Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...ательно, где строить
дом, - это он не раз слышал от Джун. Эти дни он много думал о молодом
архитекторе, словно дух его и правда витал над местом его последней работы
в надежде увидеть ее. Босини - единственный, кто владел ее сердцем,
кому она всю себя отдала с упоением. В восемьдесят пять лет невозможно
было, конечно, представить себе все это, но в старом Джолионе шевелилась
странная, смутная боль, как призрак беспредметной ревности; и другое
чувство, более великодушное - жалость к этой так скоро погибшей любви
Каких-то несколько месяцев - и конец! Да, да. Он взглянул на часы, прежде
чем войти в рощу: только четверть первого, еще двадцать пять минут
ждать. А потом тропинка свернула, и он увидел ее на том же месте, где и
в первый раз, на упавшем дереве, и понял, что она приехала более ранним
поездом, чтобы побыть здесь одной часа два - ну конечно, не меньше. Два
часа в ее обществе - потеряны! За какие воспоминания она так любит это
дерево? Лицо его выдало эту мысль, потому что она сейчас же сказала:
- Простите меня, дядя Джолион. Здесь я в первый раз узнала...
- Да, да, тут оно и останется, приходите, когда захочется. Вид у вас
неважный, слишком много уроков даете.
Его тревожило, что ей приходится давать уроки. Обучать каких-то девчонок,
барабанящих гаммы толстыми пальцами!
- А где вы их даете? - спросил он.
- К счастью, почти все в еврейских семьях.
Старый Джолион удивился: в глазах всех Форсайтов евреи - странные и
подозрительные люди.
- Они любят музыку, и они очень добрые.
- Попробовали бы они, черт возьми, не быть добрыми, - он взял ее под
руку - бок у него всегда побаливал на подъеме - и сказал: - Видели вы
что-нибудь лучше этих лютиков? За одну ночь распустились.
Ее глаза, казалось, летали над лугом, как пчелы в поисках цветов и
меда.
- Я хотел, чтобы вы их посмотрели, не велел выгонять сюда коров, -
потом, вспомнив, что она приехала разговаривать о Босини, указал на башенку
с часами, возвышавшуюся над конюшней: - Он, вероятно, не позволил
бы мне это устроить. Насколько я помню, он не знал счета времени.
Но она, прижав к себе его руку, вместо ответа заговорила о цветах, и
он понял ее умысел - не дать ему почувствовать, что она приехала говорить
об умершем.
- Самый лучший цветок, какой я вам могу показать, - сказал он с каким-то
торжеством, - это моя детка. Она сейчас вернется из церкви. В ней
есть что-то, что немного напоминает мне вас, - он не увидел ничего особенного
в том, что выразил свою мысль именно так а не сказал: "В вас
есть что-то, что немного напоминает мне ее". - А, да вот и она!
Холли, опередив пожилую гувернантку-француженку, пищеварение которой
испортилось двадцать два года назад во время осады Страсбурга, со всех
ног бежала к ним от старою дуба. Шагах в двадцати она остановилась погладить
Балтазара, делая вид, что только для этого и бежала. Старый Джолион,
который видел ее насквозь, сказал:
- Ну, моя маленькая, вот тебе обещанная дама в сером.
Холли выпрямилась и посмотрела на гостью. Он наблюдал за ними обеими,
посмеиваясь глазами; Ирэн улыбалась, на лице Холли серьезная пытливость
тоже сменилась робкой улыбкой, потом чем-то более глубоким. Она чувствует
красоту, эта девочка, понимает толк в вещах! Хорошо было видеть, как
они поцеловались.
- Миссий Эрон, mam'zelle Бос. Ну, mam'zelle, как проповедь?
Теперь, когда ему оставалось так мало времени жить, единственная
часть богослужения, связанная с земной жизнью, поглощала весь оставшийся
у него интерес к церкви Mam'zelle Бос протянула похожую на паука ручку в
черной лайковой перчатке - она живала в самых лучших домах, - печальные
глаза на ее тощем желтоватом лице, казалось, спрашивали: "А вы хорошо
воспитаны?" Каждый раз, как Холли или Джолли чем-нибудь ей не угождали -
а случалось это нередко, - она говорила им: "Маленькие Тэйлоры никогда
так не делали, такие хорошо воспитанные были детки!" Джолли ненавидел
маленьких Тэйлоров; Холли ужасно удивлялась, как это ей все не удается
быть такой же, как они. "Чудачка эта mam'zelle Бос", - думал о ней старый
Джолион.
Завтрак прошел удачно; из шампиньонов, которые он сам выбирал в теплице,
из собранной им клубники и еще одной бутылки "Стейнберг Кэбинет"
он почерпнул какое-то ароматное вдохновение и уверенность, что завтра у
него будет легкая экзема. После завтрака они сидели под старым дубом и
пили турецкий кофе. Старый Джолион не очень огорчился, когда мадемуазель
Бос удалилась к себе в комнату писать воскресное письмо сестре, которая
в прошлом чуть не погубила свое будущее, проглотив булавку, о чем ежедневно
сообщалось детям в виде предостережения, чтобы они ели медленно и
не забывали как следует жевать. На нижней лужайке, на пледе. Холли и пес
Балтазар Дразнили и ласкали друг друга, а в тени старый Джолион, положив
ногу на ногу и наслаждаясь сигарой, смотрел на сидящую на качелях Ирэн.
Легкая, чуть покачивающаяся серая фигура в редких солнечных пятнах, губы
полуоткрыты, глаза темные и мягкие под слегка опущенными веками. У нее
был довольный вид. Конечно же, ей полезно приезжать к нему в гости!
Старческий эгоизм еще не настолько завладел им, чтобы он не умел найти
удовольствие в чужой радости. Он сознавал, что его желание - это хоть и
много, но не все.
- Здесь очень тихо, - сказал он, - вы не приезжайте, если вам скучно.
Но видеть вас мне радостно. Из всех лиц только лицо моей детки доставляет
мне радость и ваше.
По ее улыбке он понял, что ей не совсем безразлично, когда ею любуются,
и это придало ему уверенности.
- Эго не слова, - сказал он, - я никогда не говорил женщине, что она
мне нравится, если этого не было. Да я и не знаю, когда вообще говорил
женщине, что она мне нравится, разве только в давние времена жене. А жены
странный народ. - Он помолчал, потом вдруг опять заговорил: - Ей хотелось
слышать это от меня чаще, чем я это чувствовал, вот что тут поделаешь!
- На ее лице отразилось какое-то смятение. И, испугавшись, что
сказал что-то неприятное, он заторопился: - Когда моя детка выйдет замуж,
надеюсь, ей попадется человек, понимающий чувства женщины. Я-то до
этого не доживу, но очень уж много сейчас несуразного в браке; не хочется
мне, чтоб она с этим столкнулась. - И, чувствуя, что только ухудшил
дело, он добавил: - И когда эта собака перестанет чесаться!
Последовало молчание. О чем она думает, эта прелестная женщина с изломанной
жизнью, покончившая с любовью, но созданная для любви? Когда-нибудь,
когда его уже не будет, она, может быть, найдет другого спутника
жизни - не такого беспорядочного, как этот молодой человек, который
дал себя переехать. Да, но ее муж?
- Соме никогда вам не докучает? - спросил он.
Она покачала головой. Лицо ее сразу замкнулось. При всей ее мягкости
в ней было что-то непреклонное. И словно луч света, озаривший всю непреодолимость
половой антипатии, пронизал сознание человека, воспитанного
на культуре ранней эпох? Виктории, такой далекой от новой культуры его
старости, - человека, никогда не задумывавшегося о таких простых вещах.
- И то хорошо, - сказал он. - Сегодня виден ипподром. Хотите, пройдемся?
Он провел ее по цветнику и фруктовому саду, где у высоких стен грелись
на солнце шпалеры персиков; мимо коровника, в оранжерею, в теплицу
с шампиньонами, мимо грядок со спаржей, в розарий, в беседку - даже в
огород посмотреть зеленый горошек, из стручков которого Холли так любила
выскребать пальцем горошинки, чтобы слизнуть их потом со своей смуглой
ладошки. Много чудесных вещей он ей показал, а Холли и пес Балтазар носились
вокруг, время от времени подбегая к ним и требуя внимания. Это
был один из счастливейших дней его жизни, но он утомился а был рад, когда,
наконец, уселся в гостиной и она налила ему чаю. К Холли пришла подруга
- блондиночка с короткими, как у мальчика, волосами. Они резвились
где-то в отдалении, под лестницей, на лестнице и на верхней галерее.
Старый Джолион попросил Шопена. Она играла этюды, мазурки, вальсы, и девочки
тихонько подошли и стали у рояля - слушали, наклонив вперед темную
и золотую головки. Старый Джолион наблюдал за ними.
- Ну-ка вы, потанцуйте.
Они начали робко, не в такт. Подскакивая и кружась, серьезные, не
очень ловкие, они долго двигались перед его креслом под музыку вальса.
Он смотрел на них и на лицо игравшей, с улыбкой обращенное к маленьким
балеринам, и думал: "Давно не видал такой прелестной картинки!" Послышался
голос:
- Hollee! Mais enfin - qu'est ее que tu fais la - danser, le
dimanche! Viens done! [1]
Но девочки подошли к старому Джолиону, зная, что он не даст их в обиду,
и глядели ему в лицо, на котором было ясно написано: "Попались!"
- В праздник-то еще лучше, mam'zelle. Это я виноват.
Ну, бегите, цыплята, пейте чай.
И когда они ушли вместе с псом Балтазаром, которому тоже полагалось
есть четыре раза в день, он посмотрел на Ирэн, подмигнул и сказал:
1. Холли, послушай, что же это такое - танцевать в воскресенье! Перестань!
(франц.).
- Вот видите ли! А правда, милы? Среди ваших учениц есть маленькие?
- Да, целых три - две из них прелесть.
- Хорошенькие?
- Очаровательные.
Старый Джолион вздохнул. Он был полон ненасытной любви ко всему молодому.
- Моя детка, - сказал он, - по-настоящему любит музыку; когда-нибудь
будет музыкантшей. Вы бы не могли сказать мне свое мнение о ее игре?
- Конечно, с удовольствием.
- Вы бы не хотели... - но он удержался от слов "давать ей уроки".
Мысль, что она дает уроки, была ему неприятна. А между тем тогда уж
он видел бы ее регулярно. Она встала и подошла к его креслу.
- Хотела бы, очень; но ведь есть Джун. Когда они возвращаются?
Старый Джолион нахмурился.
- Не раньше середины будущего месяца. А что из этого?
- Вы сказали, что Джун меня простила; но забыть она не могла, дядя
Джолион.
Забыть! Должна забыть, если он этого хочет.
Но будто отвечая ему, Ирэн покачала головой.
- Вы же знаете, что нет; такое не забывается.
Опять это злосчастное прошлое! И он сказал обиженно и твердо:
- Ну посмотрим.
Он еще больше часа говорил с ней о детях, о тысяче мелочей, пока не
подали коляску, чтобы отвезти ее домой. А когда она уехала, он вернулся
к своему креслу и долго сидел в нем, поглаживая подбородок и щеки и в
мыслях заново переживая весь день.
В тот вечер после обеда он прошел к себе в кабинет и достал лист бумаги.
Он не сразу начал писать, поднялся, постоял под шедевром "Голландские
рыбачьи лодки на закате". Он думал не об этой картине, а о своей
жизни. Он оставит ей что-нибудь в завещании; ничто так не могло
взволновать тихие глубины его дум и памяти. Он оставит ей часть своего
состояния, своих надежд, поступков, способностей и труда, которые это
состояние создали; оставит ей часть всего того, чти упустил в этой жизни,
пройдя по ней здраво и твердо. Ах, а что же это он упустил? "Голландские
рыбачьи лодки" не отвечали; он подошел к стеклянной двери и
открыл ее, отстранив портьеру. Поднялся ветер; прошлогодний дубовый листок,
чудом избегнувший метлы садовника, еле слышно постукивая и шелестя,
тащился в полутьме по каменной террасе. Других звуков не было, до него
доносился запах недавно политых гелиотропов. Пролетела летучая мышь. Какая-то
птица чирикнула напоследок. И прямо над старым дубом зажглась
первая звезда. Фауст в опере променял душу на несколько лет молодости.
Неестественная выдумка! Невозможна такая сделка, в этом-то и трагедия.
Нельзя снова стать молодым для любви и для жизни. Ничего не осталось,
как только издали наслаждаться красотой, пока еще можно, да отказать ей
чтонибудь в завещании. Но сколько? И как будто не в состоянии произвести
этот подсчет, глядя в вольную тишину деревенской ночи, он повернулся и
подошел к камину. Вот его любимые бронзовые статуэтки: Клеопатра со змеей
на груди; Сократ; борзая, играющая со щенком; силач, сдерживающий коней.
"Они-то не умрут, - подумал он, и у него защемило сердце. - У них
еще тысяча лет жизни впереди!"
"Сколько?" Что ж, во всяком случае достаточно, чтобы не дать ей состариться
раньше срока, чтобы как можно дольше уберечь ее лицо от морщин,
а светлые волосы от губительной седины. Он, может быть, проживет еще лет
пять. Ей к тому времени будет за тридцать. "Сколько?" В ней нет ни капли
его крови. Верность образу жизни, который он вел сорок лет, даже больше,
с тех самых пор, как женился и основал это таинственное учреждение -
семью, подсказала ему осторожную мысль: не его кровь, ни на что не имеет
права. Так значит, эта его затея - роскошь! Баловство, потакание стариковскому
капризу, поступок слабоумного. Его будущее по праву принадлежит
тем, в ком течет его кровь, в ком он будет жить после смерти. Он отвернулся
от статуэток и стоял, глядя на старое кожаное кресло, в котором
выкурил не одну сотню сигар. И вдруг ему показалось, что в кресле сидит
Ирэн - в сером платье, душистая, нежная, темноглазая, изящная, смотрит
на него! Эх! Она и не думает о нем; только и думает, что о своем погибшем
возлюбленном. Но она здесь, хочет она того или нет, и радует его
своей красотой и грацией. Какое он, старик, имеет право навязывать ей
свое общество, какое имеет право приглашать ее играть ему и позволять
смотреть на себя - и все даром? Надо платить за удовольствия в этой жизни.
"Сколько?" В конце концов, денег у него много, его сын и трое внуков
не пострадают. Он заработал все сам, чуть не от первого пенни; может оставить
их кому хочет, может позволить себе это скромное удовольствие. Он
вернулся к бюро. "Так я и сделаю, - решил он. - Пусть их думают, что хотят!
Так и сделаю".
Сколько? Десять тысяч, двадцать тысяч, сколько? Если бы только за эти
деньги он мог купить один год, один месяц молодости! И, пораженный этой
мыслью, он стал быстро писать:
"Дорогой Хэринг, составьте к моему завещанию добавление такого содержания:
"Завещаю племяннице моей Ирэн Форсайт, урожденной Ирэн Эрон, под
коей фамилией она сейчас и живет, пятнадцать тысяч фунтов, не подлежащих
обложению налогом на наследство".
Преданный вам Джолион Форсайт".
Запечатав конверт и наклеив марку, он опять подошел к двери и глубоко
вдохнул в себя ночной воздух. Было темно, но теперь светило много звезд.
IV
Он проснулся в половине третьего, в час, когда - он это знал из долгого
опыта - все тревожные мысли обостряются до безотчетного страха. По
опыту он знал и то, что следующее пробуждение в нормальное время - в восемь
часов - обнаруживает всю несостоятельность такой паники. В эту ночь
новая страшная мысль быстро разрослась до невероятных размеров: ведь если
он заболеет, а это в его возрасте вполне возможно, он не увидит Ирэн.
Отсюда был только шаг к догадке, что он лишится ее и тогда, когда его
сын и Джун вернутся из Испании. Как оправдать свое желание встречаться с
женщиной, которая украла - рано утром в выражениях не стесняешься - украла
у Джун жениха? Правда, он умер; но Джун такая упрямица, доброе
сердце, но упряма, как пень, и - совершенно верно - не из тех, что забывают.
К середине будущего месяца они вернутся. Всего каких-то пять недель
еще можно наслаждаться новым увлечением, которое появилось в его
жизни, а ведь жить осталось немного. В темноте он до нелепости ясно понял
свое чувство. Любоваться красотой - жадно искать того, что радует
глаз. Смешно в его возрасте! А между тем какие же еще у него причины
подвергать Джун тяжелым воспоминаниям и что сделать, чтобы его сын и жена
сына не сочли" его уж очень странным? Ему останется только уезжать
тайком в Лондон; это его утомляет; а малейшее недомогание лишит его и
этой возможности. Он лежал с открытыми глазами, заранее вооружаясь против
такой перспективы и обзывая себя старым дураком, а сердце его билось
громко, а потом, казалось, совсем перестало биться. Прежде чем опять уснуть,
он видел, как рассвет прочертил щели в занавесках, слышал, как защебетали
и зачирикали птицы и замычали коровы, и проснулся усталый, но с
ясной головой... Еще пять недель можно не тревожиться, в его возрасте
это целая вечность! Но предрассветная паника не прошла бесследно, она
подхлестнула волю человека, который всю жизнь поступал по-своему. Он будет
встречаться с ней, сколько ему вздумается. Почему бы не съездить в
город к своему поверенному и самому не изменить завещание, вместо того
чтобы делать это письменно; может быть, ей захочется пойти в оперу. Но
только поездом: не желает он, чтобы этот толстый Бикон скалил зубы у него
за спиной. Слуги такие дураки; да еще, наверное, знают всю старую историю
Ирэн и Босини - слуги знают все, а об остальном догадываются. Утром
он написал ей:
"Милая Ирэн, завтра мне нужно быть в городе.
Если Вам хочется заглянуть в оперу, давайте пообедаем спокойно..." Но
где? Уже лет сорок он нигде не обедал в Лондоне, кроме как в своем клубе
или в частном доме. Ах да, есть этот новомодный отель у самого Ковент-Гарден...
"Дайте мне знать завтра утром в отель "Пьемонт", ждать ли мне Вас там
в семь часов.
Преданный Вам Джолион Форсайт".
Она поймет, что ему просто захотелось доставить ей маленькое удовольствие.
Ибо мысль, что она может дождаться о его неотвязном желании
видеть ее, была ему почему-то неприятна. Не дело такому старику нарушать
свой образ жизни, чтобы увидеть красоту, да еще в женщине!
На следующий день поездка, хоть и короткая, и визит к поверенному
утомили его. Было жарко, и, переодевшись к обеду, он прилег на диван
немножко отдохнуть. С ним, вероятно, случился легкий обморок, так как он
очнулся с очень странным ощущением и еле заставил себя подняться и позвонить.
Как! Уже восьмой час, а он-то! И она уже, наверно, дожидается!
Но головокружение внезапно повторилось, и ему пришлось снова опуститься
на диван. Он услышал голос горничной:
- Вы звонили, сэр?
- Да, подойдите сюда. - Он видел ее неясно: перед глазами стоял туман.
- Мне нездоровится, достаньте мне нюхательной соли.
- Сейчас, сэр.
Ее голос звучал испуганно.
Старый Джолион сделал усилие:
- Постойте! Передайте поручение моей племяннице, она ждет в вестибюле
- дама в сером. Скажите, мистеру Форсайту нездоровится - жара. Он очень
сожалеет. Если он сейчас не сойдет вниз, пусть не ждет обедать.
Когда она ушла, он бессильно подумал: "Зачем я сказал: "дама в сером"?
Она может быть в чем угодно. Нюхательные соли!" Сознания он снова
не потерял, однако не помнил, как Ирэн очутилась рядом с ним, подносила
ему к носу соли, подсовывала под голову подушку. Он слышал, как она
спросила тревожно: "Дядя Джолион, дорогой, что с вами? ", смутно почувствовал
на руке мягкое прикосновение ее губ; потом глубоко вдохнул
нюхательные соли, внезапно обнаружил в них силу и чихнул.
- Ха, - сказал он, - пустяки! Как вы сюда попали? Идите вниз и обедайте.
Билеты на столе перед зеркалом. Через пять минут я буду молодцом.
Он почувствовал у себя на лбу прохладную руку, вдохнул запах фиалок и
сидел, колеблясь между чувством удовлетворения и твердой решимостью быть
молодцом.
- Как, вы и правда в сером, - сказал он. - Помогите мне встать. -
Поднявшись на ноги, он встряхнулся. - Нужно же было мне так раскиснуть.
- И он очень медленно двинулся к зеркалу. Ну и скелет!
Ее голос тихо сказал у него за спиной:
- Не надо вам идти вниз, дядя Джолион, надо отдохнуть.
- Еще недоставало! Бокал шампанского живо поставит меня на ноги. Не
могу я допустить, чтобы вы не попали в оперу.
Но путешествие по коридору оказалось нелегким делом. Что у них за
ковры в этих новомодных отелях, такие толстые, что спотыкаешься о них на
каждом шагу! В лифте он заметил, какой у нее встревоженный вид, и сказал,
пытаясь подмигнуть:
- Хорошо я вас принимаю, нечего сказать! Когда лифт остановился, старому
Джолиону пришлось крепко ухватиться за сиденье, чтобы не дать ему
ускользнуть; но после супа и бокала шампанского он почувствовал себя гораздо
лучше и начал испытывать удовольствие от недомогания, которое
внесло столько заботливости в ее отношение к нему.
- Хорошо бы вы были моей дочерью, - сказал он вдруг и, видя, что глаза
ее улыбаются, продолжал: - Нельзя жить только прошлым в вашем возрасте;
еще успеете, когда доживете до моих лет. Красивое на вас платье,
люблю этот стиль.
- Я сама сшила.
А-а! Женщина, которая может сшить себе красивое платье, еще не потеряла
вкуса к жизни!
- Живите, пока можно, - сказал он, - и выпейте вот это. Мне хочется,
чтобы вы порозовели. Нельзя портить себе жизнь; это не годится. Сегодня
новая Маргарита; будем надеяться, что она не толстая. А Мефистофель -
что может быть ужаснее, чем толстяк в роли черта!
Но в оперу они так и не попали, потому что после обеда у него опять
закружилась голова и Ирэн настояла на том, что ему надо отдохнуть и рано
лечь спать. Когда он расстался с ней у подъезда отеля, заплатив кэбмену,
увозившему ее в Челси, он снова присел на минутку, чтобы с наслаждением
вспомнить ее слова: "Вы так добры ко мне, дядя Джолион". Ну а как же
иначе! Он с удовольствием остался бы в Лондоне еще на денек и сходил с
ней в Зоологический сад, но два дня подряд в его обществе - ей станет до
смерти скучно! Нет, придется подождать до следующего воскресенья, она
обещала приехать. Они условятся об уроках для Холли - хотя бы на месяц.
Все лучше, чем ничего! Маленькой marn'zelle Бос это не понравится, ничего
не поделаешь, проглотит. И, прижимая к груди старый цилиндр, он направился
к лифту.
На следующее утро он поехал на вокзал Ватерлоо, борясь с желанием
сказать: "Отвезите меня в Челси". Но чувство меры одержало верх. Кроме
того, его все еще пошатывало, и он опасался, как бы не повторилось вчерашнее,
да еще вдали от дома. И. Холли ждала его и то, что он вез ей в
саквояже. Впрочем, его детка не способна на корыстную любовь, просто у
нее нежное сердечко. Потом с горьким стариковским цинизмом он на минуту
усомнился: не корыстная ли любовь заставляет Ирэн терпеть его общество.
Нет, она тоже не такая! Ей скорее даже недостает понимания своей выгоды,
никакого чувства собственности у бедняжки! Да он и не обмолвился о завещании,
и не надо - нечего забегать вперед.
В открытой коляске, которая выехала за ним на станцию, Холли усмиряла
пса Балтазара, и их возня развлекала его до самого дома. Весь этот ясный
жаркий день и почти весь следующий он был доволен и спокоен, отдыхая в
тени, пока ровный солнечный свет щедро изливался золотом на цветы и газоны.
Но в четверг вечером, сидя один за столом, он начал считать часы;
шестьдесят пять до того, как он снова будет встречать ее в роще и вернется
полями, с ней рядом. Он думал было поговорить с доктором о своем
обмороке, но тот, конечно, предпишет покой, никаких волнений и все в
этом духе, а он не намерен позволить привязать себя за ногу, не желает,
чтобы ему говорили о серьезной болезни, если она у него есть, просто не
может этого слышать, в свои годы, теперь, когда у него появился новый
интерес в жизни. И он нарочно ни словом не обмолвился об этом в письме к
сыну. Только вызывать их домой раньше срока! Насколько он этим молчанием
оберегал их спокойствие, насколько имел в виду свое собственное - об
этом он не задумывался.
В тот вечер у себя в кабинете он только что докурил сигару и стал
впадать в дремоту, как услышал шелест платья и почувствовал запах фиалок.
Открыв глаза, он увидел ее у камина, одетую в серое, протягивающую
вперед руки. Странно было то, что, хотя руки, казалось, ничего не держали,
они были изогнуты, словно обвивались вокруг чьей-то шеи, а голова
была закинута, губы открыты, веки опущены, Она исчезла мгновенно, и осталась
каминная доска и его статуэтки. Но ведь этих статуэток и доски не
было, когда здесь была Ирэн, только стена и камин. Потрясенный, озадаченный,
он встал. "Нужно принять лекарство, - подумал он, - я болен".
Сердце билось неестественно быстро, грудь стесняло, как при астме; и,
подойдя к окну, он открыл его - не хватало воздуха. Вдалеке лаяла собака,
верно, на ферме Гейджа, за рощей. Прекрасная тихая ночь, но темная.
"Я задремал, - думал он, - вот в чем дело! А между тем, готов поклясться,
глаза у меня были открыты". В ответ послышался звук, похожий на
вздох.
- Что такое? - сказал он резко. - Кто здесь?
Прижав руку к груди, чтобы не так колотилось сердце, он вышел на террасу,
Что-то мягкое метнулось во мраке. "Шшш!" Это была большая серая
кошка. "Молодой Босини напоминал большую кошку, - подумал он. - Это он
был там в комнате, это его она... она... Он все еще владеет ею!" Он дошел
до края террасы и заглянул вниз, в темноту; чуть видны были ромашки,
усеявшие нескошенный газон. Сегодня здесь, завтра погибнут! А вот и луна,
она все видит, молодое и старое, живое и мертвое, и ни до чего ей
нет дела! Скоро и его черед. За один день молодости он бы отдал все, что
осталось! И он снова повернул к дому. Были видны окна детской на втором
этаже. Его детка спит, конечно, "Только бы эта собака не разбудила ее, -
подумал он. - Отчего это мы любим, отчего умираем? Пора спать".
И по плитам террасы, начинавшим сереть от света луны, он прошел обратно
в комнаты.
V
Как еще старику проводить свои дни, если не в размышлениях о хорошо
прожитой жизни? Эти мысли не согреты волнением, на них светит только
бледное зимнее солнце. Оболочка выдержит мягкое биение моторов памяти. К
настоящему ему следует относиться с опаской, от будущего держаться подальше.
Из густой тени следует ему смотреть на солнечный свет, играющий
у его ног. Если засветит летнее солнце, пусть не выходит, приняв его за
осенний солнечный день. И тогда, может быть, он состарится тихо, мягко,
незаметно, и наконец нетерпеливая Природа схватит его за горло, и он задохнется
нас
...Поділитися у соцмережах
