Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...нт.
Джолион кивнул.
- Скажите, вы не встречали за границей Ирэн? Она, кажется, где-то
там.
Джолион окутал себя клубом дыма, прежде чем ответить.
- Да, я видел ее.
- Как она себя чувствует?
- Прекрасно.
Снова наступило молчание. Затем Сомс откинулся на спинку стула.
- Когда мы с вами виделись в последний раз, - сказал он, - я находился
в нерешительности. Мы с вами беседовали, и вы высказали свое мнение.
Я не хочу возвращаться к этому спору. Я только, хочу сказать вот что:
мое положение крайне затруднительно. Я бы не хотел, чтобы вы настраивали
ее против меня. То, что произошло когдато, было очень давно. Я хочу
предложить ей забыть прошлое.
- Ведь вы уже предлагали ей, - пробормотал Джолион.
- Тогда это было для нее неожиданно, это потрясло ее. Но чем больше
она об этом думает, тем для нее должно быть яснее, что это единственный
разумный выход для нас обоих.
- Я бы сказал, что я вынес совершенно другое впечатление из разговоров
с ней, - сказал Джолион с необычайным спокойствием. - И простите,
если я позволю себе заметить, что вы в корне заблуждаетесь, думая, что
рассудок Тут что-нибудь значит.
Он увидел, как бледное лицо его кузена стало еще бледней: сам того не
зная, он повторил слова Ирэн.
- Очень вам благодарен, - сказал Сомс, - но я, может быть, вижу лучше,
чем вы думаете. Я только хотел бы быть уверенным, что вы не воспользуетесь
вашим влиянием для того, чтобы восстанавливать ее против меня.
- Не знаю, из чего вы заключили, что я вообще имею на нее какое-то
влияние, - сказал Джолион. - Но если бы и имел, я считал бы своим долгом
употребить его лишь на то, что, по моему мнению, способствовало бы ее
счастью. Я, знаете ли, как теперь, кажется, принято говорить, "феминист".
- Феминист! - повторил Сомс, словно стараясь выгадать время. - Нужно
ли это понимать так, что вы против меня?
- Грубо говоря, - сказал Джолион, - я против того, чтобы женщина жила
с мужчиной, которого она определенно не любит. Мне это кажется отвратительным.
- И я полагаю, всякий раз, как вы видите ее, вы стараетесь внушить ей
эти ваши взгляды?
- Вряд ли я сейчас имею возможность видеться с нею.
- Вы не собираетесь обратно в Париж?
- Да нет, насколько мне известно, - сказал Джолион, чувствуя внимательно
настороженный взгляд Сомса.
- Отлично, это все, что я имел вам сказать. И знаете, всякий, кто
становится между мужем и женой, берет на себя тяжелую ответственность.
Джолион встал и слегка поклонился.
- До свидания, - сказал он и, не протянув руки, повернулся и пошел.
Сомс, не двигаясь, смотрел ему вслед. "Мы, Форсайты, - думал Джолион,
садясь в кэб, - очень цивилизованная публика. У людей попроще дело, наверно,
дошло бы до драки. Если бы мой мальчик не отправлялся на эту войну..."
Война! Прежние сомнения зашевелились в нем. Хороша война! Порабощение
народов или женщин! Стремление подчинить, навязать свое господство тем,
кто вас не хочет! Отрицание самой элементарной порядочности! Собственность,
священные права! И всякий, кто против них, - пария. "Но я, слава
богу, всегда хоть чувствовал, что я против них", - думал он. Да! Он помнил,
что даже до своей первой неудачной женитьбы его приводили в негодование
жестокие расправы в Ирландии или эти ужасные судебные процессы,
когда женщины делали попытку освободиться от мужей, которые им были ненавистны.
Это церковники считают, что свобода души и тела - два разных
понятия! Пагубное учение! Можно ли так разделять душу и тело? Свободная
воля - в этом сила, а не греховность любого союза. "Мне бы следовало
сказать Сомсу, - подумал он, - что, на мой взгляд, он просто смешон. Ах,
но он и трагичен в то же время!"
Действительно, что в мире может быть трагичнее человека, ставшего рабом
своего неудержимого инстинкта собственности, человека, который ничего
за этим не видит и даже неспособен просто понять чувства другого человека!
"Надо написать ей, предостеречь ее, - думал Джолион. - Он собирается
сделать еще попытку". И всю дорогу, пока он ехал домой в Робин-Хилл,
он мысленно протестовал против этого неодолимого чувства долга
по отношению к сыну, которое мешало ему уехать обратно в Париж...
А Сомс долго еще сидел в кресле, не в силах преодолеть не менее грызущую
ревнивую боль, словно ему внезапно открылось, что этот человек
действительно имеет перед ним преимущество, что он успел сплести новую
паутину и преградить ему путь. "Следует ли это понимать так, что вы против
меня?" Он ничего не добился, задав этот хитрый вопрос. Феминист!
Фразер несчастный! "Мне только не надо торопить события, - думал он. - У
меня еще есть время: он сейчас не едет в Париж, если он только не соврал.
Подождем до весны". Хотя что могла принести ему весна, он и сам не
мог бы сказать, - разве только усилить его мучения. И, глядя на улицу,
где фигуры прохожих возникали в кругах света то у одного, то у другого
фонаря, Сомс думал: "Все кажется ненужным, все бессмысленно. Я одинок -
в этом все несчастье".
Он закрыл глаза; и сейчас же увидел Ирэн в темном переулке, за церковью.
Она прошла и обернулась, и он видел, как сверкнули ее глаза и ее
белый лоб под маленькой темной шляпой с золотыми блестками и длинной
развевающейся сзади вуалью. Он открыл глаза - он так ясно ее видел! Женщина
шла внизу, но это не она. Ах, нет, там ничего нет!
XIII
"А ВОТ И МЫ!"
Туалеты Имоджин для ее первого сезона в течение всего марта месяца
поглощали внимание ее матери и содержимое кошелька ее деда. Уинифрид с
форсайтским упорством стремилась превзойти самое себя. Это отвлекало ее
мысли от медленно приближавшейся процедуры, которая должна была наконец
вернуть ей столь сомнительно желанную свободу; это отвлекало ее также и
от мыслей о сыне и быстро приближавшемся дне его отъезда на фронт, откуда
по-прежнему поступали тревожные известия. Точно пчелы, деловито перелетающие
с цветка на цветок, или проворные оводы, что снуют и мечутся
над колосистыми осенними травами, Уинифрид и ее "маленькая дочка", ростом
почти с мать и разве только чуть уступавшая ей в объеме бюста, сновали
по магазинам Риджент-стрит, по модным мастерским на Ганновер-сквер
и Бонд-стрит, разглядывая, ощупывая ткани. Десятки молодых женщин с ослепительными
манерами и с прекрасной осанкой проходили перед Уинифрид и
Имоджин, облаченные в "творения искусства". Модели - "самая новинка, мадам,
последний крик моды", - от которых они неохотно отказывались, могли
бы наполнить целый музей; модели, которые они считали себя обязанными
приобрести, почти, истощили текущий счет Джемса. "Не стоит ничего делать
наполовину", - думала Уинифрид, задавшись целью создать дочери в этот
первый, единственный ничем не омраченный для нее сезон громкий успех.
Терпение, которое они проявляли, испытывая терпение этих безличных созданий,
плавно выступавших перед ними, дается только людям, движимым глубокой
верой. И Уинифрид, простираясь перед своей возлюбленной богиней
Модой, уподоблялась ревностной католичке, простертой перед святой девой;
для Имоджин это было новое ощущение, отнюдь не лишенное приятности, -
она и в самом деле бывала порой просто обворожительна, и, само собой разумеется,
ей всюду льстили; словом, это было очень забавно.
На исходе дня двадцатого марта, после того как они надлежащим образом
очистили Скайуорда, они по дороге зашли к Кэремел и Бекеру и, подкрепившись
шоколадом со сбитыми сливками, отправились домой через Берклисквер
в сумерках, уже пронизанных весной. Открыв дверь, заново выкрашенную в
светло-оливковый цвет (в этом году ничего не было упущено в предвидении
триумфального дебюта Имоджин), Уинифрид прошла к серебряной корзине посмотреть,
не был ли у них кто-нибудь днем, и вдруг ноздри ее невольно
вздрогнули. Что это за запах?
Имоджин, схватив роман, присланный из библиотеки, тут же углубилась в
него. Уинифрид немножко резким тоном - все из-за этого странного ощущения
в груди - сказала ей:
- Возьми книгу наверх, милочка, и отдохни за обедом.
Имоджин, не отрываясь от книги, поднялась по лестнице. Уинифрид слышала,
как хлопнула дверь в ее комнату, и глубоко потянула носом воздух.
Что это? Ил" ввели взбудоражила ее нервы, пробудив в ней тоску по ее
"паяцу", вопреки всем доводам рассудка и оскорбленной добродетели? Мужской
запах! Слабый аромат сигар и лавандовой воды, которого она не слышала
с той самой ночи в начале осени, шесть месяцев назад, когда она назвала
его "пределом". Откуда он взялся? Или это только призрак запаха -
эманация памяти? Она огляделась по сторонам. Ничего, ровно ничего, ни
малейшего беспорядка ни в холле, ни в столовой. Какая-то галлюцинация
запаха - обманчивая, мучительная, нелепая! В серебряной корзине оказались
визитные карточки: две - мистера и миссис Полгет Том и одна - мистера
Полгет Тома; она понюхала их, но они издавали строгий пресный запах.
"Я просто устала, - подумала она, - пойду прилягу".
Гостиная наверху тонула в полутьме, дожидаясь, чтобы чья-нибудь рука
зажгла в ней вечерний свет; Уинифрид прошла к себе в спальню. Здесь тоже
шторы были полуопущены, и царила полумгла, так как было уже шесть часов.
Уинифрид сбросила жакет - опять этот запах! И вдруг остановилась, точно
ее пригвоздили к спинке кровати. Что-то темное приподнялось с кушетки в
дальнем углу. Слово, всегда выражавшее ужас у них в семье, сорвалось с
ее губ: "Боже!"
- Это я - Монти, - послышался голос.
Ухватившись за спинку кровати, Уинифрид потянулась и повернула выключатель
над туалетом. Фигура Дарти выступила на самом краю светового круга,
отчетливо выделяясь от нижней половины груди, где отсутствовала цепочка
от часов, до изящных темно-коричневых ботинок - одного с разорванным
носком. Плечи и лицо были в тени. Он очень похудел - или это игра
света? Он сделал несколько шагов вперед, освещенный теперь от кончиков
ботинок до темной шевелюры, слегка поседевшей, несомненно. Лицо у него
потемнело, пожелтело. Черные усы утратили свой задорный вид и мрачно висели;
на лице появились морщинки, которых она раньше не замечала. В
галстуке не было булавки. Его костюм - ах, да, она узнает его, но какой
измятый, потертый! Она опять перевела глаза на носок его ботинка. Что-то
огромное, жесткое настигло его, смяло, исковеркало, скрутило, выпотрошило.
И она стояла молча, не двигаясь, глядя на трещину на его ботинке.
- Ну вот! - сказал он. - Я получил постановление суда. Я вернулся.
Грудь Уинифрид начала бурно вздыматься. Тоска по мужу, пробудившаяся
от этого запаха, боролась с такой мучительной ревностью, какой она никогда
еще не испытывала. Вот он стоит здесь - темная и точно загнанная
тень самого себя, прежнего вылощенного и самоуверенного Монти! Какая сила
сделала это с ним - выжала его, как апельсин, до самой корки! Эта
женщина!
- Я вернулся, - сказал он. - Мне было очень скверно, клянусь богом!
На палубе ехал. У меня нет ничего, кроме того, что на мне, да вот этого
чемодана.
- А у кого же остальное? - вскричала Уинифрид, вдруг выйдя из оцепенения.
- Как ты смел приехать? Ты знал, что это только для развода тебе
послали этот приказ. Не трогай меня!
Они стояли по обе стороны большой кровати, где в течение стольких лет
они спали вместе. Много раз - да, много раз - ей хотелось, чтобы он вернулся.
Но теперь, когда он вернулся, она чувствовала только холодную,
смертельную злобу. Он поднял руку к усам, но не подкрутил их, как, бывало,
раньше, а просто потянул вниз.
- Господи! - сказал он. - Если бы ты только знала, что я перенес!
- Рада, что не знаю.
- Дети здоровы?
Уинифрид кивнула.
- Как ты вошел?
- У меня был ключ.
- Значит, прислуга не знает. Тебе нельзя здесь оставаться, Монти.
У него вырвался горький смешок.
- А где же?
- Где угодно.
- Но ты только посмотри на меня. Эта... эта проклятая...
- Если ты только скажешь слово о нем, - вскричала Уинифрид, - я сейчас
же отправлюсь на Парк-Лейн и не вернусь домой!
И вдруг он сделал совсем простую вещь, но такую необычную для него,
что она почувствовала жалость. Он закрыл глаза. Все равно как если бы он
сказал: "Хорошо. Я умер для всего света".
- Ты можешь остаться переночевать, - сказала она. - Твои вещи все еще
здесь. Дома только одна Имоджин.
Он прислонился к спинке кровати.
- Ну что ж, все в твоих руках, - и его собственные руки судорожно
сжались. - Я столько вытерпел! Тебе нет надобности бить слишком сильно -
не стоит. Я уже напуган, достаточно напуган, Фредди.
Услышав ласкательное имя, которым он не называл ее много лет, Уинифрид
вздрогнула.
"Что мне делать с ним? - подумала она. - Господи, что мне с ним делать?"
- У тебя есть папироска?
Она достала папиросу из маленького ящика, который держала здесь на
случай бессонницы, и дала ему закурить. И этот обыденный жест вернул к
жизни трезвую сторону ее натуры.
- Пойди и прими горячую ванну. Я приготовлю тебе белье и костюм в
твоей комнате. Мы можем поговорить потом.
Он кивнул и поднял на нее глаза - какой-то полумертвый взгляд, или
это только казалось оттого, что веки у него словно набухли?
"Он совсем не такой, как прежде, - подумала она. - Он никогда не будет
таким, как был! Но какой же он будет?"
- Хорошо, - сказал он и пошел к двери. Он даже двигался иначе - как
человек, который утратил все иллюзии и не уверен, стоит ли ему вообще
двигаться.
Когда он вышел и Уинифрид услышала, как в ванной зашумела вода, она
достала и разложила на кровати в его комнате полную смену белья и верхней
одежды, потом спустилась вниз и принесла виски и корзину с печеньем.
Снова надев жакет и секунду постояв, прислушиваясь у двери ванной, она
тихонько спустилась и вышла из дому. На улице она остановилась в нерешительности.
Восьмой час! Где сейчас может быть Сомс - у себя в клубе или
на Парк-Лейн? Она направилась на Парк-Лейн. Вернулся! Сомс все время боялся
этого, а она - надеялась, иногда. Вернулся! Это так похоже на него
- сущий клоун - появляется: "А вот и мы!" И всех оставляет в дураках: и
суд, и Сомса, и ее самое! Но развязаться с этим судом, знать, что эта
угроза не висит больше над ней, над ее детьми! Какое счастье! Ах, но как
примириться с его возвращением? Эта девка выпотрошила его, выбила из него
пламя такой страсти, какой он никогда не проявлял к ней, на какую она
даже не считала его способным. Вот что самое обидное! Ее себялюбивого,
самоуверенного клоуна, которого она никогда по-настоящему не волновала,
растоптала, опустошила другая женщина! Унизительно! Слишком унизительно!
Просто невозможно, неприлично пустить его к себе! Но ведь она же добивалась
- этого, суд может теперь заставить ее! Ведь он все еще ее муж, как
прежде, - она теперь ничего не может требовать от суда. А ему, разумеется,
нужны только деньги, чтобы у него были сигары и лавандовая вода! Ах,
этот запах! "В конце концов я же ведь не старуха, - подумала она, - ведь
не старуха же я!" Но эта девка, которая довела его до таких слов: "Я
столько вытерпел! Я уже напуган, достаточно напуган, Фредди!" Уинифрид
подходила к дому отца, так и не совладав со всеми этими раздиравшими ее
противоречивыми чувствами, но форсайтский инстинкт настойчиво и неотступно
внушал ей, что как бы там ни было, он все же ее собственность, которую
она должна оберегать ото всех, кто осмелится посягнуть на нее. В
таком состоянии она вошла в дом Джемса.
- Мистер Сомс? У себя в комнате? Я поднимусь к нему; не говорите, что
я здесь.
- Брат ее переодевался. Она застала его перед зеркалом, он стоял и
завязывал черный галстук с таким видом, словно глубоко презирал его концы.
- Алло! - сказал он, увидев ее в зеркало. - Что случилось?
- Монти, - каменным голосом сказала Уинифрид.
Сомс круто повернулся.
- Что?
- Вернулся!
- Попались на свою же удочку! - пробормотал Сомс. - Ах, черт, почему
ты не дала мне сослаться на жестокое обращение? Я с самого начала знал,
что это страшно рискованно!
- Ах, не будем говорить об этом! Что мне теперь делать?
Сомс ответил глубоким-глубоким вздохом.
- Ну, что же? - нетерпеливо сказала Уинифрид.
- Что он говорит в свое оправдание?
- Ничего. У него один башмак рваный.
Сомс молча уставился на нее.
- А, - сказал он, - ну конечно! Промотал все, что мог. Теперь все
опять начнется сначала! Это просто прикончит отца.
- Нельзя ли это как-нибудь скрыть от него?
- Невозможно! У него удивительный нюх на всякие неприятности, - и
Сомс задумался, заложив пальцы за свои голубые шелковые подтяжки. - Нужно
найти какойнибудь юридический способ его обезвредить.
- Нет! - вскричала Уинифрид. - Я больше не желаю разыгрывать из себя
дуру. Я скорей уж примирюсь с ним.
Они стояли и смотрели друг на друга - у обоих чувства били через
край, но они не могли выразить их: для этого они были слишком Форсайты.
- Где ты его оставила?
- В ванне. - У Уинифрид вырвался горький смешок. - Единственное, что
он привез с собой, это лавандовую воду.
- Успокойся, - сказал Сомс, - ты на себя не похожа.
Я поеду с тобой.
- Какой в этом прок?
- Попробую поговорить с ним, поставлю ему условие...
- Условие! Ах, все опять пойдет по-старому, стоит ему только прийти в
себя: карты, лошади, пьянство и...
Она вдруг замолчала, вспомнив выражение лица своего мужа. Обжегся
мальчик, обжегся! Кто знает...
- Прийти в себя? - переспросил Сомс. - Он что, болен?
- Нет, сгорел; вот и все.
Сомс снял со стула жилет и надел его; потом надел сюртук, надушил
платок одеколоном, пристегнул цепочку от часов и сказал:
- Не везет нам.
И хотя Уинифрид была поглощена своим собственным несчастьем, ей стало
жалко его, точно этой ничтожной фразой он открыл ей свое глубокое горе.
- Я бы хотела повидаться с мамой, - сказала она.
- Она, наверно, с отцом в спальне. Пройдя незаметно в кабинет. Я позову
ее.
Уинифрид тихонько спустилась по лестнице и прошла в маленький темный
кабинет, главной достопримечательностью которого был Каналетто; слишком
сомнительный для того, чтобы его можно было повесить в другой комнате, и
прекрасное собрание отчетов о судебных процессах, не раскрывавшееся много
лет. Она стала спиной к плотно задернутым портьерам каштанового цвета
и, не двигаясь, смотрела в пустой камин, пока не вошла мать и следом за
ней Сомс...
- Ах, бедняжка моя, - сказала Эмили, - какой у тебя ужасный вид. Нет,
в самом деле, как это возмутительно с его стороны!
В семье так тщательно воздерживались от проявления каких бы то ни было
интимных чувств, что Эмили казалось совершенно невозможным подойти и
обнять дочь. Но от ее мягкого голоса, от ее все еще полных плеч, сквозивших
из-под дорогого черного кружева, веяло утешением. Собрав всю свою
гордость, Уинифрид, не желая расстраивать мать, сказала самым непринужденным
тоном:
- Все благополучно, мама, и волноваться не из-за чего.
- Не понимаю, - сказала Эмили, поворачиваясь к Сомсу, - почему Уинифрид
не может сказать ему, что она подаст на него в суд, если он не удалится?
Он взял ее жемчуг, и если он не привез его назад, этого уже достаточно.
Уинифрид улыбнулась. Они все теперь будут строить всякие предположения,
давать советы, но она уже знает, что ей делать: просто - ничего.
Чувство, что она в конце концов одержала какую-то победу, сберегла свою
собственность, все сильнее и сильнее овладевало ею. Нет! Если она захочет
наказать его, она сделает это дома, без свидетелей.
- Ну что ж, - сказала Эмили, - идемте как можно спокойней в столовую,
ты должна остаться пообедать с нами. И ты уж предоставь это мне, я сама
скажу папе.
И, когда Уинифрид направилась к двери, Эмили выключила свет. Тут
только они заметили, какая беда их ждет в коридоре.
Там, привлеченный светом, пробивавшимся из комнаты, которая никогда
не освещалась, стоял Джемс, закутанный в свою верблюжью шаль песочного
цвета, из которой он не мог высвободить рук, так что казалось, словно
между его серебряной головой и ногами, одетыми в модные брюки, врезался
кусок пустыни. Он стоял, бесподобно похожий на аиста, и смотрел с таким
выражением, точно видел перед собой лягушку, которая была слишком велика,
чтобы он мог проглотить ее.
- Что все это означает? - сказал он. - "Скажу папе"? Вы мне никогда
ничего не говорите.
Эмили не нашлась, что ответить. Сама Уинифрид подошла к отцу и, положив
обе руки на его закутанные беспомощные руки, сказала:
- Монти не обанкротился, папа. Он просто вернулся домой.
Все трое ожидали, что случится что-то ужасное, и рады были хоть тому,
что Уинифрид держит его за руки, но они не знали, как крепки корни в
этом старом, похожем на тень Форсайте. Какая-то гримаса покривила его
гладко выбритые губы и подбородок, какая-то тень пробежала между длинными
седыми бакенбардами. Затем он твердо, почти с достоинством, произнес:
- Он меня сведет в могилу. Я знал, чем это кончится.
- Не нужно расстраиваться, папа, - сказала Уинифрид спокойно. - Я
заставлю его вести себя прилично.
- Ах! - сказал Джемс. - Снимите с меня это, мне жарко.
Они размотали шаль. Он повернулся и твердой поступью направился в
столовую.
- Я не хочу супу, - сказал он Уормсону и опустился в свое кресло.
Все тоже сели - Уинифрид все еще в шляпе, - в то время как Уормсон
ставил четвертый прибор. Когда он вышел из комнаты, Джемс сказал:
- Что он привез с собой?
- Ничего, папа.
Джемс устремил взгляд на свое собственное отражение в ложке.
- Развод! - бормотал он. - Вздор! О чем я думал? Мне нужно было предложить
ему пенсион, чтобы он не возвращался в Англию. Сомс! Ты съезди и
предложи ему это.
Это казалось таким разумным и простым выходом, что Уинифрид даже сама
удивилась, когда сказала:
- Нет, пусть уж он останется теперь, раз вернулся; он должен просто
вести себя прилично - вот и все.
Все посмотрели на нее. Всем было известно, что Уинифрид мужественная
женщина.
- Там ведь, - не совсем вразумительно начал Джемс, - кто знает, что
за бандиты! Поищи и отними у него револьвер! И не ложись спать без этого.
Тебе нужно взять с собой Уормсона, чтобы он у вас ночевал. А завтра
я с ним сам поговорю.
Все были растроганы этим заявлением, и Эмили сказала ласково:
- Правильно, Джемс, мы не потерпим никаких глупостей.
- Ах! - мрачно пробормотал Джемс. - Я ничего не могу сказать.
Вошел Уормсон с рыбой, и разговор перешел на другую тему.
Когда Уинифрид сразу после обеда подошла к отцу поцеловать его и пожелать
ему спокойной ночи, он поднял на нее такие вопрошающие, такие
тревожные глаза, что она постаралась собрать все свое мужество, чтобы
сказать как можно непринужденнее:
- Все благополучно, папа милый, не беспокойтесь, пожалуйста; мне никого
не нужно, он совсем смирный. Я только расстроюсь, если вы будете
волноваться. Спокойной ночи, спасибо, папа!
Джемс повторил ее слова: "Спасибо, папа!" - словно он не совсем понимал,
что это значит, и проводил ее глазами до двери.
Она вернулась домой около девяти часов и прошла прямо наверх.
Дарти лежал на кровати в своей комнате, переодетый с ног до головы, в
синем костюме и в бальных туфлях. Руки его были закинуты за голову, потухшая
папироса торчала изо рта.
Уинифрид почему-то вспомнились цветы на окне в ящиках после знойного
летнего дня - как они лежат, или, вернее, стоят, обессиленные от жары,
но все же чутьчуть оправившиеся после захода солнца. Казалось, словно на
ее опаленного супруга уже брызнуло немножко росы.
Он вяло сказал:
- Ты, наверное, была на Парк-Лейн? Ну, как старик?
Уинифрид не могла удержаться и желчно ответила:
- Не умер еще.
Он вздрогнул, совершенно определенно вздрогнул.
- Пойми одно, Монти, - сказала она, - я не допущу, чтобы его кто-нибудь
чем-нибудь расстраивал. Если ты не будешь вести себя прилично, уезжай
туда, откуда приехал, или куда угодно. Ты обедал?
- Нет.
- Хочешь есть?
Он пожал плечами.
- Имоджин предлагала мне, я не стал.
Имоджин! Уинифрид в своем смятении позабыла о ней.
- Значит ты видел ее? Что же она тебе сказала?
- Поп, целовала меня.
Уинифрид с чувством горькой обиды увидела, как его хмурое, желчное
лицо прояснилось. "Да, - подумала она, - он любит ее, а меня ни капли".
Глаза Дарти блуждали по сторонам.
- Она знает про меня? - спросил он.
И Уинифрид вдруг осенило: вот оружие, которым она может воспользоваться.
Он боится, как бы они не узнали!
- Нет, Вал знает. А больше никто; они знают только, что ты уезжал.
Она услышала вздох облегчения.
- Но они узнают, - твердо сказала она, - если ты только дашь мне повод.
- Ну что же, - пробормотал он. - Добивай меня! Я уже и так уничтожен.
Уинифрид подошла к кровати.
- Послушай, Монти, - сказала она. - Я вовсе не хочу добивать тебя. И
не хочу делать тебе больно. Я ни о чем не буду вспоминать. И не буду
терзать тебя. Какой от этого толк? - она секунду помолчала. - Но, я так
больше не могу и не буду так жить. И лучше, если ты это поймешь. Я много
страдала из-за тебя. Но я тебя любила, Ради этого...
Опущенный взгляд ее зелено-серых глаз встретился со взглядом его карих
глаз, глядевших из-под тяжелых век; она вдруг дотронулась до его руки,
повернулась и вышла.
У себя в спальне она долго сидела перед зеркалом, вертя машинально
свои кольца, думая об этом смуглом, присмиревшем, почти незнакомом ей
человеке, который лежал на кровати в другой комнате; она решительно не
позволяла себе "терзаться", но ее грызла ревность к тому, что он пережил,
а минутами сердце ее сжималось от жалости.
XIV
ДИКОВИННАЯ НОЧЬ
Сомс упорно дожидался весны - занятие нелегкое для человека, который
сознает, что время бежит, что дело ни на волос не подвигается и что
по-прежнему нет выхода из паутины. Мистер Полтид не сообщал ничего нового,
кроме того, что слежка продолжается и на нее, разумеется, уходит
масса денег. Вэл и его троюродный брат уехали на фронт, откуда последнее
время по
...Поділитися у соцмережах
