Жанр: Драма
Двойной язык
...не может. Они приобретают эти
злополучные странные способности. Или "способности" не то слово? Собственно, описанию это не
поддается, но только девушка становится очень искусной в том, что совершенно бесполезно -
бесполезно со стороны, хотя сама девушка может и верить, что это правда так. Ну-у... Пусть и не
поддается описанию, однако я все-таки постараюсь, как могу. Потаенная сила и действует
исподтишка. Они высказывают пожелание и, если выскажут правильным - неправильным? -
образом, порой, если весы самую малость склоняются в их сторону, тогда (чаще, чем бывает обычно,
но только-только) они получают желаемое или кто-то другой получает. Мир кишит совпадениями, и
девушка видит это. И использует при случае. Возможно, для кого-нибудь другого, кто и получает то,
что хочет. Или, имею я в виду, получает то, чего не хочет. Тут доказательств нет. Я уже сказала, сила
потаенная и нечестная знает, как прятаться, как требовать, как маскироваться, уклоняться, говорить
языком раздвоенным и темным, точно змеиный, или вообще не говорить. К тому же силу эту не стоит
преувеличивать. Она не прорицает, не выигрывает сражений. Не способна вылечивать чуму, а только
головную боль, да и то не всякую, не способна излечить боль сердечную, а только одарить
необходимыми слезами.
* Пафосская богиня - одно из прозвищ Афродиты, богини любви.
Когда мой отец в первый раз посадил меня на хлеб и воду, он забрал мою куколку. Я хотела,
чтобы она вернулась ко мне, но, конечно, она не могла. Но когда меня выпустили, я сразу пошла
туда, где они ее спрятали, потому что знала, куда пойти. Да, я знала, где они ее спрятали, потому что
они были такие-то и такие-то и должны были положить ее именно туда. И вот я смотрела, как осел
Питтак мотает головой из-за шипов в наморднике, и дурнота овладела мной, и я успокоила его,
чувствуя, как от меня исходят любовь и утешение, изливаются через мою разболевшуюся голову и
внезапно закружившиеся мысли на беднягу Питтака и успокаивают его, так что хвост у него
опустился, а его член втянулся, и он безмолвно стоял у перекладины, понурив голову к самым
копытам. Тут я услышала хохот и увидела, как над оградой двора ухмылялся Лептид, посверкивая
зубами сквозь рыжую бороду и вопя на весь свет: "А он положил на тебя глаз!" И вот в этот палящий
миг - привлеченный и рассерженный ослиным ревом - решительным шагом вступил мой отец. И
остановился шагах в восьми. Побелел, повернулся и попросту убежал в дом. В голове у меня
прояснилось, будто он из нее выбежал. Наступила великая тишь перемены и открытия. Я услышала
очень тихое, но четкое "кап", повинуясь какому-то инстинкту посмотрела вниз и увидела первую
каплю моей крови на ремне правой сандалии, будто маленькую звезду.
После этого, разумеется, я скрылась на женской половине, и были совершены положенные
обряды очищения. Для меня началось пятидневное уединение. Распаленный осел и громкий мужской
хохот Лептида и то, что он выкрикнул слова, которые не должно было произносить, - все это
явилось как бы приобщением меня к моему новому состоянию.
Я конечно, должна была иногда чувствовать себя счастливой. Я думаю, девушки созданы, чтобы
знать счастливую пору в детстве. Они в своей коже могут быть счастливее мужчин, а вернее,
мальчиков, которые всегда что-нибудь да делают, обычно всякие пакости. Но теперь, разумеется, в
возрасте пятнадцати лет я стала взрослой. Это было трудно. Иногда я думаю - да и думала еще в
начале взрослости, - что нам следовало быть свободными и естественными, как птицы. Что мы
подумали бы о птице, не такой, как другие, лихорадящей, которая никогда не летала бы, а все время
сидела в гнезде? Но мои родители ожидали именно такой нормальности. Казалось бы, что может
быть легче? Ведь мне не о чем было беспокоиться, кроме моих месячных и обрядов, с ними
связанных, но обряды меня не затрудняли, а месячные не доставляли особых хлопот - только
добавляли путаницы в голове, и она побаливала дня полтора. Их хватало как раз на то, чтобы
напоминать мне, что женщины не свободны, даже свободные. Будто не очень тяжелая цепь
подстерегала, чтобы замкнуться у меня на поясе в подтверждение, что я пленница, как все женщины.
Единственное утешение - несколько дней в течение месяца я оставалась неприкасаемой. Из этого
следовало, что в такие дни я могу думать какие хочу мысли и боги оставляют их без внимания,
потому что мысли тоже были неприкасаемые. Я никому не открыла этой истины, ибо она тайна и ее
надлежит писать, а не выражать словами. И в те дни, когда я считалась нечистой, меня одолевали
всякие запретные мысли, которые нужно было припрятывать. Я делаю так и теперь, потому что мне
пошел девятый десяток и какое значение имеет то, что я делаю?
Так как я стала взрослой, то, когда мой отец принимал гостей достаточно уважаемых - и не
думаю, чтобы у моего отца бывали иные гости, - мне иногда дозволялось сидеть на высоком стуле
рядом с креслом моей матери. Разумеется, на протяжении этих приемов ни моя мать, ни я не
произносили ни слова, а если гость настолько забывал благовоспитанность, что обращался с
вопросом к одной из нас, ему, как требуют приличия, отвечал мой отец. А потому, хотя я увидела
Ионида очень скоро после того, как стала взрослой, я не обменялась с ним ни единым словом. Он был
жилистый, беспокойный и очень тощий. Хотя ему было немногим больше тридцати, в его волосах
пробивалась седина, а кожа вокруг рта и на подбородке - он брился на александрийский манер -
выглядела землистой. Когда он улыбался, было видно, как движутся мышцы его испитого лица. Это
была странная улыбка. В ней таилось горе, которого, я уверена, он не испытывал. Она появлялась,
можно сказать, отчасти случайно, а отчасти из-за его положения, весьма важного. Ведь он был
жрецом, который истолковывал бормотания Пифии, когда откровение дурманило ее. Во время
второго его визита было мгновение, когда он даже улыбнулся мне, что у более молодого и менее
высокопоставленного человека кое о чем говорило бы. Но это была добрая грустная улыбка, и она
тронула мое сердце, как когда-то мой брат. Я осмелилась чуть улыбнуться в пол и плотнее стянула
шарф, думая, что на мне мое лучшее платье, то - с каймой из яиц и дротиков, я не сомневалась, что
он составил мнение и хотел что-то сообщить мне. Это было как первый проблеск солнца. На
следующий же день мой отец послал за мной. Но не в большой зал, где мы принимали гостей, а в
комнату поменьше, ту, где велись дела поместья, единственную в доме, где была бумага и еще -
большие связки счетных палочек. Мой отец щелкал костяшками своего абака. Когда я вошла, он
бросил таблички рабу-управляющему, который в ожидании стоял рядом с ним.
- Сложишь сам.
Когда раб ушел, отец повернулся ко мне.
- Ты можешь сесть вот тут.
Я взобралась на трехногий табурет, слишком для меня высокий, и стала ждать. Он открыл
шкатулку и вынул документ - весь, как я увидела, исписанный - очень красивыми буквами. Отец
развернул его и забормотал себе под нос:
- Такой-то и такой-то сын такого-то и такого-то, бэ-бэ-бэ, получает в супруги, бэ-бэ-бэ, ее мать
состоит в бэ с бэ, сыном бэ. За невестой дается...
- Но досточтимый отец...
- Не перебивай. Для тебя это великий день, юница. Где это? "Сыном бэ, за невестой дается...
пусть муж и жена живут вместе... обязанности брака... в случае развода... пусть муж возвратит... отец
мужа Лептид... договор имеет силу, написанный дважды... каждая сторона..."
- Отец!
- Не перебивай... "и в ответ на положенный вопрос..."
- Нет! Я не пойду за него! Да кто он такой?
- Лептид, сын Лептида. Ты бы должна знать.
Я обнаружила, что сползла с табурета. Я перекручивала руки. Наверное, это и называется
заламывать их.
- Чего он хочет?
Мой отец раздраженно фыркнул.
- Хочет довести дело до конца, если я верно помню.
- Ни за что! Ни за что!
- Ну-ка послушай, девочка...
И все еще заламывая руки, я слушала и услышала все доводы, которых можно было ожидать.
Моим родителям виднее. Лептид прекрасный юноша... ну, не такой уж плохой юноша - я
поблагодарю их, когда покажу им их внука. С таким приданым, какое я ему принесу, мне следует на
коленях испрашивать прощения у моих родителей, которые сделали для меня больше, чем в их силах.
Да кем я себя вообразила? Царицей Египта? Встань, дитя, совсем это не так уж плохо. Девушки
должны выходить замуж, не то в каком положении мы очутимся? Такова воля богов, и кто я такая,
чтобы... и так далее.
Да, кто я такая? Я уже стояла на коленях, но не с мольбой, а в панике и муке, и сквозь них
расслышала угрозу о хлебе и воде, и мне было сердито приказано отправляться к себе в комнату и
подумать. И я отправилась - метнулась, как мышь по полу риги... даже не крыса. У себя в комнате я
начала ходить взад и вперед, взад и вперед. Руки скрещены на груди, ладони бьют по плечам - хотя
и говорят, что женщины бьют себя в грудь, но даже самое глубокое горе, самый глубокий ужас не
заставит женщину бить себя в грудь по-настоящему. Взад и вперед, взад и вперед. По-моему, я
потеряла рассудок. Скорчившись на своем ложе из тюфяка, я видела только один выход. Надо
бежать... но куда? Я подумала о моем брате и решила, что мне надо последовать за ним... в
направлении Сицилии... что-нибудь произойдет, боги защитят меня.
Теперь, в моем нынешнем возрасте, я знаю странную вещь. Я изображала бегство. На самом же
деле это был последний отчаянный призыв к моим родителям. Посмотрите! Я даже готова пойти
навстречу смерти, лишь бы избежать этой судьбы. Но в то же время где-то в глубине я знала, что это
лишь мольба. Единственным честным моим решением было: я отправляюсь в направлении Сицилии
- так далеко, насколько сумею.
Не стану подробно описывать уловки, к которым я прибегла. Надо было каким-то образом
сделать, чтобы купленная рабыня, верившая, что я спасла жизнь ее ребенку, раздобыла мне тунику
юноши. Необходимым спутником в моей глупой затее - глупой, если я откажусь признать, что это
была мольба, но иначе вполне разумной - я выбрала не более и не менее как Питтака. Единственные
люди, которые видели, как мы отправились в путь с заднего двора, были рабы - удивленные и
перепуганные одновременно. Я сидела на осле верхом в тунике, укрыв шарфом ноги, а Питтаку не
слишком понравилась моя тяжесть на его спине, взамен верчения жернова, к которому он настолько
привык, что не представлял иного образа жизни. Кроме того - вполне естественно, - он был
склонен идти по кругу, стоило мне перестать направлять его прямо, а направлять его я могла, только
хлопая палкой по своей же руке. Мы проделали таким порядком шагов сто по береговой дороге над
пляжем, как вдруг с холма донесся звук рога. Затем я услышала лай охотничьих псов и вопли
мужчин; Питтак в ошеломлении попытался повернуть домой. Я как раз направила его в сторону
Сицилии, когда шум и гам возросли стократно. Из-за поворота дороги выскочил могучий олень, три
пса вцепились ему в бока, остальная свора клубилась рядом, а по пятам за ними следовали всадники.
Но даже и в этот миг я не поняла, в какой опасности нахожусь, и только пожалела бедного оленя, его
ужас, а потом он метнулся в сторону и потащил рычащих псов на пляж к воде. Псы кинулись на
Питтака, и, ощутив настоящий укус, он вскинул задом и швырнул меня в воздух... Я упала на пару
псов, что смягчило мое падение, но все равно у меня потемнело в глазах.
Я опомнилась, ощущая, как рвется моя туника. Лептид и Ионид справа и слева удерживали
коней, чтобы они не задели меня копытами, и отгоняли собак хлыстами. Гнев и презрение в их глазах
- и смех на лицах всадников, сгрудившихся вокруг, - были хуже собачьих укусов. Мне трудно
этому поверить за дальностью времени, но именно Лептид загнал оленя в воду и приказал охотникам
перерезать ему горло, пока Ионид закутывал меня в свой плащ и мой шарф, а потом посадил на
лошадь перед собой. Даже тогда я заметила, как он вздрогнул при прикосновении к моей плоти и как,
когда он увидел то, что я тщилась от него укрыть, его лицо искривилось от отвращения. Но я ничего
не понимала, всхлипывала, вздрагивала от боли. Да, свою мольбу я вознесла и теперь должна была
терпеть ее последствия. Следующие часы я оставалась в своего рода нарочитом полуобмороке. Они
отвезли меня домой, позвали мою мать, сказали то да се - все говорили то да се. В какую-то минуту
Лептид хлыстом отгонял наших купленных рабов - у домашних рабов хватило здравого смысла не
вмешиваться. Наконец, я очутилась в моей комнате - в платье, точно взрослая женщина, - укусы
на моем теле жгло от мази, которой их смазывали, а моя мать стояла у окна и закрывала ставни, будто
в комнате мертвое тело. И я пожалела, что его там нет. Когда ставни сомкнулись и комната
погрузилась в искусственные сумерки, она осталась стоять там, глядя на меня сверху вниз:
- Дура.
Потом наступило долгое молчание. Она прошлась вперед, назад и снова остановилась:
- Что нам с тобой делать?
Но я втянула себя внутрь и укрылась в собственном сознании.
Вскоре моя мать оставила меня одну. Сказать о моем состоянии особенно нечего - это было
отступление все дальше и дальше от мира будничных дел и забот. Это не уход в себя, или, пожалуй,
именно уход. В подобных обстоятельствах куда еще можно уйти? Но ощущение такое, будто сама
погружаешься в землю, глубже, глубже. Каждый раз, когда я заново переживала всю колоссальность
моего позора, бездну моего стыда, я уходила в себя и заталкивала себя ниже, ниже, прочь от света
дня, прочь от людей. И прочь от богов. Полагаю, вот тут мой невежественный, но теперь
однонаправленный ум нащупал факт, который ошеломил бы меня, будь я способна обдумать, что
стояло за ним. Факт, что я потеряла богов и не только изнемогала от стыда, но была сражена горем, и
когда наконец я опустилась туда, где людей не было, а были только боги, мое сердце разбилось. Не
думайте, что это был тот или иной бог. Они собрались вместе в священное единство. Даже наша
герма, нахальный столб с мужским членом и бородатым лицом, который стоял перед дорогой с
пристани, даже он в моем воображении, казалось, радовался, что повернут от меня.
Ах, эта девочка! Полагаю, что-то вроде любви к себе заставляет меня тихонько улыбнуться,
когда я ее вспоминаю. Вот так. Что бы там ни говорили аскеты, но в некоторой толике любви к себе
ничего дурного нет. Она делает жизнь приемлемой, если только, подобно аскетам, вы не считаете,
что жизнь беспросветно дурна и от нее следует поскорее избавиться. Но что бы вы ни думали об этой
девочке, что бы я ни вспоминала о ней, стыд бедняжки и горе, что ее боги повернулись к ней спиной,
сомнения не вызывает. До того времени я верила, что они есть там, поскольку все остальные -
взрослые, следовало бы мне сказать - верили в них или говорили, что верят. Я была слишком юна,
невежественна и еще не знала, что люди не всегда верят в то, во что, по их словам, они верят. Как бы
то ни было, в этой маленькой комнате с тюфяком, единственным сундуком, с крючками и парой
зацепленных за них плащей, там, в искусственных сумерках, она провалилась в горе, в печаль по ту
сторону стыда. Она растворилась, как кусок соли в пресной воде. Не осталось ничего, кроме горя
перед удаляющимися спинами богов, потом и они исчезли.
Остается бездна пустоты, если боги были там, потом повернулись спиной и исчезли. Перед этой
пустотой, как прежде перед жертвенником, нет ничего, кроме горя, созерцающего бездну. Время
идет, но само по себе. Пустота и горе перед ней - извечны. Даже скрип отодвигаемого деревянного
засова и поднятой щеколды ничего не изменил в этом созерцании. Голос моей матери еще никогда не
был исполнен такой горечи.
- Он взял назад свое предложение. Лептид. Этот олух взял назад свое предложение. Он... - она
словно выплюнула эти слова, - он жалеет нас!
- Ему не нужна тысяча серебряных монет?
- Да какому приличному мужчине она будет нужна, если женщина в придачу к ней показала
половине Этолии все, что у нее есть? Но мальчишка, наследник убогого хозяйства отказался
породниться с нами... с нами!
Я услышала, как дверь закрылась и щеколда упала. Я прислушивалась к скрипу деревянного
затвора, но он не заскрипел. Да нужен ли засов, чтобы удерживать в клетке нагую девушку?
Вскоре я села на тюфяке, потом встала. Пощупала места укусов. Кожа почти нигде не была
повреждена. Собаки эти были отлично выдрессированы - молосских псов среди них не оказалось!
Они знали свое место и умели отличить человеческую кожу от оленьей шкуры. Я достала мой фиал
оливкового масла и втерла немножко себе в лицо. Мне подумалось, что, доведи Лептид дело до
конца, я могла бы попросить у него зеркало, - и тут же вздрогнула от бескровного подобия его
голоса: "А на что тебе зеркало?" Я причесала волосы, пальцами распутывая колтуны. У меня никогда
не было ни столько волос, ни столько гребней, чтобы позволить себе потерять хоть какую-то их
часть. Я оглядела мой открытый сундук со сложенной в нем одеждой. Сверху лежала лучшая. Я
придвинула его к тюфяку и достала темное платье, которое обтрепалось сзади у пяток. Медленно
надела его, потом заколола бронзовыми брошками на обоих плечах. Я опоясалась и перекрестила
завязки между моими маленькими, если не сказать ничтожными, грудями, затем поддернула юбку,
чтобы сделать напуск над поясом.
Вы гадаете, зачем я занялась всем этим, я, которая была горем над бездной пустоты, но причина
очень проста. Природа включает мир обязательностей, и мне требовалось подчиниться одной из них.
Странно, как люди в сказаниях никогда не испытывают потребности облегчиться, а сучка Елена
обходилась и без месячных... нет, нет, не сучка, бедная женщина! Вот я и вышла за не запертую на
засов дверь, прошла в нужной чулан и облегчилась, думая теперь, когда она уже не была передо
мной, что бездна пустоты была дверью смерти, а это объяснило все и принесло мне меру успокоения:
ведь в смерти я видела спасение и убежище. Юные нелегко понимают этот урок, если только
невыносимая жестокость жизни уже не поставила их перед бездной пустоты. Остальные вправе
танцевать, и петь, и иметь задушевных подруг, и выйти замуж за хорошего человека, и любить своих
детей. Когда я вернулась в свою комнату, я начала думать о том, что мне делать дальше, то есть я
вновь была живой и даже хотела есть. Но прежде, чем я пришла к какому-нибудь решению, моя мать
открыла дверь и быстро вошла.
- Ариека! Нет, не это платье! Самое твое лучшее, и побыстрее!
- Надеть?
- Побыстрее, говорят тебе! Ради Небес, сними эту старую тряпку и надень то, с яйцами и
дротиками! Можешь сегодня надеть золотые серьги и браслет. Поторопись!
- В чем дело, матушка?
- Поторопись, тебе говорят! Я хочу, чтобы ты выглядела как можно лучше.
- Нет, только не Лептид! Я не...
- Да не Лептид. Забудь о нем и поторопись. Тебя требует твой отец.
После того как я переоделась - моя мать хлопотала вокруг: поправляла выбившуюся прядь,
подтягивала юбку к поясу, бормоча и призывая на себя благословение, - мы вышли: она,
разумеется, впереди, а я следом, сложив руки на поясе, но они сами собой взобрались выше.
Он был не один. Возлежал на ложе, а на втором, напротив, возлежал Ионид. Ионид одарил меня
легким подобием улыбки затаенного горя. Отец начал:
- Можешь сесть, Деметрия.
Ионид встрепенулся:
- А девушка, старый друг? Девушка тоже, как тебе кажется?
Мой отец указал на другое кресло. Я села в него довольно неуклюже, если сказать правду. Мой
страх, казалось, вихрился вокруг меня. Отец прочистил горло.
- Ионид Писистратид великодушно предложил нам выход из наших... как бы мне их назвать?
- Ваших затруднений, - пробормотал Ионид. - Ваших временных затруднений. Или я говорю
как ростовщик?
- Наших затруднений, - сказал мой отец. - Вот именно. Он сделал нам предложение,
касающееся тебя. Он намерен взять тебя в подопечные храма.
Наступило молчание. Мой отец посмотрел на меня, затем на мою мать, затем на Ионида, затем
снова на меня.
- Разве ты не можешь что-нибудь сказать?
Но я не привыкла говорить хоть что-нибудь. Мне, если я верно помню поговорку, вол на язык
наступил. Наконец ему за меня ответил Ионид:
- Полагаю, старый друг, будет лучше предоставить это мне.
Он приподнялся на ложе, слегка повернулся, вскинул ноги и опустил их на пол. Он сидел на
краешке ложа, будто девушка! Никогда не забуду этой минуты. Я могла бы засмеяться, но не
засмеялась. Однако по меньшей мере было странно видеть мужчину, сидящего напротив меня. Да,
странно, однако менее страшно.
- Вот что произошло, Ариека. После всех этих треволнений... Я хочу сказать, после... ну, тебя
ведь зовут "маленькая варварка", верно? - так что я могу употребить варварское слово, которое
почерпнул во время моих путешествий, и сказать, что после утреннего shemozzle* твои родители
оказались... считают, что оказались, в безвыходном положении. Теперь, когда ты решила отказать
этому юноше, и, поверь, я совершенно с тобой согласен, мне открылась возможность предложить то,
что я собирался предложить, прежде чем услышал, что ты избираешь брачные узы. Видишь ли, я, в
сущности, довольно важная персона.
* Здесь: злополучное событие (идиш).
Мой отец засмеялся:
- Очень важная персона.
- Вам виднее, старый друг. Очень хорошо. Во всяком случае, важная персона в том смысле, что
мне дано решать, подходит ли девушка для служения в дельфском святилище.
- Не воображай лишнего! - перебил мой отец. - Ты будешь подметать полы.
- Это представляет мое предложение в довольно-таки сером свете, тебе не кажется? Видишь ли,
моя дорогая, в Дельфах при храме есть коллегия жрецов, божественно учрежденная, которая всем
там управляет, если ты меня понимаешь. Она же решает, кто достоин состоять в услужении у бога,
пусть и на самой низшей и смиренной ступени. Ты, конечно, слышала про Пифию, а вернее, мне
следовало бы сказать "Пифий". Эти почтенные госпожи священны и божественны, и их устами
вещает бог (тут мои родители и Ионид сотворили священное знамение), но нас они прямо не
касаются. В конце-то концов, - и он снова улыбнулся, - у нас есть рабы для выполнения того, что я
могу назвать "черной работой"!
- Ты должна почитать себя счастливицей, моя милая, - сказал мой отец. - Не воображай,
будто ты обошлась нам ни во что.
- Храм, - пробормотал Ионид, - не благотворительное учреждение. Он должен, если мне
дозволено так выразиться, платить и оплачивать. Твой отец Антикрат, сын Антикрата, и я заключили
соглашение от имени твоей семьи и храма. Твое приданое будет хранить храм. В случае твоей
смерти... нам приходится упоминать о подобных вещах при обсуждении юридических документов... в
случае твоей смерти оно навечно становится собственностью храма. Буде ты пожелаешь выйти
замуж, храм вернет тебе всю сумму, но сохранит проценты.
- Ион, старый друг, нам следует назвать ей сумму, ты не думаешь?
- Я убежден, что благородную девушку вроде Ариеки подобные житейские мелочи не
интересуют. Я бы сказал, Ариека - мне кажется, тебе, знаешь ли, следует опустить руки, а не
скрещивать их на груди! Так-то лучше. Видишь ли, опека храма над тобой, в сущности, сводится к
следующему: я тебя как бы удочеряю и буду нести за тебя всю ответственность. Ты не против?
Сможешь ли ты вынести, как тебе кажется? Я буду нести ответственность за обучение тебя твоим
обязанностям и - о Небеса! - за еще очень многое. Надеюсь, мы будем друзьями.
Я услышала, как рядом со мной моя мать зашевелилась. И поняла по ее голосу, что она дошла до
точки кипения - она прямо-таки прошипела:
- Да скажи что-нибудь!
Но слова, вырвавшиеся из моего рта, были чистым удивлением, и только:
- П-почему я?
Мой отец ответил без промедления и мрачно:
- Потому что мы заплатили кучу...
- Старый друг! По-моему, мы уже почти все сказали. Остался вопрос: как скоро девушка
сможет уложить вещи и приехать? У нее есть служанка, я полагаю? Ты пришлешь ее в приличном
экипаже? Мы ведь должны заботиться о доброй славе храма! Что до твоего вопроса, Ариека, так мы
полагаем после услышанного нами, что в тебе могут быть латентные, то есть непробужденные
способности, не очень - посмею ли сказать? - обычные; не предмет для гордости, уверяю тебя,
однако которые нам... но достаточно. Все объяснится само собой.
- Где она будет жить?
- О, у нас есть удобные помещения, старый друг. Храм обширен, ты знаешь. Все эти души! А
так как я случайно попечитель...
- Она может почитать себя счастливой, - сухо сказал мой отец. - Что-нибудь еще?
- Мы назначим нашего представителя для заключения соглашения, а ты, полагаю, назначишь
своего. Но она может приехать и раньше. У нас ведь нет разногласий? Все просто и открыто.
- Она нам здесь больше не нужна.
- Надеюсь, ты хочешь сказать, что все улажено, к ее удовлетворению? Любой другой смысл...
Моя мать встала, а потому встала и я. Она сказала:
- Ионид Писистратид, я благодарю тебя.
Мой отец почтил меня суровым взглядом.
- Ну, девочка, ты так ничего и не скажешь?
- Досточтимый отец...
- Иониду, имел я в виду.
Но опять мои слова оказались не теми и лишенными смысла:
- Этот чудесный день...
Когда я в последний раз взглянула на Ионида, он не улыбался, он громко хохотал, что с ним
случалось редко.
Моя мать прямо-таки вытолкнула меня из комнаты.
II
Последний зимний снег на широкой главе Парнаса; где-то там, в глубокой долине у колен горы,
были Дельфы, центр земли.
Меня пробудили от тревожного забытья на заре. Мне снились путаные сны, а в те дни я
придавала большое значение снам, хотя теперь по большей части оставляю их без внимания. Каждый
день мы избавляем наше тело от мусора. Думаю, что во сне с его видениями мы тщимся избавить от
мусора наш рассудок. Не то чтобы я думала так в те дни. Разумеется, нет. Я просто осознавала с
легкой брезгливостью, что люди, подчиняющие свои поступки снам, пытаются ходить по воде, как
посуху. Тот день начался, как обычно, с первым проблеском зари. Не успела я одеться и закутаться в
плащ, как мой отец призвал меня к себе. Когда я поклонилась, спрятав обе руки, он достал мешочек
из м
...Закладка в соц.сетях
