Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...риятным
ощущением от мысли, что то же могли бы сделать руки Уилфрида. Нет!
Сохранить его дружбу, его обожание - но только не этой ценой. Вдруг он
представился ей бомбой, брошенной на ее медный пол, и она мысленно схватила
его и вышвырнула в окно, на площадь. Бедный Уилфрид! Нет, жалость -
"размазня". Но ведь и себя было жалко за то, что теряла его, и теряла
возможность стать идеалом современной женщины, о котором как-то вечером
ей говорила Марджори Феррар, "гордость гедонистов", чьи золотисто-рыжие
волосы вызывали столько восхищения. "А я, моя дорогая, стремлюсь к тому,
чтобы стать безупречной женой одного мужчины, безупречной любовницей
другого и безупречной матерью третьего - одновременно. Это вполне возможно
- во Франции так бывает".
Но разве это действительно возможно, даже если всякая жалость - чепуха?
Как быть безупречной по отношению к Майклу, когда малейшая оплошность
может выдать ее безупречное отношение к Уилфриду; как быть безупречной
с Уилфридом, если ее отношение к Майклу всегда будет для того ножом
в сердце? И если... если ее сомнения станут реальностью, как быть
безупречной матерью этой реальности, если она будет мучить двоих, или
лгать им, как последняя... "Нет, все это совсем не так просто, - подумала
Флер. - Вот если бы я была совсем француженкой..."
Дверь отворилась - она даже вздрогнула. В комнату вошел тот, благодаря
которому она была "не совсем" француженкой. У него был очень хмурый
вид - как будто он слишком много думал последнее время. Он поцеловал ее
и угрюмо сел к камину.
- Ты останешься ночевать, папа?
- Если можно, - проворчал Сомс, - у меня дела.
- Неприятности, милый?
Сомс резко обернулся к ней:
- Неприятности? Почему ты решила, что у меня неприятности?
- Просто показалось, что у тебя вид такой.
Сомс буркнул:
- Этот Рур! Я тебе принес картину. Китайская!
- Неужели! Как чудесно!
- Ничего чудесного. Просто обезьяна ест апельсин.
- Но это замечательно! Где она? В холле?
Сомс кивнул.
Развернув картину. Флер внесла ее в комнату и, прислонив к зеленому
дивану, отошла и стала рассматривать. Она сразу оценила большую белую
обезьяну с беспокойными карими глазами, как будто внезапно потерявшую
всякий интерес к апельсину, который она сжимала лапой, серый фон, разбросанную
кругом кожуру - яркие пятна среди мрачных тонов.
- Но, папа, ведь это просто шедевр. Я уверена, что это какая-то очень
знаменитая школа.
- Не знаю, - сказал Сомс. - Надо будет просмотреть китайцев.
- Но зачем ты мне ее даришь? Она, наверно, стоит уйму денег. Тебе бы
нужно взять ее в свою коллекцию.
- Они даже цены ей не знали, - сказал Сомс, и слабая улыбка осветила
его лицо, - я за нее заплатил три сотни. Тут она будет в большей сохранности.
- Конечно, она будет тут в сохранности. Только почему - в большей?
Сомс обернулся к картине.
- Не знаю, может случиться всякое из-за всего этого.
- Из-за чего, милый?
- "Старый Монт" сегодня не придет?
- Нет, он еще в Липпингхолле.
- А впрочем, и не стоит - он не поможет.
Флер сжала его руку.
- Расскажи, в чем дело?
У Сомса даже дрогнуло сердце. Только подумать - ей интересно, что его
беспокоит! Но чувство приличия и нежелание выдать свое беспокойство
удержали его от ответа.
- Ты все равно не поймешь, - сказал он. - Где ты ее повесишь?
- Вероятно, вон там. Но надо подождать Майкла.
- Я только что видел его у твоей тетки, - проворчал Сомс. - Это он
так ходит на службу?
"Может быть, он просто возвращался в издательство, - подумала Флер. -
Ведь Корк-стрит более или менее по пути. Может быть, он проходил мимо,
вспомнил об Уилфриде, захотел его повидать насчет книг".
- Ах, вот и Тинг. Здравствуй, малыш!
Китайский песик появился, словно подосланный судьбой, и, увидев Сомса,
вдруг сел против него, подняв нос и блестя глазами. "Выражение вашего
лица мне нравится, - как будто говорил он, - мы принадлежим к прошлому
и могли бы петь вместе гимны, старина!"
- Смешное существо, - сказал Сомс, - он всегда узнает меня!
Флер подняла собаку.
- Посмотри новую обезьянку, дружок.
- Только не давай ему лизать ее!
Флер крепко держала Тинг-а-Линга за зеленый ошейник, а он, перед необъяснимым
куском шелка, пахнущим прошлым, подымал голову все выше и выше,
как будто помогая ноздрям, и его маленький язычок высунулся, словно
пробуя запах родины.
- Хорошая обезьянка, правда, дружочек?
"Нет, - совершенно явственно проворчал Тинг-аЛинг. - Пустите меня на
пол".
На полу он отыскал местечко, где между двумя коврами виднелась полоска
меди, и тихонько стал ее лизать.
- Мистер Обри Грин, мэм!
- Гм! - сказал Сомс.
Художник вошел, скользя и сияя. Его блестящие волосы словно струились,
его зеленые глаза ускользали куда-то.
- Ага, - сказал он, показывая на пол, - вот за кем я пришел!
Флер удивленно следила за его рукой.
- Тинг! - прикрикнула она строго. - Не смей! Вечно он лижет пол, Обри!
- Но до чего он настоящий китайский! Китайцы умеют делать все, чего
не умеем мы!
- Папа, это Обри Грин. Отец только что принес мне эту картину, Обри.
Чудо - не правда ли?
Художник молча остановился перед картиной. Его глаза перестали
скользить, волосы перестали струиться.
- Фью! - протянул он.
Сомс встал. Он ожидал насмешки, но в тоне художника он уловил почтительную
нотку, почти изумление.
- Боже! Ну и глаза! - сказал Обри Грин. - Где вы ее отыскали, сэр?
- Она принадлежала моему двоюродному брату, любителю скачек. Это его
единственная картина.
- Делает ему честь. У него был неплохой вкус.
Сомс удивился: мысль, что у Джорджа был вкус, показалась ему невероятной.
- Нет, - сказал он внезапно, - ему просто нравилось, что от этих глаз
человеку становится не по себе.
- Это одно и то же. Я никогда не видел более потрясающей сатиры на
человеческую жизнь.
- Не понимаю, - сухо сказал Сомс.
- Да ведь это превосходная аллегория, сэр. Съедать плоды жизни, разбрасывать
кожуру и попасться на этом, В этих глазах воплощенная трагедия
человеческой души. Вы только посмотрите на них! Ей кажется, что в этом
апельсине что-то скрыто, и она тоскует и сердится, потому что не может
ничего найти. Ведь эту картину следовало бы повесить в Британском музее
и назвать "Цивилизация, как она есть".
- Нет, - сказала Флер, - ее повесят здесь и назовут "Белая обезьяна".
- Это то же самое.
- Цинизм ни к чему не приводит, - отрывисто сказал Сомс, - Вот если
бы вы сказали: "Наш век, как он есть"
- Согласен, сэр; но почему такая узость? Ведь не думаете же вы
всерьез, что наш век хуже всякого другого?
- Не думаю? - переспросил Сомс. - Я считаю, что мир достиг высшей
точки в восьмидесятых годах и больше никогда ее не достигнет.
Художник задумался.
- Это страшно интересно. Меня не было на свете, а вы, сэр, были примерно
в моем возрасте. Вы тогда верили в бога и ездили в дилижансах.
Дилижансы! Это слово напомнило Сомсу один эпизод, который показался
ему очень подходящим к случаю.
- Да, - сказал он, - и я могу привести вам пример, какого вам в ваше
время не найти. Когда я совсем молодым человеком был в Швейцарии с родными,
мои две сестры купили вишен. Когда они съели штук шесть, то вдруг
увидели, что в каждой вишне сидит маленький червячок. Там был один англичанин-альпинист.
Он увидел, как они были расстроены, и съел все остальные
вишни - с косточками, с червями, целиком, - просто чтобы успокоить
их. Вот какие в те времена были люди!
- Ой, папа!
- Ого! Наверно, он был в них влюблен.
- Нет, - сказал Сомс, - не особенно. Его фамилия была Паули, и он носил
бакенбарды.
- Кстати, о боге и дилижансах: я вчера видел экипаж, - вспомнил Обри
Грин.
"Было бы более кстати, если бы вы видели бога", - подумал Сомс, но не
сказал ничего вслух и даже удивился этой мысли - он-то сам никогда не
видел таких вещей.
- Может быть, вам неизвестно, сэр, что сейчас гораздо больше верующих,
чем до войны. Люди открыли, что у них есть не только тело.
- Ах, Обри, вспомнила! - вдруг сказала Флер. - Не знаете ли вы каких-нибудь
медиумов? Нельзя ли мне заполучить кого-нибудь из них к себе?
На таком полу, как у нас, да еще если Майкла выставить за дверь, можно
наверняка сказать, что никакого обмана не будет. Бывают ли эти чернокнижники
в свете? Говорят, что они необычайно увлекательны.
- Спиритизм! - буркнул Сомс. - Угу-мм! - он не мог бы выразить свою
мысль яснее, говори он хоть полчаса!
Глаза Обри Грина скользнули по Тинг-а-Лингу.
- Попробую вам это устроить, если вы мне дадите вашего китайчонка на
часок завтра днем. Я приведу его назад на цепочке и накормлю самыми
вкусными вещами.
- А зачем он вам?
- Майкл прислал мне сегодня замечательную маленькую натурщицу, но,
понимаете, она не умеет улыбаться!
- Майкл?
- Да. Совершенно новый тип, и я кое-что задумал. Когда она улыбается,
будто луч солнца скользит по итальянской долине; но когда ее просишь
улыбнуться, она не может. Я и подумал - не рассмешит ли ее ваш китайчонок?
- А мне можно прийти взглянуть? - спросила Флер.
- Да, приведите его завтра сами; но если я ее смогу уговорить, она
будет позировать для нагой натуры.
- О-о! А вы мне устроите спиритический сеанс, если я вам одолжу Тинга?
- Устрою.
- Угм-мм, - снова проворчал Сомс.
Сеансы, итальянское солнце, нагая натура! Нет, пора ему снова заняться
Элдерсоном, посмотреть, чем можно помочь, а эти пусть играют на
скрипке, пока Рим горит!
- До свидания, мистер Грин, мне некогда, - сказал он вслух.
- Чувствую, сэр, - сказал Обри Грин.
"Чувствую!" - мысленно передразнил его Сомс, уходя.
Обри Грин тоже ушел через несколько минут встретив в холле какую-то
даму, просившую доложить о себе.
А Флер, оставшись наедине со своим телом, снова провела по нему руками
сверху вниз. "Нагая натура" напомнила ей об опасности слишком драматических
переживаний.
V
ДУША ФЛЕР
- Миссис Вэл Дарти, мэм.
Имя, которое даже Кокер не смог исказить, подействовало на Флер так,
словно чей-то палец внезапно притронулся к обнаженному нерву. Холли!
Флер не видела ее с того дня, как вышла замуж не за Джона. Холли! Целый
поток воспоминаний - Уонсдон, холмы, меловая яма, яблони, река, роща,
Робин-Хилл! Нет! Не слишком приятно видеть Холли; и Флер сказала:
- Как мило, что вы зашли.
- Я сегодня встретилась с вашим мужем на Гринстрит, и он пригласил
меня. Какая чудесная комната!
- Тинг! Пойди сюда, я тебя должна представить. Это - Тинг-а-Линг,
правда - совершенство? Он немного расстроен из-за новой обезьянки. А как
Вэл, как милый Уонсдон? Там было так изумительно спокойно.
- Да, славный, тихий уголок. Мне никогда не надоедает тишина.
- А как... как Джон? - спросила Флер с легким сухим смешком.
- Разводит персики в Северной Каролине. Британская Колумбия не подошла.
- Вот как! Он женат?
- Нет.
- Он, верно, женится на американке.
- Ведь ему еще нет двадцати двух лет.
- Господи! - сказала Флер. - Неужели мне только двадцать один год!
Мне кажется, будто мне сорок восемь.
- Это оттого, что вы живете в гуще всех событий и встречаете такую
массу людей.
- И, в сущности, никого не знаю.
- Разве?
- Конечно нет. Правда, мы все зовем друг друга по именам, но в общем...
- Мне очень нравится ваш муж.
- О, Майкл - прелесть! А как живет Джун?
- Я ее вчера видела - у нее, конечно, опять новый художник, Клод
Брэйнз. Он, кажется, так называемый вертижинист.
Флер закусила губу.
- Да, их теперь много. Но, вероятно, Джун считает его единственным.
- Да, она считает его гением.
- Удивительный она человек.
- Да, - сказала Холли. - Преданнейшее существо в мире, пока увлечена
чем-нибудь. Возится, как наседка с только что вылупившимися цыплятами.
Вы никогда не видели Бориса Струмоловского?
- Нет.
- И не смотрите.
- Я видела его скульптуру - он лепил одного из дядей Майкла. Вполне
нормальная вещь.
- Да. Джун решила, что он сделал эту вещь только ради денег, а он ей
этого не мог простить. Она, конечно, была права. Но как только ее питомец
начинает зарабатывать, она ищет другого. Она - прелесть!
- Да, - сказала Флер, - мне она очень нравилась.
И еще поток воспоминаний: и кондитерская, и река, и маленькая столовая
в квартирке Джун, и комната на Гринстрит, где она под пристальным
взглядом синих глаз Джун переодевалась после венчания.
Флер схватила "Обезьяну" и подняла ее повыше.
- Ну разве это не сама жизнь? - проговорила она. Пришла бы ей такая
мысль в голову, если бы не Обри Грин? Но в этот момент его слова казались
удивительно правильными.
- Бедная обезьянка, - вздохнула Холли. - Мне всегда так их жаль! Но
картина, по-моему, чудесная.
- Да, я ее повешу вот тут. Достать еще одну картину - и комната была
бы закончена. Но все так дорожат своими китайскими вещами. Эту я получила
случайно - умер один человек, Джордж Форсайт, - знаете, тот, что играл
на скачках.
- О-о! - тихо протянула Холли. Она вдруг вспомнила насмешливые глаза
этого старого родственника в церкви, когда венчали Флер, услышала его
глухой шепот: "Выдержит ли она дистанцию?" А правда, выдерживает ли она
дистанцию, эта хорошенькая лошадка? "Хотел бы, чтобы она отдохнула.
Жаль, что ей некуда дезертировать!" Но нельзя задавать такие интимные
вопросы, и Холли ограничилась общим замечанием:
- Как вы воспринимаете жизнь. Флер? Вы, современная золотая молодежь?
Когда оторвешься от всего и проживешь двадцать лет в Южной Африке,
чувствуешь себя как-то вне жизни.
- Жизнь! О, мы, конечно, знаем, что жизнь считается загадкой, но мы и
не пытаемся ее разгадывать. Мы просто Хотим пользоваться минутой, потому
что не верим, что чтонибудь долговечно. Но мне кажется, мы не вполне
умеем пользоваться ею. Мы просто летим вперед и надеемся на что-то. Конечно,
существует искусство, но не все мы - художники; а кроме того,
экспрессионизм... вот Майкл, например, говорит, что в нем нет никакого
содержания. Мы с ним носимся, - но Майкл, верно, прав. Я встречаюсь с
невероятным количеством писателей и художников - считается, что они
очень занятные люди.
Холли слушала с совершенном удивлении. Кто бы подумал, что эта девочка
так все понимает? Может быть, ее наблюдения и неправильны, но все же
она что-то и как-то понимает!
- Но ведь вам все-таки весело?
- Конечно, я люблю хорошие вещи, люблю занятных людей. Я люблю видеть
все новое, все стоящее - или по крайней мере то, что кажется в данную
минуту стоящим. Но дело в том, что все в конце концов теряет новизну.
Видите ли, я ведь не принадлежу ни к "гедонистам", ни к "новым верующим".
- К новым верующим?
- Как, вы не знаете? Это что-то вроде лечения верой; не старое "бог
есть добро, а добро есть бог", а скорее смесь силы воли, психоанализа и
веры в то, что все будет в порядке завтра утром, если только скажешь,
что все в порядке. Наверно, вам они попадались. Они страшно серьезно относятся
к делу.
- Знаю, - сказала Холли, - у них блестят глаза.
- Вероятно. Я в них не верю - я ни в кого не верю, да и ни во что,
собственно. Разве можно верить?
- Ну, а простой народ? А тяжелый труд?
Флер вздохнула.
- Да, вероятно. Вот Майкл, я прямо скажу, человек неиспорченный. Давайте
пить чай. Чаю, Тинг? - и, включив свет, она позвонила.
Когда нежданная гостья ушла, Флер осталась неподвижно сидеть у огня.
Сегодня, когда она была на грани близости с Уилфридом!.. Значит, Джон не
женат! Конечно, ничего от этого не изменится. Жизнь никогда не складывается,
как в книжках. И вообще все эти сентименты - ерунда! Хватит! Флер
откинула прядь волос со лба и, достав гвоздь и молоток, стала вешать белую
обезьяну. Между двумя чайными шкафчиками с цветной перламутровой
инкрустацией картина будет выглядеть замечательно. Раз Джон не для нее,
то не все ли равно - Уилфрид или Майкл, оба или никого. Высосать
апельсин, пока он у тебя в руках, и бросить кожуру. И вдруг она увидела,
что Майкл здесь, в комнате. Он вошел очень тихо и стал у камина, за ее
спиной. Она быстро оглянулась и сказала:
- Ко мне заходил Обри Грин насчет натурщицы, которую ты ему послал. И
Холли - миссис Вэл Дарти, она сказала, что встретила тебя. Да, смотри,
что нам принес папа. Правда, чудо?
Майкл молчал.
- Что-нибудь случилось, Майкл?
- Нет, ничего. - Он подошел к "Обезьяне".
Флер сбоку пристально разглядывала его лицо. Инстинктивно она
чувствовала какую-то перемену. Неужели он знает, что она была у Уилфрида?
Видел, как она оттуда вышла?
- Ну и обезьяна! - сказал он. - Да, кстати, нет ли у тебя какого-нибудь
лишнего платья для жены одного бедного малого, что-нибудь попроще?
Она машинально ответила:
- Да, конечно, - а мозг ее напряженно работал.
- Тогда ты, может быть, отложишь? Я сам собираюсь послать ему кое-что
- отправили бы все вместе.
Да. Он совсем не похож на себя, словно какая-то пружинка в нем сдала.
Ей стало не по себе: Майкл - и невесел! Как будто в холодный день потух
камин. И, может быть, впервые она почувствовала, какое значение имеет
для нее его веселость. Она видела, как он взял Тинг-а-Линга на руки и
сел. Тогда она подошла к нему сзади и наклонилась к нему так, что ее волосы
коснулись его щеки. Вместо того чтобы потереться щекой о ее щеку,
он сидел неподвижно, и сердце у нее упало.
- Что с тобой? - спросила она ласкаясь.
- Ничего.
Она взяла его за уши.
- Нет, что-то есть. Ты, верно, как-нибудь узнал, что я заходила к
Уилфриду.
Он ответил ледяным тоном:
- А почему бы и нет?
Флер выпустила его голову и выпрямилась.
- Я заходила только сказать ему, что больше не могу с ним встречаться.
Эта полуправда ей самой показалась полной правдой.
Он вдруг поднял на нее глаза, его лицо передернулось, и он взял ее
руку.
- Вот что, Флер. Ты должна поступать так, как тебе хочется, - ты это
знаешь. Иначе было бы несправедливо. Я просто съел лишнее за завтраком.
Флер отошла на середину комнаты.
- Ты - милый, - сказала она тихо и вышла.
У себя наверху она принялась разбирать платья, а на душе у нее было
смятение.
VI
МАЙКЛУ ДОСТАЕТСЯ
После посещения Грин-стрит Майкл побрел обратно по Пикадилли и, повинуясь
тому непреодолимому желанию, которое тянет людей к месту какой-нибудь
катастрофы, свернул на Корк-стрит. С минуту он постоял перед входом
в Уилфридову "берлогу".
- Нет, - решил он, - десять шансов против одного, что его нет дома, а
если он дома, то двадцать шансов против одного, что если я и добьюсь от
него чего-нибудь, то только неприятностей.
Он медленно шел в направлении Бонд-стрит, когда легкая женская фигурка,
вынырнув из переулка, где живет Уилфрид, и читая на ходу, налетела
на него сзади.
- Что же вы не смотрите, куда идете? Ах, это вы! Ведь вы тот молодой
человек, который женился на Флер Форсайт? Я ее кузина, Джун. Кажется, я
ее только что видела, - она помахала каталогом, как птица крылом. - Вот
там, против моей галереи. Она зашла в какой-то дом, а то я бы с ней заговорила,
мне бы хотелось ее повидать.
"В дом"! Майкл стал искать портсигар... Крепко сжав его в руке, он
поднял голову. Ясные синие глаза маленькой леди пытливо скользнули по
его лицу.
- Вы счастливы с ней? - спросила она.
Холодный пот проступил у него на лбу. Ему казалось, что все с ума
сошли - и он и она.
- Как вы сказали? - пробормотал он.
- Надеюсь, вы счастливы? Она должна была выйти замуж за моего маленького
братца. Но, надеюсь, вы счастливы. Она - прелестное существо.
Сквозь тупую боль оглушающих ударов его поразило, что она, по-видимому,
наносит их бессознательно. Он почувствовал, как скрипнули его зубы,
и тупо спросил:
- Ваш маленький братец? А кто же он?
- Как? Джон! Вы не знали Джона? Он, конечно, был слишком молод, да и
она тоже. Но влюблены они были по уши; и все расстроилось из-за семейной
распри. Ну, все это в прошлом. Я была на вашей свадьбе. Надеюсь, вы счастливы.
Вы видели выставку Клода Брэйнза в моей галерее? Он - гений! Я
хочу зайти вот сюда съесть пирожок. Не зайдете ли со мной? Вам надо познакомиться
с работами Брэйнза.
Она остановилась у дверей кондитерской. Майкл прижал руку к сердцу.
- Спасибо, - сказал он, - я только что съел пирожок, нет, даже целых
два. Извините меня!
Маленькая леди поймала его за руку.
- Ну, до свидания, молодой человек! Рада была вас видеть. Вы не красавец,
но ваше лицо мне нравится. Кланяйтесь от меня вашей малютке. Вы
непременно должны пойти посмотреть Брэйнза, он настоящий гений.
Окаменев у двери, Майкл смотрел, как Джун повернулась, как она вошла,
порывисто двигаясь, словно взлетая, мешая сидевшим за столиками кондитерской.
Наконец он двинулся с места и пошел с незакуренной папиросой во
рту, ошеломленный, как боксер, которого первый удар чуть не сбил с ног,
а второй заставил выпрямиться.
Флер у Уилфрида - там, в его комнате; быть может, в его объятиях! Он
застонал. Упитанный молодой человек в новой шляпе отшатнулся от него.
Нет, нет! Этого ему никогда не вынести! Придется убираться. Он так верил
в честность Флер! Двойная жизнь! Вчера ночью она улыбалась ему. О боже!
Он пролетел через улицу в Грин-парк. Почему он не стал посреди мостовой
- пусть бы его переехали. Какой-то "братец" этой сумасшедшей - Джон -
семейная распря? Значит, за него она вышла с горя - без любви - вместо
другого? Он вспомнил теперь, как она ему сказала однажды вечером в
Мейплдерхеме: "Приходите, когда я буду знать, что мое желание неисполнимо".
Так вот что было ее неисполнимым желанием! Заместитель! "Весело, -
подумал, он, - страшно весело!" Тогда не удивительно - не все ли ей равно:
тот ли, другой ли? Бедная девочка! Она ни слова ему не сказала, ни
разу не обмолвилась. Что это - благородство или предательство? "Нет, -
подумал он, - если бы она даже и рассказала, ничего бы не изменилось - я
все равно женился бы на ней". Нет, с ее стороны благородно было промолчать.
Но как это никто ему ничего не сказал? Семейная распря? Эти Форсайты!
Кроме "Старого Форсайта", он ни с кем из них не встречался, а тот
всегда был нем как рыба. Что ж! Теперь он все узнал. И опять он застонал
в пустынных сумерках парка. Показался Букингемский дворец - неосвещенный,
громадный, унылый. Вспомнив наконец о своей папиросе, Майкл зажег
спичку и глубоко затянулся, впервые почувствовав даже что-то вроде смутного
облегчения.
- Не можете ли одолжить нам папиросу, мистер?
Смутная фигура с приятным грустным лицом стояла в тени статуи Австралии;
эмблемы изобилия, окружавшие статую, показались даже противными.
- Ну конечно, - сказал Майкл. - Берите все! - он высыпал папиросы в
руку просящего. - И портсигар берите - "память о Вестминстере", - вам за
него дадут тридцать монет. Счастливо!
И он понесся дальше. Смутный возглас: "Послушайте, мистер!" - раздался
ему вслед. Жалость - чушь. Чувства - ерунда! Что же ему - идти домой
и ждать, пока Флер... освободится и тоже придет домой? Ну нет! Он повернул
к Челси и крупными размашистыми шагами пошел дальше. Освещенные магазины,
мрачный, огромный Итонсквер, Честер-сквер, Слоун-сквер,
Кингс-Род - дальше, дальше! Нет, хуже, чем окопы, - хуже всего эта жалящая,
как скорпион, разбуженная ревность. Да, и он чувствовал бы ее еще
сильнее, если бы не второй удар. Не так больно, когда знаешь, что Флер
была влюблена в своего кузена, и Уилфрид тоже, быть может, для нее -
ничто. Бедная девчурка! "Ну, а как же теперь?" - подумал он. Как себя
вести в черные дни, в горькие минуты? Что делать? А что делал человек на
войне? Внушал себе, что не он - центр всего, развивал в себе какое-то
состояние покорности, фатализма. "Пусть я умру, но Англия жива" - и прочие
душещипательные лозунги. А теперь, в жизни? Разве это не то же самое?
"Погибает, но не сдается" - может быть, это и чушь, но все-таки -
вставай, когда тебя свалили. Мир огромен, человек - ничто. Неужели
страсть, ревность могут вывести человека из равновесия, как об этом говорят
Нэйзинг, Сибли, Линда Фру? Неужели слово "джентльмен" пустой звук?
Неужели? Сдержаться, владеть собой - или опуститься до визга и мордобоя?
"Не знаю, - подумал он, - просто не знаю, что я сделаю, когда увижу
ее". Стальная синева надвигающегося вечера, голые платаны, широкая река,
морозный воздух! Майкл повернул домой. Дрожа, он открыл наружную дверь,
дрожа вошел в гостиную...
Когда Флер ушла к себе, оставив его с Тинг-а-Лингом, он не знал - верит
он ей или нет. Если она так долго могла скрывать от него то, другое,
значит она могла скрыть все что угодно! Поняла ли она его слепа: "Ты
должна поступать так, как тебе хочется, - иначе было бы несправедливо"?
Он сказал эту фразу почти машинально, но это правда. Если она никогда не
любила его хоть немного, он не имеет никакого права на что-нибудь надеяться.
Он все время был на положении нищего, которому она подавала милостыню.
Ничто не может заставить человека подавать милостыню, если он
не хочет. И ничто не может заставить человека продолжать брать милостыню
- ничто, кроме страстной тоски по ней, тоски, тоски!
- Ты, маленький джин, ты, счастливый лягушонок! Одолжи мне свое спокойствие,
ты, китайская молекула!
Тинг-а-Линг посмотрел на него пуговками глаз: "Когда ваша цивилизация
догонит мою, - как будто говорил он, - а пока почешите мне грудку".
И, почесывая желтую шерсть, Майкл думал: "Возьми себя в руки! Люди на
Южном полюсе при первой метели не ноют: "Хочу домой! Хочу домой!" - а
держатся изо всех сил. Ну, нечего киснуть!" Он спустил Тинга на пол и
прошел к себе в кабинет. У него лежали рукописи, о которых рецензенты от
Дэнби и Уинтера уже дали отзыв. "Печатать невыгодно, но вещь настоящая,
заслуживает внимания". Дело Майкла заключалось в том, чтобы проявить
внимание, дело Дэнби - отставить рукопись со словами: "Напишите ему (или
ей) вежливое письмо, что мы, мол, очень заинтересованы; сожалеем, что не
може
...Поділитися у соцмережах
