врачей, он с тех пор
представлял себе — и представляет по сей день, едва на глаза ему попадется
Мария — на редкость красивую, расположенную среди высокогорного приволья
клинику, а в этой клинике — светлую, приветливую на современный лад
операционную, видит, как перед ее обитой дверью Мария с робкой, но
исполненной доверия улыбкой передает меня в руки врачей, которые точно так
же, вызывая доверие, улыбаются и прячут под своими белыми стерильными
халатами вызывающие доверие шприцы мгновенного действия. Итак, мир покинул
меня и лишь тень моей бедной матушки, что сковала пальцы Мацерату, когда он
уже собрался было подписать бумагу, присланную из министерства по охране
здоровья, не раз и не два воспрепятствовала тому, чтобы я, многократно
покинутый, покинул этот мир.
Оскар не хотел быть неблагодарным. У меня еще оставался мой барабан. И
оставался голос, который едва ли мог предложить что-нибудь новенькое вам,
знающим мои победы над стеклом, и который тем из вас, кто любит
разнообразие, вполне мог наскучить, но для меня голос Оскара в дополнение к
барабану навсегда оставался немеркнущим подтверждением моего сущест вования,
ибо, покуда я резал пением стекло, я и существовал, покуда мое
целенаправленное дыхание отнимало дыхание у стекла, во мне еще сохранялась
жизнь.
В те времена Оскар много пел. Пел много — до отчаяния. Всякий раз,
выходя поздней порой из церкви Сердца Христова, я непременно резал
что-нибудь своим голосом. Я шел домой, я даже не искал ничего особенного, я
избирал целью плохо затемненное оконце какой-нибудь мансарды либо
выкрашенный в синий цвет и горящий в строгом соответствии с правилами
противовоздушной обороны фонарь. Всякий раз, побывав в церкви, я возвращался
другой дорогой. Однажды Оскар пошел к Мариенштрассе через Антон-Меллервег.
Другой раз он избрал Упхагенвег, вокруг Конрадовой гимназии, заставил
дребезжать ее застекленный портал и через рейхсколонию вышел к МаксХальбеплац.
Когда в один из последних августовских дней я слишком поздно
добрался до церкви и увидел закрытый портал, я решил сделать крюк больше
обычного, чтобы дать выход своей досаде. Я пробежал по Банхофштрассе, казня
по пути каждый третий фонарь, за Дворцом кино свернул направо, в АдольфГитлер-штрассе,
оставил по левую руку ряды окон в пехотных казармах, однако
сумел остудить свой пыл на приближающемся со стороны Оливы полупустом
трамвае, левую сторону которого я начисто лишил затемненных стекол.
Но Оскар не уделил своему успеху никакого внимания, он заставил трамвай
заскрежетать, остановиться, заставил пассажиров выйти из него, выругаться и
снова войти, сам же искал для своей ярости какое-то подобие десерта, лакомый
кусочек в это столь скудное на лакомства время и остановил движение своих
шнурованных башмаков, лишь когда добрался до первых домов Лангфура и подле
столярной мастерской Беренда, в лунном свете, увидел перед широко
раскинувшимся барачным поселком аэропорта главный корпус шоколадной фабрики
"Балтик".
Впрочем, ярость моя уже была не настолько велика, чтобы сразу
испытанным методом доложить фабрике о своем присутствии. Я решил не спешить,
я пересчитал уже подсчитанные луной стекла, мои расчеты совпали с ее
расчетами, и я мог, стало быть, начать представление, но для начала пожелал
узнать, какие это подростки шли за мной "ho пятам, начиная от Хохштриса и
даже, может быть, уже под каштанами Банхофштрас-се, шестеро или семеро
стояло под навесом на трамвайной остановке Хоенфридбергервег. Еще пятерых
можно было разглядеть за первыми деревьями шоссе на Сопот.
Я уже решил было отложить визит на шоколадную фабрику, избежать
встречи, выбрав окольный путь, и прошмыгнуть через железнодорожный мост, по
краю аэродрома, сквозь дачный поселок, к акционерной пивоварне на
Кляйнхаммервег, когда Оскар уже с моста услышал согласованные, похожие на
сигнал свистки. Сомнений не оставалось: все это имеет прямое отноше ние ко
мне.
В такой ситуации, в тот короткий промежуток времени, когда
преследователи уже обнаружены, а охота еще не началась, можно не спеша и с
удовольствием изучить последние возможности спасения. Итак, Оскар мог громко
закричать "папа" или "мама". Это привлекло бы внимание пусть не всех, но
хоть какого-ни будь полицейского. Что, учитывая мой внешний вид, наверняка
обеспечило бы мне поддержку со стороны взрослых, но решительно — каким
бывал порой Оскар — я отказался от помощи взрослых прохожих и от содействия
полиции, надумав из любопытства и ради самоутверждения пройти через все, а
потому избрал самый глупый вариант: в измазанном смолой заборе шоколадной
фабрики я начал отыскивать какую-нибудь дырку, не нашел ее, мог видеть, как
эти самые подростки выдвинулись из- под навеса на трамвайной остановке, из
тени деревьев на Сопотском шоссе. Оскар следовал дальше вдоль забора, тут
они спустились с моста, а дыры в дощатом заборе все не было, они
приближались не слишком быстро, скорее — вразвалочку, при желании Оскар мог
бы и еще поискать, они предоставили мне ровно столько времени, сколько
нужно, чтобы найти дыру, но когда наконец оказалось, что в одном месте все
же не хватает одной-единственной планки и я, выдрав где-то клок одежды,
протиснулся сквозь узкую щель, по ту сторону забора меня уже поджидало
четверо парней в ветровках, а лапы они засунули в карманы лыжных брюк,
изрядно их оттопырив.
Сразу поняв неотвратимость сложившейся ситуации, я для начала принялся
отыскивать ту дыру в своей одежде, которая возникла, когда я протискивался
через слишком узкую щель. Дыру я обнаружил на штанах сзади, справа.
Растопырив два пальца, я ее измерил, нашел, что она куда как велика,
напустил на себя равнодушный вид и не спешил поднять глаза, пока все парни с
трамвайной остановки, с шоссе и с моста не перелезут через забор, ибо дыра
для них не подходила.
Дело было в последние дни августа. Месяц время от времени заслонялся
облачком. Парней я насчитал до двадцати. Младшим примерно четырнадцать,
старшим — шестнадцать, почти семнадцать. В сорок четвертом году у нас было
теплое сухое лето. На четырех из тех, что постарше, была форма зенитных
вспомогательных номеров. Еще я припоминаю, что сорок четвертый год принес
хороший урожай вишен. Парни группками стояли вокруг Оскара и вполголоса
переговаривались, употребляя жаргон, понять который я не давал себе ни
малейшего труда. Еще они называли друг друга диковинными именами, из которых
я кой-какие запомнил. Так, например, одного пятнадцатилетнего парнишечку,
имевшего глаза с лепкой поволокой, все равно как у лани, звали попеременно
Колотун или Рвач. Того, что рядом с ним, звали Путей. Самый маленький — по
росту, но наверняка не по возрасту, — шепелявый, с выпяченной нижней губой,
прозывался Углекрад. Одного из зе нитчиков звали Мистер, другого, и очень
метко, надо сказать, Суповой Курицей, попадались также исторические имена:
Львиное Сердце, некий бледный тип именовался Синей Бородой, удалось мне
расслышать и привычные для моего уха имена, как, например, Тотила и Тейя, и
даже — дерзновенно, на мой взгляд — Велизарий и Нарсес; Штертебекера,
имевшего на голове сильно помятую вельветовую шляпу и слишком длинный
дождевик, я разглядывал внимательней, чем других: несмотря на свои
шестнадцать годков, он явно был предводителем этой компании.
На Оскара никто не обращал внимания, хотели, наверное, истомить его
ожиданием, а потому я, наполовину забавляясь, наполовину злясь на себя
самого за то, что ввязался в эту дурацкую дворовую романтику, присел от
усталости на свой барабан, поднял глаза к уже почти полной луне и попытался
направить хотя бы часть своих мыслей в церковь Сердца Христова.
А вдруг именно сегодня он бы стал барабанить? Вдруг промолвил бы хоть
словечко, а я тут сижу во дворе шоколадной фабрики и принимаю участие в
разбойничьих забавах рыцарей круглого стола. Вдруг именно сегодня он ждет
меня и собирается после короткого вступления на барабане вновь разверзнуть
уста и более четко провозгласить меня преемником, а теперь разочарован, что
я не иду, и надменно поднимает бро ви? Интересно, что подумал бы Иисус об
этих парнях? И как должен Оскар, его подобие, его подражатель и преемник,
вести себя с этой бандой? Может ли он обратиться к подросткам, которые
величают себя Путя, Колотун, Синяя Борода, Углекрад и Шт8preaejep, со
словами Иисуса: "Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне"?
Приблизился Штертебекер. С ним рядом — Углекрад, его правая рука.
Штертебекер:
— Встань!
Глаза Оскара все так же устремлены к луне, мысли--к левому приделу
церкви, поэтому он не встал, и Углекрад по знаку Штертебекера выбил из-под
меня барабан.
Встав, я спрятал жестянку под своей курткой, чтобы надежнее уберечь ее
от дальнейших повреждений.
Смазливый паренек, этот Штертебекер, подумал Оскар, глаза, правда, чуть
глубже посажены и чуть ближе расположены, чем надо, зато нижняя часть лица
подвижная и смышленая.
— Ты откуда идешь?
Итак, начинается выспрашивание, и, поскольку это приветствие пришлось
мне не по душе, я снова возвел глаза к лунному диску, вообразил луну --
которая готова стерпеть что угодно — барабаном и сам удивился столь
непритязательной мании величия.
— Штертебекер, гляди, он лыбится.
Углекрад внимательно следил за мной и предложил своему шефу то, что у
них именовалось "чисткой". Другие, на заднем плане, а именно прыщеватый
Львиное Сердце, Мистер, Колотун и Путя, — все были за чистку.
Все так же не отрывая глаз от луны, я разбирал слово — чистка — по
буквам. Красивое словечко, только вряд ли оно сулит что-нибудь приятное.
— Здесь я решаю, когда чистить! — так подытожил Штертебекер воркотню
своей банды, после чего обратился ко мне: — Мы тебя не раз видели на
Бан-хофштрассе. Чего ты там делал? Откуда пришел?
Сразу два вопроса. Оскару следовало ответить по меньшей мере на один,
если он по-прежнему хотел оставаться хозяином положения. Отвратив лицо от
луны, я поглядел на Штертебекера своими голубыми магнетическими глазами и
спокойно произнес:
— Я пришел из церкви.
Смутный рокот позади, за плащом Штертебекера. Они решили дополнить мой
ответ. Углекрад смекнул, что под церковью я подразумеваю церковь Сердца
Христова.
— Как тебя звать?
Это был неизбежный вопрос. Характер встречи его предполагал. Расспросы
занимают важное место в человеческом общении. Ответом на этот вопрос живут
многие более, а также менее продолжительные пьесы, как, впрочем, и оперы --
возьмем, к примеру, "Лоэнгрина".
Я дождался, пока между двумя облаками блеснет лунный свет, дал этому
свету возможность в течение времени, потребного, чтобы проглотить три ложки
супа, воздействовать на Штертебекера голубизной моих глаз и потом отверз
уста, назвал себя, завидуя воздействию этого слова, ибо имя "Оскар" не
вызвало бы у них ничего, кроме хихиканья, итак, Оскар изрек: "Меня зовут
Иисус", после чего наступило продолжительное молчание, пока Углекрад наконец
не откашлялся:
— Шеф! Пора его почистить!
Не только Углекрад был за чистку. Сам Штерте-бекер, щелкнув пальцами,
дал разрешение, и Углекрад схватил меня, прижал костяшки пальцев к моему
правому плечу и начал их двигать, быстро, деловито, горячо, болезненно,
покуда Штертебекер не скомандовал отбой, вторично щелкнув пальцами. Значит,
вот что они называют "чистить"!
— Ну так как же тебя звать?
Господин в велюровой шляпе напустил на себя скучливый вид, справа
сделал боксерское движение, отчего немного задрался слишком длинный рукав
его плаща и на свет выглянули часы, а слева шепнул куда-то мимо меня:
— Даю одну минуту на размышление, потом Штертебекер скажет "баста".
Ну что ж, хотя бы одну минуту Оскар мог невозбранно созерцать луну,
искать выход в ее кратерах и до конца обдумать единожды принятое решение
стать преемником Христа. Поскольку словечко "баста" мне не понравилось, а
вдобавок я не желал, чтобы эти парни распоряжались мной по своим часам,
Оскар примерно через тридцать пять секунд сказал;
— Я Иисус.
То, что за этим воспоследовало, выглядело вполне эффектно, хоть и не
мной было инсценировано. Сразу после моего вторичного провозглашения себя
преемником Христа, еще прежде чем Штертебекер успел щелкнуть пальцами, а
Углекрад приступить к чистке, раздался сигнал воздушной тревоги.
Оскар сказал "Иисус", снова вздохнул, и сирены подтвердили мои слова
одна за другой, сперва та, что по соседству, у аэродрома, потом сирена на
главном здании пехотной казармы в Хохштрисе, сирена на крыше гимназии Хорста
Весселя, что перед самым Лангфурским лесом, сирена на Универсальном магазине
Штернфельда и совсем далеко, от Гинденбургаллее, — сирена Высшей
технической школы. Потребовалось некоторое время, прежде чем все сирены
пригорода протяжно и пронзительно, словно трубы архангелов, восприняли
принесенную мной благую весть, заставили ночь вздуться и опасть, сны
замелькать и разорваться, залезли в уши спящих, а луне, на которую ре
шительно никак нельзя было воздействовать, придали зловещий смысл не
поддающегося затемнению небесного тела.
Но те же сирены, которые, как сказал Оскар, были всецело на его
стороне, заставили поволноваться Штертебекера, ибо по служебной линии
тревога непосредственно касалась части его банды. Для начала ему пришлось
отпустить четверых зенитчиков прямо через забор к их батареям, к позициям
восемь запятая восемь между трамвайным депо и аэродромом. Трое, в их числе
Велизарий, несли дежурство в Конрадовой гимназии, иными словами, тоже должны
были немедля уйти. А остаток, человек примерно пятнадцать, он задержал при
себе и, поскольку в небе ничего не происходило, продолжил допрос.
— Итак, если мы правильно тебя поняли, ты Иисус. Хорошо, оставим это.
Второй вопрос: как ты это устраиваешь с фонарями и окнами? И не
выкручивайся, мы в курсе.
В курсе они, положим, не были. Но какие-то успехи моего голоса им, без
сомнения, довелось наблюдать. Оскар присоветовал себе известную сдержанность
с теми недорослями, которых сегодня коротко и ясно назвали бы хулиганами. Я
постарался извинить их откровенную и — отчасти — неловкую
целеустремленность, дабы судить их снисходительно и объективно. Итак, это
были пресловутые чистильщики, про которых уже несколько недель говорил' весь
город, шайка малолеток, за которыми охотилась уголовная полиция и патрули
гитлерюгенд. Как вьмснилось впоследствии — сплошь гимназисты из гимназии
Конрада, Петришуле и Хорствесселыпуле. Существовала и еще одна банда
чистильщиков, в Нойфарвассере, которую хоть и возглавляли гимназисты, но
состояла она на две трети из учеников с Шихауской верфи и вагонного завода.
Обе группы сотрудничали редко, собственно лишь в тех случаях, когда от
Шихаугассе совместно прочесывали Штеффенспарк и ночную Гинденбургаллее
...Закладка в соц.сетях
