Жанр: Драма
Лестница
...помню, как ее Надюшка называла. Вот что
я думаю — как бы она нас не турнула отсюда...
— А бабка-то разрешила? — опять спросил Пирошников, удивляясь в душе,
как мало взволновало его дядюшкино сообщение.
— Старуха-то? Да! Ей, говорит, на кухне привычней... Я чую, соседка --
дама такая... Ты женат, нет? — спросил дядюшка без всякого повода.
— Нет, — отрезал Владимир. — Давайте спать.
— Спать так спать, — согласился дядюшка. — Ты, главное, не волнуйся.
Все будет в порядке, вот увидишь.
Пирошников повернулся к стене и уже минуты через три услышал, что
дядюшкино посапывание начинает переходить в храп. Сначала храп то и дело
срывался, но потом, после затяжного и мощного периода, установился
окончательно, все более и более нервируя Пирошникова. Он залез с головою под
одеяло, но эффекта не добился. Раздосадованный, он сел на кровати и с
ненавистью посмотрел в дядюшкину сторону. "Вот черт! — подумал Пирошников.
— Нигде нет покоя!" Он осторожно добрался до гипсовой фигуры, сунул голые
ступни в ботинки и ощупью нашел в кармане пиджака сигареты и спички. Кляня
дядюшку, молодой человек вышел в коридор, где была тьма кромешная; выставив
вперед руки, добрался до старухиного комода и уселся на нем, предварительно
сдвинув кружевную салфетку. Здесь дядюшкин храп был почти не слышен.
Пирошников закурил. На миг пламя спички осветило коридор, качнуло длинными
тенями и погасло. Теперь лишь красный огонек сигареты освещал пальцы
Пирошникова, когда тот затягивался.
О чем думал молодой человек, сидя в коммунальном коридоре, трудно
сказать. Скорее всего, никакого четкого направления мыслей у него не было.
Так, неясное броженье и вспышки воспоминаний. Да и это вскорости было
прервано каким-то подозрительным посторонним шумом — раздались глухие
голоса, и Пирошников услышал, как в замочной скважине входной двери
поворачивается ключ. Владимир мигом потушил сигарету о комод и собрался уже
бежать к своему ложу, как вдруг лязгнула дверная цепочка и женский голос за
дверью раздраженно произнес: "Опять! Ну ладно же!" Пирошников понял, что
дверь замкнута на цепочку и женщина не может войти в квартиру, хотя и имеет
колюч. Он спрыгнул с комода и намеревался уже, несмотря на свой ночной вид,
снять цепочку, но тут рядом с ним что-то прошелестело, так что он отпрянул и
прижался к стене, что-то звякнуло, скрипнуло, и Пирошников сообразил, что
дверь открыла бабка Нюра.
— Сколько раз я тебе говорила! — прошипел тот же голос. — Совсем из
ума выжила! Что же ты — не знала, что меня еще нет?
— Запамятовала, ох, запамятовала, — виновато бормотала старушка, а
какой-то мужской, удивительно знакомый Пирошникову голос прошептал:
— Лара, пожалуйста, тише. Я не хочу...
— Накурено, как в кабаке. Что тут происходит? — опять сказала
женщина.
— Гости, гости... — ответила бабка, отодвигаясь, чтобы пропустить
пришедших, и едва не касаясь Пирошникова, который, не дыша, распластался на
стене и с ужасом ожидал своего обнаружения.
— Что за гости? — раздраженно спросила женщина.
— Я же тебе говорил, — мягко ответил мужчина. — Завтра ты его
увидишь.
— Ты уверен, что он еще здесь?
— Что за вопрос! Конечно... Ну, пойдем. Она может проснуться.
Пирошников, несмотря на полную темноту, почувствовал, что при последних
словах мужчины, в котором наш герой уже узнал бывшего Наденькиного мужа
Георгия Романовича, имевшего с ним сегодня утром беседу.
Пирошников перевел дух и на цыпочках отправился к себе, где по-прежнему
Богатырски спал дядюшка. Решив не церемониться более, Владимир подошел к
нему и потряс дядюшку за плечо. Дядюшка встрепенулся, пробормотал: "А?..
Что?.." — но храпеть перестал. Воспользовавшись передышкой, молодой человек
юркнул в постель и успел-таки заснуть до возобновления концерта, правда,
весьма непрочным и беспокойным сном.
-==Глава 11. Новая жизнь==-
Ах, какое было утро!.. Пирошников проснулся умиротворенным и со
спокойной душой, которую не смогли растревожить воспоминания о вчерашнем
дне, хотя они и промелькнули сразу же по пробуждении. Сквозь грязноватые
стекла окна на стену падал солнечный свет, по чему Владимир догадался, что
час уже не ранний. Он потянулся в постели, как когда-то, как в детстве, и
улыбнулся дядюшке, который, заправив свою койку, занимался неторопливой
утренней гимнастикой.
Сама собою у Пирошникова появилась мысль, посещавшая его и ранее,
кстати, довольно-таки часто. Это была мысль о новой жизни.
Начать новую жизнь!.. Кто не мечтал об этом, в особенности после
жизненных неудач, когда все идет как-то вкривь и вкось, а главное --
сплошным потоком, где смешиваются и радости, и горести, и разговоры, и
мелкие повседневные дела, и скорбь вселенская по поводу каких-нибудь
обыкновенных бытовых неурядиц! А в результате что? В результате лишь суета,
милый читатель, от которой можно избавиться, как кажется, только начав с
понедельника Новую Жизнь, в которой все, ну решительно все будет не так.
Справедливости ради следует сказать, что была суббота. Но это роли не
играет. В конце концов новую жизнь можно начать и с субботы, лишь бы были к
тому необходимые предпосылки. А они у Пирошникова имелись в наличии.
Запутанные обстоятельства, недовольство собою и оторванность от привычной
среды, произошедшая, правда, не по его воле. Вполне достаточно для новой
жизни.
Новая жизнь начинается с того, что надобно умываться и побриться
гладко. И еще нужно делать движения решительные и точные, чтобы себе самому
казаться деловым. Поэтому Владимир, откинув одеяло элегантным жестом,
вскочил с постели и принялся одеваться. Конечно, начинать новую жизнь надо
было бы в чистой одежде, но что делать? Майка, рубашка, носки — все это
было так себе, не слишком новым и далеко не чистым. Но Пирошников не дал
воли подобным мыслям, чтобы не сбить настроение. Он сделал даже несколько
резких взмахов руками, изображая гимнастику, так что дядюшка покосился на
него, приседая в это время.
Распахнулась дверь, и весьма кстати появилась Наденька в том же
халатике, что и вчера утром. Она приветливо, совсем как родному, улыбнулась
Пирошникову, тем самым незаметно подкрепляя идею новой жизни. Поздоровавшись
с ним и с дядюшкой, Наденька предложила провести их в ванную комнату.
— У вас есть бритва? — вежливо спросил Пирошников дядюшку. — Мне
необходимо побриться.
Дядя Миша столь же корректно выразился в том смысле, что бритва есть и
он предоставит возможность ею воспользоваться. Никаких вопросов о вчерашнем,
никаких намеков на лестницу — ничего! Новая жизнь начиналась истинно
по-джентльменски. Пирошников даже подумал несколько наивно, что вот и
дядюшка начинает новую жизнь, и Наденька тоже... Впрочем, может быть, так
оно и было.
Наденька, проводив их и дав указания, скрылась. Ванная комната
оказалась просторной, так что дядюшка с Пирошниковым не мешали друг другу.
Пока один мылся, другой скоблил подбородок и наоборот. Пирошников, чтобы
отрезать себе пути отступления к старой жизни, вымыл голову и с
удовольствием причесался на пробор. Когда он выходил из ванной в коридор,
гладкий и сияющий, как яблочко, из своей комнаты выплыла соседка Лариса
Павловна, с голосом которой наш герой имел уже честь познакомиться ночью.
Она была, как и Наденька, в халате, правда другого качества — стеганом,
синтетическом и розового цвета. Росту Лариса Павловна была небольшого, а
комплекцией напоминала гипсовую скульптуру из мастерской. Черты лица Ларисы
Павловны были очень милы, но они, как и вся ее фигура, вызывали сразу же в
голове какие-то такие мысли, которые и передать стыдно. Чувственные какие-то
мысли, будь они неладны! На вид Ларисе Павловне было лет тридцать пять, была
она, как говорится, в форме, то есть успела уже причесаться и наложить
нужную косметику.
— С добрым утром, — обворожительно ответила соседка на смущенный
несколько кивок Пирошникова. Увидев и дядюшку в красной майке, вывалившегося
из ванной, она удивленно и насмешливо проговорила: — Вот как! А я и не
знала, что у нас теперь филиал гостиницы!
И она удалилась в кухню, пройдя мимо насторожившегося дядюшки, который
поглядел ей вслед оценивающе и с неприязнью. Потом наши друзья вернулись в
мастерскую, где Пирошников привел в порядок раскладушку, после чего делать
стало нечего. Между тем новая жизнь требовала непрерывной и полезной
деятельности, ибо каждая минута тоски и уныния возвращала жизнь старую.
Пирошников подошел к окну и полюбовался видом городского пейзажа. По улице
неторопливо шли люди, тоже, по всей вероятности, начавшие новую жизнь;
многие одеты нарядно по случаю выходного дня, декабрьское солнце согревало
улицу скудным своим теплом, от которого чуть плавилась корка льда на
карнизе. Дядюшка в это время, уже вполне одетый, сидя на стуле, читал
газету, которую неизвестно где достал.
Снова вошла Наденька и объявила, что пора завтракать. Все происходило
по-домашнему и очень мило. Владимир с дядюшкой пошли в Наденькину комнату,
причем дядюшка похлопывал своего молодого друга по плечу и что-то
рассказывал из свежих газетных новостей.
Завтрак прошел непринужденно, словно и не было вчерашней беготни,
неразберихи, головокружительных трюков лестницы и темных отражений. Никто и
словом не упомянул о них. Толик был еще не выпускаем Наденькой с дивана и
завтракал, сидя на нем. Впрочем, вид мальчика не внушал тревоги. Наденька,
поминутно обращавшаяся к нему, ответов почти не получала. По всей видимости,
мальчик по-прежнему стеснялся общества.
Итак, вокруг лестничного феномена установился некий заговор молчания, и
Владимир, начавший, напоминаем, новую жизнь, был благодарен дядюшке и его
племяннице за их тактичность. И вправду, если не замечать какого-то явления,
можно в конце концов внушить себе мысль, что его и в природе не существует.
Именно такой целью задались, должно быть, в это субботнее утро все
присутствующие.
Наскоро позавтракав, дядюшка объявил, что идет в Эрмитаж, и получил от
Наденьки и Владимира подробные указания, как туда добраться. Он обещал быть
к вечеру и, прощаясь, пожал молодому человеку руку весьма дружественно,
однако как бы и насовсем, из чего Пирошников заключил, что дядюшка надеется
на его благополучное отбытие. Дядя Миша ушел, оставив Наденьку и Пирошникова
вместе с мальчиком, еще пьющим чай.
— Обновляешься? — спросила Наденька, как только дядюшка вышел;
спросила, держа в одной руке чашку, а в другой кусток хлеба с маслом и
поглядывая на Пирошникова иронически. Владимир, надо сказать, обиделся,
поскольку решил отнестись к своему обновлению серьезно, постановив, что оно
бесповоротно и окончательно. Поэтому он лишь пожал плечами, показывая
неуместность подобного тона.
— Пуговицу пришить? — спросила опять Наденька, указывая на пиджак
Пирошникова. — Как же без пуговицы обновляться?
Молодой человек сдержанно и с достоинством отверг эту явную насмешку и
поднялся со словами благодарности и прощания. Он был уверен, что теперь-то в
состоянии выбраться отсюда без посторонней помощи. Новая жизнь была тому
порукой. Решив не откладывать дела в долгий ящик, он оделся и сказал
Наденьке, что как-нибудь при случае, когда будет свободен от дел (вот
именно!), навестит ее и расскажет о дальнейшей своей новой судьбе.
Наденька церемонно поклонилась, однако в глазах ее почему-то прыгали
подозрительные огоньки, и вообще она едва сдерживала улыбку. Пирошников же,
степенно проговорив : "До свидания, большое спасибо", заглянул еще и в
кухню, где повторил те же слова пребывавшей там Анне Кондратьевне, на что
она отреагировала изумленным взглядом, а затем, твердо пройдя по коридору,
вышел на лестницу.
В тот момент, когда он покидал (ужель в последний раз?) квартиру, туда
ворвалась с пронзительным мяуканьем кошка Маугли, томившаяся за дверью в
ожидании. Ее появление произвело некий всплеск в душе Пирошникова. Он
проводил ее тревожным взглядом, как свидетельницу вчерашних ужасов, и начал
спуск, напевая себе под нос "Нам нет преград ни в море, ни на суше...".
Однако следует признать, что внутри он начал испытывать беспокойство.
Лестница встретила его чистотой и порядком, соответствующим новой
жизни. Ступеньки влажно блестели, вымытые чьими-то заботливыми руками, на
разных этажах раздавались бодрые голоса, кто-то перекликался, звал кого-то и
тому подобное. Пирошников, засунув руки в карманы, прошел этажа два вниз, но
был остановлен процессией из трех человек, которые на широких ремнях тащили
вверх черное, старинной работы пианино с бронзовыми подсвечниками. Процессия
занимала всю ширину пролета от перил до стены, и Пирошников начал пятиться
назад, пока не достиг площадки, где, по его расчетам, можно было
разминуться. Однако когда пианино под надсадное дыхание грузчиков проплывало
мимо него, что-то треснуло, процессия качнулась, раздался крик "Поберегись!"
— и инструмент навалился на Пирошникова, который изо всей силы уперся ему в
бок.
— Держи! — крикнул передний мужик, красный от напряжения, с ремнем на
плече. Пирошников держал, ибо ему ничего другого и не оставалось.
— Подай вперед! — кричали задние, лиц которых Пирошников не видел. Он
послушался команды, пианино качнулось и поплыло наверх, причем Пирошников
невольно стал участником процессии, так как без него инструмент неминуемо
повалился бы набок. В молчании они прошли два пролета, и здесь последовала
команда: "Опускай!" Пианино опустили, позвонили в дверь, которая открылась,
и Владимир уже по инерции совместно с грузчиками внес его в квартиру.
— Спасибо, подсобил, — сказал старшина грузчиков и, получив расчет от
хозяина пианино, выдал Пирошникову рубль, который тот принял не без
смущения. Вчетвером они пошли к выходу, отдуваясь на ходу и обмениваясь
впечатлениями от работы.После таких слов Наденька облачилась в белый халат,
поцеловала Толика в лоб и наказала ему слушаться дядю. Потом она поманила
Пирошникова в коридор и там, наедине, прошептала ему, чтобы он, если
представится возможность, поговорил с Ларисой Павловной касательно комнаты и
попросил разрешения в ней ночевать.
— Так будет лучше, — сказал Наденька.
— А Лариса Павловна про лестницу знает? — спросил Пирошников.
— Наденька, — сказал молодой человек, в первый раз, кажется, называя
ее этим именем, причем испытывая неожиданное облегчение. — У меня дома есть
немного денег. Может, ты съездишь, возьмешь?
— Съезжу, — просто сказала Наденька. — Только не сегодня. Потом,
потом!.. — Она грустно улыбнулась. — Что будет потом? Никто не знает...
И она ушла, а Пирошников, так печально начавший новую жизнь, вернулся в
комнату к Толику. Впрочем, несмотря на утреннее поражение, на душе у него
после работы.
-==Глава 12. Толик==-
Толик с покрытыми одеяльцем ногами сидел на диване. На одеяльце
рассыпаны были открытки и фотографии, снятые, по всей видимости, со стены.
Толик не взглянул на Пирошникова, углубленный в свою игру, а Владимир,
обойдя стол, уселся чуть сзади и принялся наблюдать. Мальчик слегка
насупился, но продолжал свое дело.
Держа в руке бумажного голубя, изображавшего самолет, мальчик с еще
слышным завыванием производил им несколько плавных движений в воздухе, а
затем тыкал его в какую-либо из открыток, разложенных перед ним. Тут же он
тихонько изображал взрыв, после чего быстро рвал открытку на части и
разбрасывал кусочки, а самолет поднимался вверх, отыскивая новую добычу.
Пирошникову игра показалась жестокой, но вмешаться он решился лишь после
того, как Толик уничтожил открытку с репродукцией картины Ван Гога, которая
изображала рыбацкие лодки на берегу моря.
— Тебе разве картинок не жалко? Тетя Надя будет ругаться, — сказал
Пирошников недовольно.
— Это война, — сурово сказал Толик, закончив измельчение рыбачьих
лодок.
И он с более уже резким звуком ткнул свой бомбардировщик в фотографию
весьма миловидной девочки с бантиком и, произнеся "Кх-х!", смял эту
фотографию, а затем и разорвал.
Владимир вскочил с места и отобрал у Толика картинки, на что ребенок
нагнул бычком голову, метнув в Пирошникова яростный взгляд.
— Когда я вырасту, я буду солдатом, — неожиданно и твердо произнес
он. — И всех убью!
— Посмотрим еще! — разозлившись, ответил Пирошников, которому мальчик
не слишком понравился, что, впрочем, совершенно понятно. Владимир мало имел
общения с детьми, хотя полагал в душе, что относится к ним с любовью, причем
последняя подразумевала в детях необыкновенно смешные и милые существа, от
которых сплошной восторг и удовольствие.
— Убью! Убью! — повторил мальчик, совсем уж набычившись и без тени
шутки.
— Ладно, — примирительно сказал Пирошников и вдруг ощутил
проснувшееся в душе благородство и нечто вроде отцовского чувства. — Вот
посмотри... — И он извлек из пачки открыток другую репродукцию Ван Гога, а
именно известный автопортрет с отрезанным ухом. — Этот... Этот дядя был
художником. Он рисовал картины, а ты их рвешь. Посмотри, каким он был. Ему
очень плохо жилось, он был совсем один и отрезал себе ухо.
Толик недоверчиво посмотрел на репродукцию и пощупал свое ухо.
— А где оно? — спросил он.
— Он его отрезал, — скорбно произнес Пирошников. — Его нет.
— И выбросил?
— Откуда я знаю? Дело совсем не в этом.
— Он плакал? — спросил Толик.
— Не думаю, — ответил молодой человек. — Но ему было больно. Главным
образом, морально. Ты понимаешь, что такое морально?
— Понимаю, — неожиданно кивнул Толик.
— Вот... У него был брат, с которым они дружили. У тебя есть брат?
Толик отрицательно покачал головой, и Пирошников заметил, что
сосредоточенное и неприязненное выражение исчезло с лица мальчика, который
судя по всему, заинтересовался разговором.
— У меня тоже нет брата, — сказал Пирошников. — С братом было бы
лучше, правда?
— Нет, — ответил Толик. — Он бы дрался.
Так они и разговаривали, молодые люди, о голландском живописце, а
заодно о некоторых других вещах, в частности о родственниках, которыми оба
собеседника довольны не были. Пирошников заметил, что Толик назвал Наденьку
просто по имени, когда речь зашла о ней. О матери Толика Владимир не
спрашивал, потому что опасался навеять на мальчика дурное настроение.
— Давай ты будешь моим братом, а я твоим, — предложил Пирошников.
Произнеся эти слова, он почувствовал душевную легкость, какой давно уже
не испытывал, ибо не помнил, когда он предлагал кому-нибудь дружбу. Но
мальчик неожиданно замкнулся и лишь замотал головой.
— Я жду папу и маму, — наконец объяснил он. — Они приедут с
Северного полюса, а потом народят мне братьев. Много-много...
— Постой, — не понял Пирошников. — Мама же у тебя здесь. Тебя тетя
Надя откуда вчера привела?
— От бабушки.
— А мама твоя где?
— На Северном полюсе, — печально проговорил мальчик и даже рукой
махнул куда-то в сторону.
Пирошников ничего не понял из объяснений Толика. Выходило, что Наденька
вчера вечером придумала всю эту историю с женщиной, ее новым мужем и прочим
— но для чего? Владимир как-то сразу поверил именно мальчику, потому что не
видел причины, зачем Толику врать. Но Наденьке, Наденьке-то зачем?.. Он
осторожно принялся расспрашивать Толика о его жизни, и тут выяснились
некоторые подробности. Во-первых, мальчик считал себя племянником Наденьки и
внуком какой-то бабушки Лены, у которой он до вчерашнего дня проживал.
Во-вторых, родителей своих Толик не помнил, знал лишь, что они обитают
постоянно на Северном полюсе, о каком имел представление очень смутное.
— Полярники они, что ли? — спросил совсем сбитый с толку Пирошников.
— Они там живут в ледяном дворце, — спокойно отвечал мальчик. — У
них был самолет, но он сломался. Они его починят и прилетят.
Тут Пирошников удостоверился, что все это не более чем пересказ
бабушкиной версии об отсутствующих родителях. Но Толик продолжал говорить,
увлекшись, и рассказал много. Вкратце его рассказ выглядел следующим
образом.
Отец Толика в пушистой шапке и такой же шубе охотился на белых
медведей. Он был очень сильный и мог побороть много белых медведей сразу.
Местные жители, которые там, на Северном полюсе, обитали, прозвали его за
это Снежным человеком, а маму называли Снежинка. Она сидела в ледяном дворце
и смотрела в бинокль по сторонам и тоже была очень сильная и красивая.
Вдобавок они присылали Толику письма с разноцветными марками, а еще
присылали подарки на день рождения и к Новому году. Но, к сожалению,
приятели Толика во все это верили мало, и если бы не письма с марками, то и
вообще бы не верили. О последнем Пирошников догадался по слегка обиженному и
настойчивому тону мальчика, излагавшего такую вот легенду.
Поверите, у Владимира сердце сжалось, когда он слушал волшебную сказку
Толика. Он конечно же сразу догадался, что нет у Толика никаких родителей,
что они умерли или с ними еще что произошло. Как же больно будет мальчику
узнать правду! Как трудно будет расстаться со сказкой! Чем он ее заменит?
Такие примерно мысли взволновали Пирошникова да еще томил вопрос о
Наденькиной версии. Молодой человек даже забыл о собственных своих
злоключениях и смотрел на мальчика с печалью, а тот приводил все новые факты
из жизни родителей и новые доказательства, но слишком уж ожесточенно, по
чему Пирошников определил, что и сам Толик в душе почти уж разуверился и
устал ждать, но хватается за сказку, как утопающий за соломинку.
Молодой человек машинально перебирал в руках открытки, причем среди них
попалась ему и репродукция Рафаэля, на обратной стороне которой с
решительностью было начертано: "Прощайте и простите за причиненное
беспокойство". Это были его собственные слова, написанные вчера, перед
головоломным спуском из окна. Пирошников усмехнулся, припомнив вчерашние
приключения, и не без удовлетворения ощутил, что он будто бы узнал что-то
новое за прошедшие сутки, хотя что именно, сказать бы сразу затруднился.
Он не стал далее расспрашивать мальчика, а предложил тому поиграть в
какую-нибудь игру, и последующие полчаса они провели весьма увлекательно.
Затеяли так называемую игру в "Чапаева", которая состоит в сбивании с доски
своими шашками шашек противника, — игру, которой Пирошников увлекался еще в
детстве и которая оказалась знакомой и Толику. Партнеры вошли в азарт и с
возгласами щелкали по шашкам. Пирошников, конечно, слегка поддавался, ибо
мальчик не овладел еще искусством точного удара, но тем не менее и он
получал от игры удовольствие.
Спохватившись, Владимир прочитал Наденькину записку, из которой уяснил,
что пропущено время, когда Толику надо было дать лекарство. Пирошников
захлопотал, сбегал на кухню за водой, а потом проявил выдержку и
красноречие, уговаривая мальчика проглотить таблетку. Покончив с этим делом,
он с воодушевлением принялся разогревать обед, действуя точно по инструкции,
для чего перенес с подоконника на газовую плиту кастрюли, в одной из которых
оказался бульон, а в другой каша, и, стоя у плиты, начал сосредоточенно и
даже несколько важно помешивать ложкой вышеназванную кашу, дабы она не
пригорела. Он нацепил Наденькин фартук и выглядел как образцовый и
заботливый родитель. Появившаяся на месте действия Лариса Павловна тонко и
понимающе улыбнулась, из чего следовало, что она вроде бы одобряет его
действия. Наш молодой человек твердо решил играть роль до конца, сохраняя
полное достоинство. Тут же вспомнил он о совете Наденьки и, пользуясь
случаем, заговорил с соседкой.
— Лариса Павловна, — произнес он, стараясь придать голосу обаяние, но
без подобострастия, — я хотел извиниться за вторжение на вашу территорию,
так сказать. Дело в том...
— Ах, пустяки! — вскинув брови, прервала его Лариса Павловна, смотря
на Пирошникова каким-то заинтересованным взглядом. — Эта комната не моя,
так что можете пока пользоваться...
— Спасибо, — наклонил голову Пирошников и летучими шагами официанта
поспешил в комнату, неся подогретые блюда.
Он обнаружил Толика стоящим босиком на полу у своего чемоданчика,
который был раскрыт.
— Меня здесь нету, — объяснил Толик. — Я был еще сломанный.
— Как это — сломанный?
— Меня еще не было живого, я был сломан. А они меня починили и уехали.
— Да... — протянул Пирошников, не зная, что и сказать.
Толик отобрал артистов и засунул их под подушку. Некоторое время они
сидел, как бы что-то вспоминая, сосредоточенный, а потом вздохнул и
повторил, что папа и мама должны скоро непременно приехать.
Пирошников тоже вздохнул и попытался отвлечь Толика обедом. Он
расстелил на одеяле полотенце, положил сверху медицинский справочник, а уже
на него, как на стол, поставил тарелку бульона. Пришлось еще пару раз
сбегать на кухню за ложкой, а потом за солью. Там по-прежнему что-то
готовила на своем столике Лариса Павловна да прибавилась еще неизвестно
откуда бабка Нюра, которая ей помогала.
Обе они провожали Пирошникова взглядами: Лариса Павловна несколько
снисходительным, а старушка — сочувствующим, однако молодой человек,
поглощенный новыми обязанностями,
...Закладка в соц.сетях
