Жанр: Драма
Мне бы хотелось, чтоб меня кто-нибудь где-нибудь ждал
...я да. В Лурд...
- А, ну да, ясно... как же, Лурд, конечно...
Она изо всех сил старалась сохранять насмешливый тон.
Я слышал, как малыши сцепились в детской, и мне совершенно не хотелось больше
разговаривать. Не терпелось повесить трубку. Наконец я выдавил из себя:
- Когда?
- Как скажешь.
- Завтра?
- Если хочешь.
- Где?
- Где-нибудь на полпути между нашими городами. В Сюлли, например...
- Ты можешь водить машину?
- Да. Я могу водить машину.
- А что там есть, в Сюлли?
- Да ничего особенного, наверное... посмотрим. Проще всего встретиться у мэрии...
- В обед?
- Ох, нет. Есть со мной не очень-то весело... - Она опять вымученно рассмеялась.
-...Лучше после обеда.
Он не смог заснуть в эту ночь. Смотрел в потолок широко открытыми глазами. Только бы
они остались сухими. Только бы не заплакать.
Нет, не из-за жены. Он боялся другого, боялся, что заплачет о конце своей потаенной
жизни, а не о конце этой женщины. Он знал, что если заплачет, то уже не остановится.
Нельзя открывать шлюзы. Ни в коем случае. Ведь уже столько лет он гордится собой и не
приемлет слабости в людях. В других. В тех, что сами не знают, чего хотят, и вязнут в своих
комплексах.
Столько лет он, дурак, с нежностью оглядывается на свою молодость. Столько лет думает
о ней с притворно-снисходительной улыбкой и делает вид, будто что-то понял. Хотя ни черта
он не понял.
Он прекрасно знает, что любил только ее и только ею был любим. Что она - его
единственная любовь, и с этим ничего не поделаешь. Что она выбросила его из своей жизни,
как ненужный хлам. Что ни разу потом она не протянула ему руки, не написала ни слова ради
того, чтобы помочь ему оправиться от удара. Чтобы признаться, что не такая уж она
замечательная. Что он заблуждался на ее счет. Что он лучше нее. Или что она совершила
величайшую в своей жизни ошибку и втайне жалеет об этом. Он знал, как она горда. Так и не
сказала, что все эти двенадцать лет тоже мучилась, а вот теперь скоро умрет.
Он изо всех сил сдерживал слезы, и в голову лезло невесть что. Вот именно. Невесть что.
Жена, повернувшись на бок, во сне положила руку ему на живот, и он тут же разозлился на себя
за все эти бредни. Ну и что, что он любил другую и был любим, ну и что? Он смотрит на лицо
спящей жены, берет ее руку и целует. Она улыбается, не просыпаясь.
Нет, грех ему жаловаться. И нечего лгать себе. Страсть, романтика - все хорошо в свое
время. Но с этим покончено, так-то вот. И вообще, завтра после обеда не очень удобно, завтра
встреча с партнерами из "Сигмы-2". Придется отправить вместо себя Маршерона, а не хотелось
бы, потому что этот Маршерон...
Он не смог заснуть в эту ночь. Он думал о массе вещей.
Так он мог бы объяснить свою бессонницу; вот только вокруг все как-то потускнело,
ничего не видно, и он, как всегда, когда ему больно, снова на все натыкается.
Она тоже не смогла заснуть в эту ночь, но она привыкла. Она теперь почти не спит.
Потому что недостаточно утомляется днем. Это врач так говорит. Ее сыновья у своего отца, и
она ничего не делает, только плачет.
Плачет. Плачет. Плачет.
Она не сдерживается, дает себе волю, она хочет выплакать себя всю. Наплевать, скоро
будет легче, пора уже, пусть врач сколько угодно говорит, что она не утомляется, ни черта он
не понимает - в своем стерильном халатике, со своими замысловатыми словечками. На самом
же деле она до смерти устала. До смерти.
Она плачет, потому что наконец позвонила Пьеру. Она всегда находила возможность
узнать его телефон и, бывало, набирала десять цифр, отделявших ее от него, слышала его голос
и сразу вешала трубку. А однажды она даже следила за ним целый день, потому что ей хотелось
знать, какой у него дом, какая машина, где он работает, как одевается, какое у него настроение.
И за его женой следила тоже. Пришлось признать, что та красивая, веселая и у них есть дети.
Она плачет, потому что сегодня ее сердце снова забилось, а она уже давно не верила, что
это возможно. Жизнь обошлась с ней куда более сурово, чем можно было ожидать. Она узнала,
что такое одиночество. Она думала, что теперь слишком поздно, чтобы что-нибудь чувствовать,
что все растрачено. Особенно с тех пор, как они вдруг засуетились - после обычного анализа
крови, когда она просто показалась врачу, ничего особенного, неважно себя чувствовала. Всем,
от рядовых докторов до медицинских светил, было что сказать о ее болезни, но практически
нечего о том, как ей помочь.
У нее столько причин плакать, что даже думать об этом не хочется. В этих слезах вся ее
жизнь. И чтобы не стало совсем худо, она говорит себе, что плачет просто потому, что хочется
поплакать, вот и все.
Она уже ждала, когда я подошел, и улыбнулась мне. Сказала: "Кажется, впервые я не
заставляю тебя ждать, вот видишь, никогда не надо терять надежду", - а я ответил, что и не
терял.
Мы не поцеловались. Я сказал ей: "Ты совсем не изменилась". Прозвучало глупо, но я
действительно так думал, мне только показалось, что она стала еще красивее. Очень бледная, и
видны все голубые жилки вокруг глаз, на веках и на висках. Она похудела, и лицо стало
тоньше, чем раньше. Она выглядела более сдержанной по сравнению с той, живой как ртуть,
которую я помнил. Она не отрываясь смотрела на меня. Хотела, чтобы я говорил, хотела, чтобы
я помолчал, И все время улыбалась мне. Ей хотелось смотреть на меня, а я маялся, не зная, куда
девать руки, не зная, можно ли закурить или дотронуться до ее пальцев.
Городишко оказался настоящей дырой. Мы прошлись немного, до сквера.
Мы рассказывали друг другу, как жили все эти годы. Довольно сбивчиво. О многом
молчали. Она задумывалась, подбирая слова. Потом вдруг спросила меня, в чем разница между
разбродом и шатанием. Я не знал. Она махнула рукой: ладно, не важно. И сказала, что от всего
этого стала то ли желчной, то ли жесткой, во всяком случае, совсем не такой, какой была
раньше.
О ее болезни мы почти не упоминали - только один раз, когда она заговорила о своих
детях и сказала, что это не жизнь для них. Не так давно она хотела сварить им вермишель, но
даже этого не смогла сделать, потому что кастрюля с водой оказалась неподъемной. И вообще,
это не жизнь. Слишком много горя.
Она заставила меня рассказать о жене, о детях, о работе. Даже о Маршероне. Ей все
хотелось знать, но я прекрасно видел, что она меня почти не слушает.
Мы сели на облупленную скамейку у фонтана, который не работал, по всей видимости, с
самого дня открытия. Неприглядная картина. Унылая и неприглядная. Стало сыро, и мы
ежились, пытаясь согреться.
Наконец она встала, сказала, что ей пора.
Она сказала: "У меня к тебе одна просьба, всего одна. Мне бы хотелось почувствовать
тебя". Я ничего не ответил, и тогда она призналась, что все эти годы мечтала почувствовать
меня, вдохнуть мой запах. Я держал руки глубоко в карманах плаща, потому что иначе я бы...
Она зашла мне за спину и наклонилась к моим волосам. Она так и стояла, а я чувствовал
себя хуже некуда. Потом ее нос ткнулся в ямку моего затылка, прошелся вокруг головы,
медленно, не спеша, а потом она скользнула ниже, вдоль шеи, к воротничку рубашки. Она
вдыхала, а руки тоже держала за спиной. А потом она развязала на мне галстук и расстегнула
две верхние пуговицы рубашки, и я почувствовал, как кончик ее носа холодит мне кожу над
ключицами, и я... я...
Я, кажется, дернулся. Она выпрямилась за моей спиной и положила обе ладони мне на
плечи. И сказала: "Я сейчас уйду. Пожалуйста, не двигайся и не оборачивайся. Очень тебя
прошу. Очень".
Я не двинулся с места. Я и сам не хотел оборачиваться: не хватало только, чтобы она
увидела мои распухшие глаза и перекошенную физиономию.
Я сидел довольно долго, потом встал и пошел к своей машине.
Диван-кровать
Вот уже пять с половиной месяцев я хочу Сару Врио, ответственную по продажам.
Может, мне следовало бы сказать: вот уже пять с половиной месяцев я влюблен в Сару
Врио, ответственную по продажам? Не знаю.
Все это время, стоит мне о ней подумать - и у меня встает, да еще как встает, а
поскольку такое со мной впервые, я не знаю, как назвать это чувство.
Сара Врио догадывается. Нет, у нее, конечно, не было случая дотронуться до моих штанов
(вернее, до их содержимого!) или почувствовать это как-то иначе, но она догадывается.
Сара, естественно, и не подозревает, что во вторник моим мучениям исполнится пять с
половиной месяцев, она не так привязана к цифрам (я - бухгалтер, так что сами понимаете...).
Но я знаю, что она знает, потому что Сара - та еще штучка.
Раньше ее манера разговаривать с мужчинами меня шокировала, а теперь приводит в
отчаяние. Она говорит с ними так, словно на ней специальные очки (как у супермена -
просвечивающие насквозь), позволяющие ей точно определять длину члена собеседника. Я
имею в виду размер в состоянии покоя, конечно.
Ну в общем, сами понимаете, все это создает довольно своеобразную обстановку в
конторе... Можете себе представить.
Она пожимает вам руку, отвечает на ваши вопросы, улыбается, даже пьет с вами кофе из
пластикового стаканчика в кафешке, а вы как полный идиот все это время только и думаете, как
бы поплотнее сдвинуть колени или закинуть ногу за ногу. Полный идиотизм.
Но хуже всего то, что она-то все время смотрит вам прямо в глаза, не отрываясь. Только в
глаза.
Сара Врио не красавица. Она хорошенькая. А это разные вещи.
Она невысокого роста, блондинка - правда, любому дураку ясно, что это не натуральный
цвет ее волос, а результат мелирования.
Как большинство девушек, она часто носит брюки, причем предпочитает джинсы. А
жаль...
Сару можно, пожалуй, назвать пухленькой. Я часто слышу, как она обсуждает по
телефону с подружками разные диеты (говорит она громко, а поскольку мой кабинет рядом, то
я оказываюсь в курсе всего).
Так вот, она считает, что ей необходимо сбросить четыре кило, чтобы весить пятьдесят. Я
целыми днями об этом думаю, даже записал в своем ежедневнике, пока слушал Сарину
болтовню: "54!!!"
Я узнал, что предмет моей страсти уже испробовала метод Монтиньяка и что ей "ужас как
жалко зря потраченных денег - целых 100 евро!", что она вырвала из апрельского номера
"Biba" странички со специальными похудательными рецептами Эстеллы Холлидей, что на ее
крохотной кухоньке висит гигантский плакат, на котором указано количество калорий всех
существующих продуктов питания, и что она даже купила маленькие кухонные весы, как того
требует диета "весо-наблюдатедей"...
Сара частенько обсуждает эту животрепещущую тему со свой подружкой Мари - та,
насколько я понял, высокая и тощая. (Между нами говоря, эти их разговоры - полный бред: ну
что, скажите на милость, может ответить Саре ее приятельница-вешалка?)
В этом месте моего рассказа многие подумают: да что он вообще нашел в этой девице?
О-о-о, как бы я их устыдил!
На днях я слышал, как Сара Врио смеялась до слез, рассказывая (может, той же самой
Мари?), что отдала весы своей мамочке, чтобы та напекла ей "чудных воскресных пирогов"!
Она веселилась от души.
К тому же Сара Врио вовсе не вульгарна, нет, она привлекательна. Ее так и хочется
приласкать, а это, согласитесь, редкий случай.
Так что заткнитесь.
За неделю до Дня матерей /День матерей отмечается во Франции в последнее воскресенье
мая/ во время обеденного перерыва я бродил по отделу женского белья в "Галери Лафайетт".
Продавщицы с красными розочками, приколотыми к отворотам блузок, были начеку и цепким
взглядом профессионалок выискивали в толпе нерешительных папаш.
Зажав портфель под мышкой, я играл в игру:
"что-бы-я-купил-Саре-Брио-будь-я-ее-мужем"?
"Лу", "Пассионата", "Симон Перель", "Лежаби", "Обад"... От разнообразия марок белья
голова у меня шла кругом.
Некоторые вещички казались мне слишком вызывающими (все-таки День матерей!), в
других мне не нравился цвет или раздражала продавщица (ну да, тональный крем - вещь
неплохая, но надо же и меру знать!).
Не говоря уже о всех тех моделях, предназначение которых вообще оставалось для меня
загадкой.
Я плохо представлял себе, как стал бы в порыве страсти расстегивать все эти крошечные
кнопочки, и так и не смог разобраться, как следует поступать с поясом для чулок (как
правильно: нужно его снимать или нет?).
Меня бросило в жар.
В конце концов я выбрал для будущей матери моих детей комплект из бледно-серого
шелка от Кристиана Диора. Классная вещь.
- Какой у мадам размер бюстгальтера? Я зажал портфель между коленями.
- Примерно... примерно вот такой, - ответил я, держа ладони сантиметрах в пятнадцати
от своей груди.
- Вы что, не знаете? - сухо переспросила продавщица. - Какой у нее рост?
- Ну, она достает мне... почти вот до сюда, - сказал я, кивнув себе на плечо.
- Понимаю (на ее лице отразилось недоумение)... Итак - я даю вам 90С, возможно, он
будет великоват, но мадам сможет в любой момент обменять покупку. Только сохраните чек,
хорошо?
- Благодарю вас. Это то, что нужно, - произнес я уверенным тоном папаши, который
каждое воскресенье возит детишек в лес и никогда не забывает флягу с водой и непромокаемые
курточки.
- А как мы поступим с трусиками? Что вам больше нравится: классическая модель или
"танга"? Кстати, у нас есть и "стринги", но я не думаю, что вы...
Полегче, мадам Мишлин из "Галери Лафайетт"!
Сразу видно - ты не знаешь Сару Врио из компании "Шопар и Минон". Девушку,
которая смело всем демонстрирует свой пупок и никогда не стучится, входя в чужой кабинет.
Однако, когда продавщица показала мне "стринги", я чуть не рухнул. Нет, такое надеть
невозможно! Это же орудие пытки... Я выбрал трусы-"танга", "...которые в этом сезоне
выглядят как "бразильские", но сидят на бедрах, сами видите. Вам подарочную упаковку,
мсье?"
Так-то вот.
Уф...
Я засунул маленький розовый пакетик в портфель между двумя папками и планом Парижа
и вернулся на свое рабочее место.
Ничего себе перерывчик получился.
Ладно, по крайней мере, когда у нас появятся дети, выбирать ей подарок станет легче.
Мне придется отговаривать их: "Нет, ребята, только не вафельница... умоляю..."
Мерсье, мой коллега из экспортного отдела, как-то раз обронил:
- Она тебе нравится, да, старина?
Мы сидели у Марио, пересчитывали талоны на питание, и этот кретин решил изобразить
из себя эдакого рубаху-парня и поиграть со мной в
"давай-ка-выкла-дывай-мне-все-уж-я-тебе-помогу".
- У тебя губа не дура!
У меня не было желания с ним разговаривать. Ни малейшего.
- Она, вроде, добрая девушка... (Он многозначительно подмигнул.)
Я неодобрительно покачал головой.
- Мне Дюжуаньо говорил...
- Дюжузньо с ней встречался! Я сбился в своих подсчетах.
- Да нет же, ему рассказал Мовар, он-то с ней спал, и, скажу тебе... - Мерсье
неопределенно помахал рукой в воздухе и, гаденько округлив губы, с чувствомпроизнес: -
О-го-го... Очень даже знойная девушка... эта Врио, и взгляд у нее такой... призывный, ничего
не скажешь... Она такое вытворяет... словами и не опишешь...
- Вот и не описывай. А кто такой этот Мовар?
- Он работал в рекламном отделе, но ушел еще до тебя. Мы для него оказались слишком
маленькой фирмой, представляешь...
- Еще бы.
Бедняга Мерсье. Никак не успокоится. Должно быть, рисует сейчас в своем воображении
картинки разных сексуальных поз.
Бедняга Мерсье. Мои сестры между собой придумывают тебе всякие неприличные
прозвища и до сих пор хихикают, вспоминая твой "форд-таурус".
Бедняга Мерсье, который пытался охмурить Мириам, а сам носит на пальце золотую
печатку с выгравированными на ней собственными инициалами!
Бедняга Мерсье. Ты все еще надеешься сойтись с умной девушкой и при этом ходишь на
первые свидания с болтающимся на поясе мобильником в пластиковом чехле и автомагнитолой
под мышкой.
Бедняга Мерсье. Знал бы ты, что мои сестры говорят о тебе... конечно, когда они о тебе
говорят.
Никогда не знаешь, как все повернется и почему иной раз какой-то вроде бы пустяк
приобретает вдруг катастрофические масштабы. Почему-то события порой совершенно
выходят из-под контроля. Вот так и моя жизнь - изменилась в мгновение ока из-за каких-то
там ста пятидесяти граммов серого шелка.
Вот уже пять лет и скоро восемь месяцев я живу вместе с сестрами в квартире общей
площадью 110 кв. м недалеко от станции метро "Конвансьон".
Сначала я делил кров с моей младшей - Фанни. Она моложе меня на четыре года и
учится на медицинском факультете Сорбонны. Так придумали наши родители - из экономии и
ради собственного спокойствия: чтоб быть уверенными, что малышка не потеряется в Париже,
ведь до того она ничего кроме Тюлля с его кафешками, своего лицея да ярко разукрашенных
мопедов в жизни своей не видела.
Я хорошо уживаюсь с Фанни, потому что она молчаливая девочка. И покладистая.
Нужен пример - пожалуйста. Если на неделе, когда по кухне "дежурит" Фанни, я вдруг
приношу на ужин камбалу - просто потому, что мне ее ужасно захотелось, - она не начинает
ныть, что я-де нарушил все ее планы. Фанни с легкостью подстраивается под меня.
С Мириам все немного по-другому.
Мириам - это моя старшая сестра. Разница в возрасте у нас - меньше года, но, если вы
увидите нас вместе, ни за что не подумаете, что мы родные брат и сестра. Мириам говорит, не
закрывая рта. Мне даже кажется, что она малость чокнутая, ну да это неудивительно: Мириам у
нас - художник...
После Академии изящных искусств она занималась фотографией, делала коллажи из
пеньки и металлической стружки, снимала абстракционистские клипы объективом, заляпанным
краской, увлекалась боди-артом, занималась дизайном с неким Лулу де Ларошетт (?), ходила на
демонстрации, лепила и ваяла, танцевала и что-то там еще, чего я уже и не вспомню.
В последнее время она рисует картины. Я не могу разобрать, что на них изображено, даже
сильно прищурившись, но Мириам заявляет, что у меня отсутствует артистическая жилка и я
просто не умею видеть прекрасное. Ну и ладно.
В последний раз мы поругались, когда ходили вместе на выставку Болтански (вот ведь
додумалась - повести меня смотреть... это. Я, естественно, выглядел полным идиотом и ломал
себе голову в догадках, зачем же она меня туда привела).
Мириам - чистой воды мартовская кошка: с пятнадцати лет она каждые полгода (то есть
уже тридцать восемь раз, если я правильно считаю) знакомит нас с Мужчиной своей мечты -
Настоящим, Самым Добрым, Белым и Пушистым... Свадьба, фата... На этот раз - наверняка.
Точно. Других - не будет!
Всю Европу собрала, просто Интернационал какой-то: Ян был шведом, Джузеппе -
итальянцем, Эрик - голландцем, Кико - испанцем, а Лоран приехал из Сен-Кантен-ан-Ивлин
/Городок в пригороде Парижа, между Версалем и Рамбуйе/. Национальностей остальных
тридцати трех я сейчас не припомню. Я и имен-то их уже не назову.
Когда я съехался с Фанни, у Мириам как раз был роман с Кико. С потенциальным
гениальным режиссером.
Сначала мы редко виделись. Время от времени они заявлялись к нам ужинать, и Кико
всегда приносил бутылку вина. Всегда очень хорошего. (Еще бы - кроме выбора вина ему все
равно больше нечем было заняться!)
Кико мне нравился. Он томно смотрел на мою сестру и, качая головой, подливал себе
вина. Вот только курил он всякую дрянь - и после его визитов я был вынужден опрыскивать
все комнаты освежителем воздуха с ароматом жимолости.
Шли месяцы, Мириам навещала нас с Фанни все чаще и практически всегда - одна.
Сестры закрывались в спальне Фанни, и я полночи слушал, как они там хихикают. Как-то
вечером я зашел к ним спросить, не хотят ли они травяного чая или еще чего-нибудь, и увидел,
что они лежат на полу и слушают свою любимую старую запись Жан-Жака Голдмана: "Раааз
уууж ты уеззжжааешь... дабадабада".
Очень трогательно. Даже возвышенно.
Иногда Мириам уходила ночевать к себе. Иногда оставалась.
В металлическом стаканчике в нашей ванной появилась третья зубная щетка, а
диван-кровать в гостиной часто раскладывали на ночь для Мириам.
А потом пришел день, когда она сообщила нам, кивнув на телефон:
- Если это Кико... меня нет...
А потом, а потом, а потом... Как-то утром за завтраком она спросила меня:
- Не возражаешь, если я какое-то время поживу у вас?... Разумеется, я буду участвовать
в расходах на хозяйство...
Я едва не утопил мое печенье в чашке с какао -чего я терпеть не могу - и ответил:
- Ну конечно, дорогая.
- Здорово. Спасибо.
- Вот только...
- Что?
- Курить будешь на балконе...
Она улыбнулась в ответ и отвесила мне глубокий поклон.
И тут мое печенье, ясное дело, таки упало в чашку, я пробормотал себе под нос: "ну вот,
началось...", - попытался выловить его кусочки из какао, но в принципе не сильно
расстроился.
И все-таки я обдумывал новость целый день и вечером расставил все точки над "i":
квартплату делим на всех, магазины, готовка и уборка -по графику. "Кстати, девочки, обратите
внимание - на дверце холодильника висит календарь, размеченный по неделям: дежурства
Фанни - розовым маркером, Мириам - синим, мои - желтым... И уж будьте добры,
предупреждайте заранее, если собираетесь ужинать не дома или, наоборот, приглашаете гостей.
Кстати, о гостях: если кто-то из вас приводит мужчину, с которым собирается переспать, то
относительно спальни договаривайтесь между собой..."
- Эй, да ладно тебе... не возбуждайся... - ответила Мириам.
- И правда... - поддержала ее сестра.
- А как насчет тебя? Уж будь так любезен - захочешь встретиться здесь с подружкой,
предупреждай! Чтобы мы успели убрать с виду наши чулки в резиночку и презервативы...
И они захихикали, как две дурочки. Беда с ними, да и только.
Впрочем, получалось у нас неплохо. Признаюсь - я не очень-то верил в успех
предприятия, но ошибся... Если женщины чего-то хотят, все, как правило, получается. Без
проблем.
Сейчас я понимаю, как важен оказался для Фанни переезд к нам Мириам.
Она - полная противоположность своей сестры, она романтичная и верная. А еще -
чувствительная.
Фанни всегда влюбляется в мужиков, для нее недоступных, которые живут где-нибудь у
черта на рогах. С тех пор как ей исполнилось пятнадцать, Фанни по утрам караулит почту и
вздрагивает от каждого телефонного звонка.
Это не жизнь.
Был у Фанни Фабрис, живший в Лилле (а она - в Тюлле!). Он засыпал ее страстными
письмами, в которых только и писал что о себе любимом! Четыре года неудовлетворенной
юношеской любви.
Потом был Поль - он уехал в Буркина-Фасо работать "врачом без границ". Благодаря
Полю Фанни выбрала себе профессию, возненавидела почту -за ее медлительность - и
выплакала все слезы... То были пять лет весьма экзотической неудовлетворенной любви.
То, что происходит в жизни Фанни сейчас - это полный "абзац": по обрывкам ночных
бесед моих сестер, которые мне удалось уловить, и по некоторым намекам, сделанным за
столом, я понял, что Фанни влюблена в одного женатого врача.
Я слышал, как Мириам спросила Фанни, чистя в ванной зубы:
- У него ешть дети?
Думаю, моя младшая сестра в этот момент сидела на крышке унитаза.
- Нет.
- Так лушше, потому што... (тут Мириам сплюнула)... дети - это слишком хлопотно,
понимаешь. Во всяком случае, я не смогла бы.
Фанни ничего не ответила, но я уверен - в этот момент она покусывала кончики своих
волос, разглядывая коврик на полу или пальцы ног.
- Можно подумать, ты их специально выискиваешь...
- ...
- Ты уже достала нас своими нелепыми мужиками. К тому же все врачи - зануды.
Скоро он станет играть в гольф и будет безвылазно торчать на конгрессах где-нибудь то в
Марракеше, то еще где, а ты вечно будешь сидеть одна...
- ...
- И учти, я нарисовала тебе сейчас твое гипотетическое будущее... но это на тот случай,
если у вас все получится, а кто нам гарантирует, что так и будет?... Ведь та, другая, свой кусок
добровольно не отдаст, не расстанется с марокканским загаром - ей же надо, чтобы жену
дантиста из "Ротари" перекашивало от зависти.
Фанни, должно быть, улыбается - это слышно по ее голосу. Она бормочет в ответ:
- Наверное, ты права...
- Конечно, я права!
Шесть месяцев преступной несчастной любви. (Возможно.)
- Пойдем со мной в Галерею Делоне в субботу вечером - я знакома с устроителем
вернисажа, там будет весело. И потом, я уверена - там будет Марк... Мне просто необходимо
вас познакомить! Вот увидишь, он классный мужик! А какая у него задница!
- Фффу, какой вздор... А что за выставка?
- Не помню. Передай, пжста, полотенце!
Мириам часто вносила разнообразие в нашу повседневную жизнь, покупая хорошее вино
и всякие вкусности у Фошона. А еще она придумала себе новое занятие: перелопатив и
"переварив" кучу книг и журналов о принцессе Диане (невозможно было пройти по гостиной,
не наступив на усопшую!), она мастерски научилась ее изображать. По уик-эндам она
устраивалась с этюдником на мосту Альма и рисовала безутешных поклонниц Дианы со всех
концов света рядом с их кумиром.
За умопомрачительную сумму денег ("глупость всегда дорогого стоит") какая-нибудь
японская туристка могла попросить мою сестру изобразить ее рядом с улыбающейся леди Ди
(на школьном празднике принца Гарри), с плачущей леди Ди (навещающей больных спидом в
Белфасте), с сочувствующей леди Ди (в палате умирающих от спида в Ливерпуле) и даже рука
об руку с нахмурившейся леди Ди (на праздновании пятидесятилетия открытия Второго
фронта).
Что ж, снимаю шляпу и иду открывать вино.
Да, все у нас было хорошо. Мы с Фанни не сказать чтобы стали больше разговаривать, но
смеялись чаще. Мириам не утихомиривалась, но она много рисовала. Для моих сестер я был
идеальным мужчиной, но не таким, за какого они хотели бы выйти замуж.
Я не переживал по этому поводу - только пожимал плечами, следя за пирогом в духовке!
Итак, возмутителем нашего спокойствия стал комплект женского шелкового белья.
Прощайте, посиделки на диванчике в гостиной, когда я, умиленно вздыхая, молча смотрел
на своих сестер. Не будет больше коктейлей, приготовленных Фанни по ее фирменному
рецепту "Врачи на дежурстве", от которых кишки завязываются бантиком, а в па
...Закладка в соц.сетях
