Жанр: Драма
Берег любви
... да еще
и стихи пишет, сама песню сложила!..
- Песню? Инка?
- Вот то-то и оно! Радио наше дважды уже передавало: слова Инны Ягнич,
а музыка... да, наверное, и музыка ее! Некоторые говорят: кому они нужны,
эти новые песни, если уже и старых не поют... Теперь ведь принято больше
готовые слушать, с пластинок! Не понимают нынешние, что это за сладость -
собственным голосом живую песню петь... Чудное занятие, мол, для Кураевки
песий слагать.
А по-моему, если девушке захотелось сложить, так пускай, кому это
помешает? Бывает такое на душе, что песней только и выскажешь. Наша вон
мама сколько песен знала - и для будней, и для праздников... О господи,
что же это я тут с тобой рассиживаюсь, меня ведь там малышня ждет,-
вспомнила она про детсад.
- Хлопотная работа? - спросил Ягнич.
- Хлопотная, и очень, но все же легче, чем на комбайне. Вот там работа!
Пока была помоложе, оно ничего, даже самолюбию льстило, когда слышала о
себе: вон, мол, она, Ягничева, наравне с мужем встала к штурвалу... А
потом, чувствую, эге! Это уже не для твоих лет, молодица... И хотя не
жаловалась, Чередниченко сам заметил: за комбайнерство говорит, Ганна,
хвала и слава тебе, но поскольку вырастила достойного сына - штурмана для
степного корабля, воспитательские проявила способности, перевожу тебя
отныне на детсад... Воспитывай этих комариков. Вот там и кручусь... Что ж,
побегу. Ты уж извиняй, братик, сам будешь тут грушу сторожить...
- Посторожу,- глухо ответил орионец.
По как только сестра ушла со двора, начал и он куда-то собираться:
принарядился, осмотрел себя перед зеркалом, коснулся ладонью щеточки усов.
Идет по Кураевке Ягпич. Малолюдна она в это время уборочной страды,
лишь изредка с какого-нибудь двора выскочит на улицу ребенок. Когда-то
дети здесь, как воробьи, в пыли вдоль улицы копошились, ныне куда реже
встретишь чьего-нибудь карапуза, но как только встретится таковой, моряк
не оставит его без внимания.
- Чей ты?
- Яковин.
- Какого же это Якова?
- Ну, того... Ягничевского.
И долго еще потом прикидывает орионец, из каких же это Ягничей будет
этот малый Мурза Замурзаевич? Окажется, что никакой он тебе и не родич. И
все-таки пожалеешь, что не приберег для него в кармане игрушки-гостинца,
дети есть дети... Отнюдь не все взрослые вызывают у Ягнича приязненное к
себе отношение. Бывает, такой пустой или криводушный, фальшивый вьется
около тебя, встретится где-нибудь такая харя отвратительная, ползучая, что
век бы ее не видел, но человек - рептилия мерзкая. А вот дети всегда
хороши, всегда с ними отрадно, всюду они Ягничу милы - милы в своем ли, в
чужом ли порту...
Забралось вон на вишню крохотное это существо, сквозь ветки
постреливает оттуда украдкой в тебя шустрыми глазенками, другое носится
вдоль улицы верхом на велосипеде... Глянешь на него - душа сама
спрашивает: каким оно будет? Какой увидит свою Кураевку? Кого вспомнит в
ней? Разрослась, настроила много новых домов, да все под шифером, под
соломой лишь изредка кое-где попадаются...
А что там уж говорить про мазанки чабанские из самана,- молодые люди,
наверное, и не знают, что оно такое - саман, как строились из него хаты,
не слыхали, как, к примеру, прялка гудит или как просо в ступе толкут -
так что аж хата дрожит... А были ведь в Кураевко такие, у кого и хаты-то
своей не было - слепит себе халупу из глины или полуземлянку соорудит -
вот и все хоромы...
Никто теперь не поверит, что в шалашах из камки, из морской травы, люди
жили, а ведь Андропове детство именно в таких-то "палатах" ютилось...
Оставили бы хоть для музея какую-нибудь подслеповатую мазанку, чтобы было
с чем сравнивать все нь1неШнее. Дворец культуры отгрохали на шестьсот
мест, универмаг сверкает витринами не хуже, чем в городе, да и сама
Кураевка станет когда-нибудь городом, каким-нибудь приморским
Кураевградом. Похоже на то...
Оказавшись в центре села, Ягнич прежде всего пошел к обелиску. Так
делал всегда, когда приезжал в Кураевку.
Медленно - в который раз! - вчитывался в скорбный реестр тех, чьи имена
вычеканены по камню золотом, в Диконавленко, Рябых да Черных,
Чередниченко, Щадеико да Ягничей,- Ягничами заканчивался алфавитный список
почти у самой земли. Огонь горит, шевелится язычком синего пламени -
газовый баллон под ним время от времени меняют. Много цветов вокруг, розы
всевозможных оттенков, вот только сильно припорошены пылью; между цветами,
между колючими кустами роз осот гонит, молочай разросся да лебеда. А ведь
сельсовет через дорогу, молодой скучающей секретарше из окна хорошо виден
этот чертополох, могла бы выйти да и выдергать сорняки...
Оказался Ягнич затем в самом конце села, на старом кладбище. Между
осевшими, едва заметными в бурьяне безымянными холмиками разыскал могилки
отца-матери, они огорожены штакетом, сам в прошлый приезд сделал ограду.
Постоял в раздумьях Ягнич и тут. Отсюда открывалось море, хорошо видна
была вдали его своевольная, манящая синева. Вот оно, безбрежное, полное
сияющего простора... Ослепило, болью отозвалось в груди. Вот так, Ягпич:
из бурьянов выглядываешь теперь свое море, из полынной суши в тоске
всматриваешься в его голубые, вечно влекущие просторы... Хотя бы еще в
один рейс! Хотя бы - в один... Не выходит. Только, видимо, и остался тебе
один рейс - на эту кураевскую, подернутую полынной проседью могильную
окраину. Выкопают тебе, Ягнич, вот здесь, среди полыни да чабреца, хату
последнюю, ту, над которой разве лишь чья-то добрая душа тополек посадит...
На "Орионе" - вон там, кажется, никогда не умер бы Ягнич! Новым рейсом,
с новыми курсантами идет сейчас "Орион" где-нибудь, может, в Эгейском, в
синейшем из морей... Под ровным ветром, среди сверкающих, захватывающих
дух просторов сразу повзрослевшие мальчишки ведут корабль, спокойно
поглядывает вокруг чья-то гаревая молодость, и упругий ветерок ласкает ее,
и тихонько поют над ней паруса! А может, пробегает сейчас твой "Орион"
в тех водах, где его любят встречать дельфины, им почемуто радостно и
весьма любопытно плыть рядом с судном, сопровождать его как можно дальше.
Дельфины ведь испытывают какую-то странную привязанность к людям: а
может, и они, эти непонятные нам морские создания, тянутся к человеку в
поисках высшей доброты, надеясь найти в ном самого верного друга, нечто
близкое к совершенству? Идти рядом с "Орионом", резвиться, покапывать свою
ловкость и удаль молодым морякам - это для дельфинов отраднейшее
развлечение. Упругие и лоснящиеся, колесом изгибаясь, живыми дугами
выскакивают они из воды, по-робячьи играют, кажется, даже смеются, шлют
экипажу сквозь серебристые брызги CROII дельфиньи улыбки. На Ягнича порой
накатывалось какое-то наваждение, временами ому казалось: а уж не его ли
это утонувшие под бомбами детишки, что превратились там, под водой, в
веселых, озорных дельфинят?..
Когда на обратном пути Ягнич проходил мимо кураевскои пекарни, в дверях
вдруг точно выросла Нелькл.
- С добрым днем, дяденька! На прогулку вышли?
Из дверей жарко дохнуло горячим, вкусным духом только что испеченного
хлеба. Нолька, как заправский пекарь, в белом чистеньком халате,
приветливо красуется на пороге, раскрасневшаяся, разгоряченная,
разомлевшая у ночей.
- Паляпицы только что вынула, может, угостить?
Нет, благодарствую.
- Так хотя бы - бублик?
- Благодарю и за бублик.
- Ну как же так, дяденька...
И с ходу - снова про сына. Целую ночь не спала, все ломала голову, идти
или не идти парню в мореходку...
Выдержит ли от; там, не осрамится, не прогонят ли?
- Мореходка, известно, не рай,- сдержанно сказал Ягнич.- Видеть
мореходку, шагающую на параде, в бескозырках, в лентах - это одно... А
когда он, мальчишка, в бурю сидит на палубе да неумелыми руками школьника
зачищает стальной конец - это уж другая мореходка...
Заглавная... Там у него все руки в крови...
- Ой, горюшко!
- Почему же ты его не прислала ко мно?
- Стесняется! Стыдлив он у меня... Если, говорит, поступлю, тогда
пойду. А то еще, мол, подумают, что подхалим, лебезун, слабодух, протекции
искать пришел!.. Нет, я все-таки уговорю его в училище попроще - в
торговое.
Он уже вроде и сам склоняется...
- Если склоняется, ну, тогда что ж, пускай идет.
Только чтобы людей потом не обсчитывал, когда станет директором
универмага.
Ягнич ужо собрался было идти дальше, но разбитная бабенка снова
остановила его:
- Постойте минутку!..
Метнулась в пекарню, появилась на пороге с большой, пышной паляницей в
руках.
- Посмотрите: горячая, дышит еще!
Давно не видел Ягнич такой высокой да пышной паляницы,- улыбнулся: вот
тебе и Нелька!.. Такую гору испечь - это тоже надо уметь, это же талант...
- Будьте ласковы, Гурьевич, возьмите, это лично вам!
- Это ж диво какое-то! С рушником да на свадьбу бы кому-нибудь, а ты...
Нет, нет,- отмахнулся Ягнич, хотя в душе был тронут.- Хлеба у нас полно па
столе...
- Знаю, но пусть рядом с ихним будет и ваш, вот этот...
Лично ваш.
Ягнич обиделся:
- Пока еще не делимся... Никто хлебом еще не попрекнул. Может, и не
попрекнет... - буркнул напоследок тихо, вроде про себя, и пошел дальше.
Двери Дворца культуры, мимо которого он проходил, теперь оказались
открыты. Ягнич решил заглянуть, перо ступил порог. В просторном, полном
света вестибюле ни души. Тихо, не слышно ничьих шагов. На стенах - карти
ны больших размеров, заказные, современные, Чередни чецко заказывает их в
городе, в художественных мастерских, и хорошо оплачивает, считая, что для
этого дела грешно жалеть казну. На самой большой картине - птицеферма,
белые куры или гуси рассыпались вдали, на переднем плане веселая
девушка-птичница в белом халате... По соседству холст с прудом, с
ядовито-зеленой вербой... Под самым потолком браво улыбающийся парнишка на
тракторе... На краски живописец не скупился, накладывал их щедро, толстым
слоем, глядевшему на полотно посетителю так и кажется, что эта
многоцветная масса вот-вот растает и потечет... В дальнем углу вестибюля,
наглухо отгороженном витринным стеклом, зеленейт какие-то заросли и будто
поблескивает вода - аквариум там, что ли? Ягпич направился туда и был
разочарован: никакой воды. Паль мы торчат остролистные, похожие на осоку,
а под ними, среди искусственных кустиков и камешков... вот тут открывались
сущие чудеса! Ягнич, еще не веря своим глазам, увидел там давних знакомых
- чучела, которые он собственными руками набивал в рейсах для кураевских
ребят. Вот так встреча... Прислонился к стеклу головой, застыл,
растроганный, изумленный: надо же так... Стоял, не отрывая лба от стекла,
толстого, непробиваемого, рассматривал экспонаты. Если бы кто-нибудь зашел
сейчас во Дворец, увидел бы сцену неповторимую, из всех вестибюлг.- ных
картин эта - с Ягничом - была бы, пожалуй, самой разительной и самой
грустной: по сию сторону витрины старый мастер, а по ту, за стеклом, в
огромной стеклянной клетке... собранные чуть ли не во всех концах света,
сотворенные им чучельные пересохшие создания. Большие и маленькие
представители птичьего мира, редкие и совсем диковинные, морские и певчие,
знакомые этому побережью и совсем безымянные из рода журавликов,
турухтанов и канареек, ласточка белогрудка, баклан нездешний, тропические
попугаи в ярком оперенье... Каждая птичка стеклянным невозмутимым
глазком-бусинкой посверкивает, сторожко следит из-за стекла за своим
творцом. До хрупкости иссушенные, пылью, хотя и за стеклом, припорошены
густо, никуда уже они отсюда не снимутся, не полетят... Были жизнью, стали
коллекцией в стеклянной, будто безвоздушной клетке...
Резко отвернулся Ягпич и пошел прочь, унося в душе тяжесть от
увиденного.
Но все-таки и в зал потянуло заглянуть. Двери не заперты, распахнул, с
некоторой торжественностью ступил за порог. В просторном помещении -
полумрак и даже прохлада. Не зал, а целый корабль океанский. Лозунги всюду
на красных полотнищах, в глубине сцены давняя, не убранная после какого-то
представления декорация: бутафорская хатка беленькая, цветущие мальвы у
окна, плетепь с горшками да кувшинами на кольях; а рядом - девушка в
вышитом наряде, в венке, с коромыслом на плече... Стоит как живая, осанкой
очень похожа на Инку. Может, с нее кто-нибудь и рисовал? Стулья не стулья,
а прямо-таки кресла царские, спинки сверкают черным лаком, сиденья обиты
мягким небесно-голубым плюшем. Даже посидеть захотелось. Сел Ягнич и
вздохнул наконец-то всей грудью.
Можешь отдохнуть. А где-то в дальнем углу сумеречно затаился и on,
неотвязный бес одиночества. Зубоскалит.
Сиди, сиди, Ягнич. Кажется, достиг... Это ли не блаженство?
Один-одинешенек - на все шестьсот голубых плюшевых мест!
На втором этаже Дворца, в левом его крыле, послышались шаги, кто-то там
появился. Широкая, ведущая туда лестница словно приглашала: "Плиз!"
Поднявшись по сделанным под мрамор ступенькам, Ягнич перво-наперво
натолкнулся глазами на табличку: "Историко-краеведческий музеи села
Кураспки".
Вошел. В щуплепькой фигуре, которая в противоположном углу за
нагромождением прялок и ступ разбирала какие-то допотопные предметы, Ягнич
с трудом узнал Панаса Веремеенко. Так изменился человек! Солнца нет, а он
в темных очках, шляпа капроновая на голове... Услышав шаги, Панас
Емсльянович тотчас же отложил мотовило (это было подлинное доисторических
времен мотовило, обмотанное нитками), резко приподнял голову, спросил
почти испуганно:
- Кто там?
Ягнич подошел к нему на близкое расстояние и остановился молча: может,
все-таки узнает сквозь темные свои очки...
- Кто ты? - спросил учитель встревожеино.- Это ты, Витька?
Ягнпча даже оторопь взяла, как-то жутковато стало.
Смотрит сверстник на тебя почти в упор, прямо в глаза, а мерещится ему
кто-то другой.
- Ягнич я. Апдрон.
- Андреи? Вседержитель морей? Извини... - тотчас же прояснилось,
посветлело лицо музейного хлопотуна.- Слыхал я, что ты в Кураевке. Прошу,
заходи, заходи.- Панас Емсльянович засуетился и сразу же с жалобой: -
Слепну я, Андрон, катастрофически терято зрение.
- В Одессу нужно, в институт света...
- Был. Сначала немного помогло, а теперь снова...
Меркнет передо мною белый свет. Все расплывается, и тебя вот вижу
сейчас, будто сквозь толщу воды. Только тень от тебя. Весь будто стоишь в
воде с головой...
Ягничу снова стало грустно: "Я для него вроде водоросли..."
- Храню пот наше прошлое, Андрон... Для кого прошлое как бы мертво, а
для нас с тобой оно ведь до последней клеточки живое. На днях вот достал
мотовило, случайно задержалось у деда Коршака - почти находка века,
любопытнейший будет экспонат... У Коршака есть и жернова ручные но пока не
отдает, старый скупердяй. На что они ему? А?.. Ну, давай приступим к
осмотру...
Панас Емельянович начал показывать Ягничу музей.
Были тут старинные рыбацкие приспособления, и плахты, и очипки, розное
ярмо от чумацкого воза, и невиданный агрегат громоздился у окна - целый
ткацкий станок, настроенный для работы... На столах под стеклом растения
всякие - ковыль белочубый, и дурман, и чабрец, и даже стебель обычной
горькой полыни... Целые гербарии кураевского растительного мира. Вся его
флора. А по стенам увеличенные фотографии, наверное, собранные с каких-то
удостоверений, размытые, затуманенные то ли от неумелого увеличения, то ли
от давности лет. Сколько дала Отчизне Кураевка достойных людей,
прославивших ее и трудом и подвигом на фронтах!.. Одних только моряков на
полстены! Да какие моряки! Ягнич Федот на торпедном катере героем погиб во
время атаки... Чсрнобаенко-средний дослужился до контр-адмирала, недавно
умер во Владивостоке.
И так на кого ни посмотри: этот, как пот Савва Чередниченко, Одессу
защищал, Кавказ держал, а позднее отличился в Керченском десанте; Белоконь
стал героем за Севастополь; Петро Шафран по ленд-лизу ходил и сейчас
где-то ходит с сейнерами в Атлантику... Узрел Ягнич на стенде и свою
особу, едва узнал себя в этом нарубке в праздничной белой матроске:
увеличили его с давнишней фотографии, сохранившейся у сестры,- плечистый
молодцеватый морячок, в веселых глазах - отвага, бескозырка с лентами
красуется на юношеской лобастой голове...
"Старший мастер парусного дела на учебно-рабочем судне "Орион" - такая
подпись стоит под этим "экспонатом".
Все верно, только почему старший? А может, и в самом деле старший?
И еще на одной фотографии, на групповом снимке первых кураевских
комсомольцев, нашел себя Ягнич и глазастого, худющего тогда Чередниченко
(в каких-то штиблетах лежал впереди всех на траве). А рядом с ним Иванилов
Женька, который во время войны командовал танковым батальоном и погиб
где-то под Кенигсбергом... Не без усилий Ягнич отыскал на этой групповой и
Панаса Емельяновича, в ту пору молодого кураевского учителя; он
примостился сбоку, уже и тогда был чем-то словно бы малость напуганный...
Действительно стоящий экспонат. Это же прощальная карточка их ячейки,
когда хлопцы, перед тем как разойтись по своим жизненным дорогам, однажды
на Октябрьские сфотографировались вместе - в первый и в последний раз...
Многих, многих уже нет. Единицы остались. И среди этих единиц вас двое,
грустновато застывших сейчас перед стендами.
- А эту узнаешь? - С таинственные видом Панас Емельянович подвел Ягнича
още к одному стенду.
С туманной фотографии смотрела на них молодая круглолицая девчушка в
летной форме... Саня Хуторная!
Смотрела и улыбалась, чуточку даже лукаво: ну, какова я перед вами,
деды? Все они тогда были влюблены в нее до беспамятства, однако подобрать
ключ к ее сердцу никому нс удалось. Петь - певала с ними, к морю на лунную
дорожку смотреть ходила, а чтобы выделить кого-нибудь из них, чтобы
OKOIIIKO в свою светелку открыть для кого-то...
О нет, извиняйте, хлопцы! В одну из ночей Саня исчезла из села весьма
загадочно, думали, не утонула ли, даже розыски объявила встревоженная
Кураевка. Объявилась их Саня через некоторое время не так и далеко, на
Северном Кавказе, в авиационном училище. Сначала вроде бы устроилась там
официанткой, компоты подавала курсантам, а потом вскружила голову одному
из командиров и вскоре вышла за него замуж. Не столько, говорят, из любви,
сколько из желания во что бы то ни стало выучиться на летчицу - муж твердо
пообещал ей помочь. И добилась-таки своего, упрямая девчонка! Выучилась,
блестяще овладела летным искусством, принимала в составе женского экипажа
участие в дальних перелетах, которые начинались под крымским солнцем, а
завершались где-то в тундре,- был тогда установлен какой-то очень
значительный рекорд.
Когда в лучах славы купалась, прилетела Хуторная на самолете прямо в
Кураевку, посадила машину на окраине села, на чабанских угодьях, привела к
родителям в хату своего седого мужа, тоже боевого авиатора, который был к
тому времени в довольно высоком чине. Ах, Саня, Саня, неугомонная душа! С
первого дня войны рвалась ты навстречу опасностям, совершала отчаянные
боевые вылеты мужа потеряла, а тебя все что-то щадило, хотя не раз
возвращалась на аэродром в изрешеченной кабине. Снова и снова поднималась
в небо, уходила на задания - больше, кажется, там и жила, в небе, в
полетах, дневных и ночных.
Суждено было ей познать и радость наступления, и уже в эти дни погибла
Саня Хуторная в воздушной схватке с врагом где-то над Таманью. Орлица в
боях, сердцем не защищенная, незадолго до гибели опалилась короткой и
жгучей, как молния, фронтовой любовью. Была в последнем полете с
летчиком-юношей, которого встретила между боями где-то на полевых
аэродромах. Встретила и тут же влюбилась. С ним ушла и в полет - разбились
в один день, в один миг, и, как уверяет легенда, упали на землю в объятиях
друг друга. Официальная версия утверждала, что, охваченные пламенем, они
не имели никакого шанса спастись, кое-кто же из кураевских до сих пор
уверен: могла это Санька и нарочно подстроить, либо ослепленная чувством к
возлюбленному, либо из ревности к какой-нибудь другой, из боязни потерять
эту свою впервые обретенную, впервые открытую в пылающем небо любовь...
Кажется, у этого стенда гораздо дольше, чем у других, стояли они, эти
двое состарившихся людей, стояли, каждый СВОР думая о вечно юной девушке с
соколиными крыльями.
- Вот ее, Саню пашу, никакая уж старость не догонит...
- Не догонит, правда, - согласился учитель,- Когдато сказал поэт:
"Хорошо умереть молодым..." Верно, пожалуй... Хотя, говорят, что и годы
несут преимущество - просветляют дух, дарят человеку мудрость...
- Сплав для жизни нужен, сплав двуединый - молодого и зрелого,- сказал
Ягнич и начал расспрашивать Нанаса Емельяновича про сына: где он? Что он?
Как дальше планирует свою жизнь?
- Если б я это знал,- вздохнул Веремеенко.
- Да возьми ты его за грудки, Панас, встряхни, заставь опомниться! -
посоветовал Ягиич сурово,- Если не себя, то пусть честь девушки
побережет... У них же там с Инкой чувства. Пускай не вздумает обидеть ее,
не то будет иметь дело со мной.
- Ох, Андрон, Андрон, дотронулся ты до самой больной моей раны... Ну
что я могу? Сам бы добровольно в могилу лег, лишь бы только он стал другим.
- Совесть - вот что надо в нем разбудить!
- Если она в ном есть...
Пригорюнившийся, пришибленный, стоял Панас Емельянович среди своих
экспонатов. Некогда такой шустрый да непоседливый, а сейчас куда вся эта
живость подевалась? Сморщился, высох, одна горстка, щепотка от человека
осталась.
- Будем все-таки надеяться, Панас...
- Да, будем... Что еще остается...
На дворе - море кураевского солнца.
Возле правления колхоза, скучая, ждет кого-то компания молодых людей,
приезжих, а может, и здешних:
хлопцы в футболках, среди них девушка, кем-то, похоже, обиженная -
насупленная, сидит с аэрофлотской сумкой через плечо. Она на одной скамье,
хлопцы напротив, на другой, все в небрежных нозах, какие-то посеревшие от
скуки. Видимо, приняли Ягнича ча конторского сторожа, потому что, как
только он стал приближаться, заговорили:
"А ну, спросим этого долгожителя..." Требовательным, исключающим
возражения тоном допытывались, где председатель, когда он будет, а если в
поле, то где искать, в каких именно полях? Ягнич выслушал и молча, без
единого слова, проследовал мимо них, дав таким образом понять, что не тот
они избрали тон п разговоре с долгожителем. "Глухой,- донеслось ему вслед
равнодушное и беззлобное,- а еще, может, и немой?"
Потом он пересек серый от пыли скверик, разбитый среди села (это тоже
Чередпиченкова заслуга); пысажспные вдоль берега вербы, серебристостью
напоминая оливы, ниспадают ветвями к самой воде. Вода мутна, в масляных
пятнах, замусоренная подсолнечной лузгой. Плавает тут одинокий лебедь,
ручной, сытый, похожий на гусака.
Детвора с берега зовет его: "Мишко! Мишко!" И оп плывет на голос -
мальчики булками кормят его с рук.
Ягнич еще не совсем отошел от обиды, причиненной ему возле правления,
причиненной, видимо, без злого умысла, вот так - походя, от нечего делать.
Этот пренебрежительный тон, какая-то хамская манера разговаривать... Даже
не потрудились встать перед старшим, да, видно, и не считали для себя это
нужным; понятия не имеют, что нет в этом для них ничего зазорного,
нисколько бы это не унизило их, скорее вызвало бы к ним только уважение.
Кто их воспитывает? Похоже, Кураевка ничем их не привлекает; источник
раздумий для других, па них она способна навеять лишь скуку и скуку. А для
Ягнича она заполнена до отказа, населена и перенаселена живыми образами
тех, кого знал сызмальства, кто существует для Ягнича и поныне во всей
своей человеческой неповторимости. Павшие на полях битв, истаявшие в
Кураевке от ран да от хвороб, пропавшие без вести и для многих уже
забытые, проходят они перед Ягничем живыми шумными толпами, не тронутые
временем, но подвластные годам, разгуливают по садам, смеются и печалятся
в кураевских дворах и на улицах, бранятся и милуются, волшебною силой
памяти подают свои голоса, и он их отчетливо слышит, и различает, и сам па
них откликается из этих своих нынешних лет одиночества. Полна, полна для
него Кураевка людом видимым и невидимым - от древних пастухов в домотканых
армяках до нынешнего плечистого комбайнера и его красавицы дочери!
Прохаживаясь по Кураевке, Ягнич и сам не заметил, как очутился возле
детсада, который звенел ему навстречу ясными звоночками-голосочками.
Услышать такие звоночки ому было но менее приятно, чем тяжелую медную
рынду на судне. Поколебался малость, потом все-таки набрался смелости:
зайду. Сестра издали увидела, ободряюще пригласила кивком - заходи, мол,
заходи, моряк, полюбуйся нашим богатством... Детей как раз уводили в дом,
у них наступал тихий час. Малышам тут же и представили гостя:
- А это, детки, мореплаватель с "Ориона", который по всему белу свету
под парусами ходил... Похож на морского полка?
С любопытством проходили мимо пего парадом парочки тугощеких,
аккуратпсньких девочек и мальчиков, заученно помахивали ручонками,
приветствуя орионца. Похоже, еще до этой минуты им успели сказать в шутку,
что вон, мол, идет морской волк, потому что дети смотрели на незнакомца во
все глаза, с острым любопытством, по без малейшего испуга. Вовсе не
страшен этот волк... Вскоре подворье опустело, остались одни игрушки под
навесом, разбросанные разноцветными кучками. Ягнич начал осматривать их:
эта игрушка плачет, эта жалуется... Конь стоит на колесиках, гарцует
красногрудый, но одного колесика-ноги нету. Деревянная хатка на курьих
ножках перекосилась, готовая рассыпаться вовсе, а жаль: ладненькая, будто
в самом деле из сказки... Нужно будет прихватить инструмент, прийти и
навести тут порядок. Непременно придет п займется этим ребячьим
хозяйством. Чинить игрушки - что может быть лучше в его нынешнем
положении? Какникак - доброе, душевное занятие...
- Давайте, дедуня, к нам, будете за старшую няньку,- весело предложила
пробегавшая по двору молодая воспитательница, словно прочтя его мысли.
Сестрина напарница, она, видно, отлучалась в универмаг: под мышкою пакет,
и на лице радость - что-то достала.- У нас теперь спрос на дедов! -
мимоходом добавила она.- Всюду, где есть малыши,
...Закладка в соц.сетях
