Жанр: Драма
Рассказы
...х пса последний звук, между поскуливанием и вздохом, и отшвыривает уже
неживое тело на несколько метров. Задний ход. Вывернутый вправо руль. И лицо
водителя: круглые от испуга глаза, приоткрытый, словно в гримасе боли, рот, как
будто его пальцы не сжимают до побеления руль, а скребут бессильно асфальт, -
как будто это не он, а его. Газ - и легковушка с помятым радиатором срывается с
места и уходит, пьяно петляя, оставляя облаке голубоватой бензиновой гари
человека, медленно отрывающего от наждака асфальта разбитое и окроввавленное
лицо. Руки не шарят по земле, не ищут очки, которые никогда не были нужны, руки
не пытаются вытереть кровь, заливающую глаза. Она не мешает им видеть: эти глаза
никогда не видели.
Человек тяжело садится и пытается произнести волшебное слово, но заходится
кашлем. В конце концов сиплым голосом, последним усилием надорванных в крике
связок, произносит: "Азор...", потом, через секунду - ещё и ещё, с нарастающим
отчаянием, потому что он уже понимает, что произошло: слух рисует ему не менее
точную картину произошедшего, чем могло бы дать зрение; но он всё отказывается
верить, и порванные губы сквозь боль пытаются свистеть, но ничего не выходит. И
тут доносятся шаги детских сандалий, лёгкий топот убегающего маленького ублюдка.
Этот звук на миг отвлекает внимание сидящего на земле человека, он поворачивает
в сторону беглеца невидящие глаза и тихо шепчет: "Пожалуйста..." Но тут он наконец
понимает, что именно произошло, рука тянется назад и натыкается на протянутую
бечёвку, в ярости рвёт её на себя и губы беззвучно шевелятся, проклиная.
Потом ещё, в последний раз: "Азор...", и, сначала попытывшись поняться в полный
рост, а потом, когда подвёрнутые ступни дают о себе знать, отрешившись от мысли
подняться, - на четвереньках, медленно, орошая кровью полотно асфальта, он
ползёт к тому месту, где на боку лежит мёртвое тело собаки-поводыря, двигаясь на
звук падения, врубившийся в память и оставивший там незаживающую отметину, или,
может, на шум уже слетающихся мух, или на запах крови, но скорее всего потому,
что есть необъяснимая уверенность, что его собака лежит именно там. Он всё ещё
пытается свистеть, когда его вытянутые руки утыкаются наконец в липкий и горячий
от крови шерстяной бок. Порывистым движением слепой прижимается ухом к грудной
клетке убитого пса и ничего не слышит...
Но наверное это мерзкое назойливое жужжание мух мешает различить слабое биение в
глубине груди, ведь не может же быть, чтобы он умер, просто не может такого
быть!
Пальцы зарываются в густую шерсть, губы находят мокрый ещё нос, он чешет пса за
ухоми шепчет, шепчет: "Азор... Азорка..." Слеза бежит за слезой, горло набухает и
рвущиеся связки рождают нечеловеческий, полный тоски и отчаяния крик, а
ободранный кулак всё молотит, не чувствуя боли, асфальт.
Собираются люди - улица хотя и не оживлённая, но и не безжизненная. Через
четверть часа подъезжает скорая, его тормошат, обращаются к нему, но он говорит
только с убитой собакой, и губы бесконечно повторяют: "Азорушка... Азорка..."
Приносят воды, люди вовсю обсуждают происшествие, копаются в деталях, показывают
пальцами, и гудение толпы заглушает гудение мух.
Сильные руки отрывают наконец его грузное тело от асфальта, но он, почти подетски
плача, тянется вслепую к телу пса, и тогда санитары, вопреки всем
инструкциям, укладывают и собаку рядом с его носилками в машине. Сирена, синее
мелькание мигалок - и скорая уносится прочь по сонным улицам, толпа нехотя
разбредается, и на месте остаётся только маленький мальчик, размазывающий по
лицу слёзы и давящий рвущиеся из груди рыдания, а сандалия бессмысленно проводит
по земле кровавые полосы - в чёрную лужу - и из неё... И когда он осознаёт, что
делает, то захлёбывается, срывается с места и удирает.
...В больнице слепой приходит постепенно в себя, но не желает расставаться с телом
собаки; на третьи сутки, когда начинает появляться уже запах, тело силой
забирают, но больной, оправившийся от ушибов и вывихов, теряет покой. Зажившие
губы тихонько свистят, и шёпотом, чтобы никого не разбудить и не настораживать
медсестёр, зовут и зовут, не останавливаясь даже во сне: "Азор...", а рука тянется
в ожидании, когда в неё уткнётся мокрый нос, когда горячий шершавый язык согреет
мёрзнущие пальцы...
Азор... Как будто если произнести это имя десять тысяч раз, это оживит собаку.
Конечно он знает, что это не так, что ничто уже не поможет ни ему, ни его
погибшему псу.
И даже самые нервные и раздражительные больные не скандалят и не жалуются
врачам, если посреди ночи их будит тихий, робкий и жалобный свист, свист
человека, подзывающего свою собаку, которая убежала и что-то всё никак не
возвращается... Но просто надо быть терпеливым и звать её ещё и ещё - она ведь
умная, она всё понимает, она не оставит его одного никогда, её же учили...
Его начинают подготавливать к выписке, заказывают для него лёгкую слепцовскую
трость и новые чёрные очки, заслоняющие незрячие глаза от любопытного мира, а он
всё зовёт и зовёт своего пса, свистит сквозь слёзы, и шепчет: "Азорушка... Азор...
Ну иди сюда, иди ко мне...", а иногда пытается построже: "А ну ко мне!", но пёс
всё равно почему-то не идёт...
За ночь до выписки он на ощупь подходит к окну, с трудом взбирается на
подоконник, перекидывает одну ногу в полосатой пижамной штанине через него - и
она повисает в десятке метров над мостовой, шлёпанец срывается и летит вниз, и
он прислушивается к звуку, думая о том, что шума от падения его тела будет
намного больше, и не ощущая ни страха, ни сомнения, не предаваясь воспоминаниям
ни о чём в своей жизни, кроме своего ушедшего друга. И перед прыжком в пропасть
он поворачивает голову к спящим в палате и в последний раз устало произносит:
"Азор..." Потом переносит и вторую ногу за подоконник, готовясь прыгнуть, но тут
до него доносится слабый неясный звук за закрытой дверью палаты: стук когтей по
полу?.. Собачьи шаги?.. Затем уже явный, такой знакомый звук: когти царапают
дверь, пытаясь открыть её, она поддаётся с лёгким скрипом, и слепой, не веря
своим ушам, перекидывает ноги обратно и осторожно слезает с подоконника, а в уши
уже просится новый, совсем невероятный звук - жаркое собачье дыхание,
приближающиеся шаги. Он тихо-тихо, почти беззвучно зовёт собаку... ...И в протянутую
ладонь утыкается мокрый холодный нос, а лохматый хвост, размахивая, обдаёт его
самым замечательным и близким в мире запахом - лёгким запахом псины. Он садится
на корточки и целует пса в уши, в лоб, руки скользят по пушистым бокам, гладят
шею, спину, а он всё говорит и говорит, узнавая знакомое до последней шерстинки
тело: "Азор... Вернулся... Азорка... Ну вот... Вернулся... А я тут, дурак старый...", и
счастливо смеётся, тихо, чтобы никого не разбудить, смеётся, когда собака лижет
его лицо.
На утро больные и персонал собираются в его палате. Ему дарят трость и очки,
произносят напутственные слова. Все поражены переменой, произошедшей в нём за
ночь: он успокоился, перестал свистеть и звать пса, лицо его расслаблено, даже
морщины разгладились, и только пальцы левой руки постоянно шевелятся, словно
почёсывая за ухом невидимого пса.
Он встаёт с кровати, ему подают трость, но он, улыбнувшись, откладывает её в
сторону, немного вытягивает вперёд правую руку, и сжимает кисть, берясь за чтото
незримое. И, попрощавшись, уверенно выходит из палаты, опережая пытающихся
помочь врачей, и идёт не наощупь, а почти как зрячий, идёт, ведомый кем-то, кто
тянет нетерпеливо его за вытянутую правую руку. Врачи немеют от удивления, а он,
безошибочно огибая все повороты, спускается по лестнице вниз, в залитый солнцем
дворик и вдыхает свежий летний воздух...
А потом оставшиеся в палате слышат его слова: "Азор, голос!" и до их слуха
долетает заливистый и счастливый собачий лай.
СЛУЧАЙ В ЗООПАРКЕ
Галоши на тёртых серых валенках и грязные ватные штаны, криво заштопанные и
заплатанные на коленях, и чуть-чуть серого тулупа, запах махорки, рваный кашель
и смачный плевок под ноги... ...шарканье резины об асфальт всё тише, пока не
теряется в ночном безмолвии: сторож прошёл. Теперь надо спешить, но ног,
кажется, уже не разогнуть: малейшее движение - и словно плеснули чистого спирта
на еле тлеющий в мышцах уголёк боли - и она вспыхивает во всём теле - в голенях,
в бёдрах, в пояснице. И её надо преодолеть, распрямить ноги, через силу
разогнуть спину, сжав зубы, повернуть голову вправо и влево, и ещё пару раз,
пока кровь не заструится вновь по пересохшим руслам и не распадутся колодки
боли, сковывающие конечности и ярмом оттягивающие шею.
Первый, второй, третий - бегут руки по мокрому ржавому железу прутьев. И вот
наконец седьмой, искомый. Вдох. Отчаянное усилие - и выпиленный с одного края
прут отходит нехотя в сторону. Врата открыты. Осторожный шаг, безраличное
потрескивание сухих веток и шелест опавших листьев. Прут, скользя и вырываясь, и
в конце-концов ожалив ладонь металлическим заусенцем, и впрыснув в ранку яд
ржавчины, трупный яд своего разлающегося тела, возвращается на своё место. Кровь
на руках мешается с грязной влагой, но нет времени... потом. Потом.
Узкая дорожка, по которой прошёл сторож, окутанный сизым дымом самокрутки,
вспарывая лезвием карманного фонаря грубый чёрный холст ночной темноты,
опоясывает квадратный пруд с бурой болотистой водой и с бетонным дном,
разветвляется и разбегается во всех направлениях.
Можно различить нечёткие силуэты чёрных лебедей, спящих на воде и изредка
хлопающих подрезанными крыльями, бессильными и бесполезными.
Торопливые шаги чуть отдаются сырым эхом в запутанных коридорах аллей, местами
освещённых лампами под самодельными жестяными абажурами, висящими на протянутой
поперёк дорожек проволоке. Жёлтые пятна света на мокром асфальте колеблются в
такт их скрипу. Когда они раскачиваются на промозглом ветру, то вырисовывая
очертания старых деревянных скамеек с облезшей на них краской и вырезанными
именами, то вдруг на мгновенье оживляя чёрные контуры клеток, стоящих в стороне
от дорожки.
Прочь от них! Все они, рождающиеся и умирающие в неволе, загнанные в
заколдованный круг стальных решёток и заключённые в нём, меряющие дни напролёт
скупо отведённое им пространство и забивающиеся по ночам в смрадную темноту
своих бетонных логов, недостойны ничего, кроме жалости.
Покрышки на растрёпанных верёвках, измочаленные канаты, призванные воплощать
лианы в безумном железобетонном мире людей: вереница обезьяних клеток. За ними -
просторные вольеры, отсекающие небо от земли металлической сетью, остовы
деревьев, слезающая кора которых обнажает их серую окаменевшую плоть, а на них -
сгустками ночной тьмы - спящие грифы.
От них - направо, перевести дыхание, зачерпнуть холодного влажного воздуха,
застыть и прислушаться... Чудится тяжёлый кашель и словно бы ветер донёс клочья
папиросного дыма... Быть не может, в это время сторож должен уже запереться в
своей каморке и слушать, как шумит, закипая, царапанный и битый солдатский
чайник, грея замерзшие руки.
Чёрный крест мокрого асфальта на покрытой опавшими листьями земле, налево слоны,
прямо - выход, направо - хищники. Направо! И становится теплее, и улыбка озаряет
лицо. Скорее туда!
Издалека уже, там, за клеткой с ленивыми жирными медведями, за жмущимися к
трубам отопления львами, зелёные огни его глаз. Он не спит. Он стоит, стоит у
самой решётки и смотрит вдаль. Он тоже ждёт, и он чувствует, и он предвкушает.
Всё ближе и ближе эти глаза, охваченные изумрудным пламенем нетерпения.
Серебристая мягкая шерсть, напряжённые острые уши, чуть приоткрытая пасть, из
которой поднимается полупрозрачный пар.
Руки впиваются в решётку клетки, и взгляд ныряет во взгляд. Человеческий взгляд
- в глаза огромного матёрого волка, пылающие зелёные глаза с двумя бездонными
колодцами зрачков, из глубины которых что-то начинает медленно подниматься на
поверхность.
Губы выталкивают неуклюжие слова: "Я пришёл. Я пришёл. Я обещал тебе, и я
пришёл. Я подарю тебе свободу." Уши волка нервно двигаются, он поводит носом,
вдыхает тревожный запах махорки и слышит, как ближе и ближе скребут чёрный
асфальт калоши. Надо торопиться, времени всё меньше.
Волчьи глаза. Прекрасные, дикие. От них невозможно оторваться. Зрачки
расширяются, шерсть встаёт дыбом, и волк приближается к человеку, насколько
позволяет клетка.
Лоб вжат в в решётку, рук, кажется, не расцепить, они восли уже в чугун прутьев,
и чернота человечьих и волчьих зрачков сливается воедино, чтобы воссоединиться
затем с ночной тьмой.
Жёлтый круг электрического света бродит по дорожке и страстно скрипит лампа,
отдаваясь ветру. И тогда то искристое, что медленно вздымалось, незаметно
приближалось, поднимаясь из бездны волчьих глаз, к поверхности, выплёскивается
наружу, зрачки озаряются изнутри и свет устремляется во внешний мир, истребляя
мрак и наполняя своим лучистым ликованием глаза человека.
С трудом разжимаются зажившие руки, взор взмывает в бесконечность осеннего неба,
не встречая преград. Ноги делают неловкие непривычные движения, наполненные
новой, неведомой доселе силой, унося прочь, через сонных грифов, встрепенувшихся
орлов, через жалких львов, дремлющих горилл, обречённых лебедей, чтобы единым
могучим прыжком преодолеть двухметровый ржавый забор, и только одна мысль будет
биться в мозгу: "Свобода!", омывая сознание волнами невыразимого блаженства.
А волк будет долго смотреть вслед погасшими усталыми глазами, и оскал его пасти
будет разительно напоминать тихую улыбку. А потом он уляжется на подстилку и
примется вылизывать ржавчину из глубокой раны на лапе, потому что теперь можно,
теперь есть время, много времени, целая жизнь.
Закладка в соц.сетях
