Жанр: Драма
Пятеро
...елка высотомера приближалась к
нулю, хотя конец гайдропа еще болтался в воздухе. Спускались мы
довольно быстро. Артур сбросил тюк с парашютами, чтобы замедлить
падение.
Теперь важно было дернуть разрывную вожжу в нужный момент: не
слишком рано - иначе корзина сильно ударится о землю, и не очень
поздно - в этом случае оболочку, откуда не полностью выйдет газ,
вместе с гондолой будет долго тащить по степи.
Я вцепился в стропы. Неотвратимо и жутко приближалось поле в
кочках верблюжатника и вереска, полыни и ковыля. Только сейчас на
посадке мы почувствовали, как сильно дул ветер и страшна была
сыра-земля.
Гайдроп поднял пыль, вызвав сумятицу у сусликов и сурков.
- Двадцать пять, двадцать... - начал считать Артур, определяя на
глаз расстояние, потому что уже ни один прибор не действовал.
Гайдроп извивался змеей, щелкая хвостом, как кнутом. Почуяв нашу
нервозность, в угол забились Митька с Прошкой.
- Десять... Семь...
Чтобы наполненная газом оболочка долго не волочилась по земле и
водород не взорвался бы от трения, надо было поскорей расстаться с
газом. Рука Сени с намотанной на ладонь красной стропой дернулась.
Вверху затрещала лента разрывной щели. Выдох как у кита-финвала. Газ
рванулся из оболочки, точно узник на волю. Гайдроп начал таскать
корзину из стороны в сторону.
- Ноль! - взвыл Артур, но еще успел докричать: - Держись!
Ивовая корзина с лета врезалась в землю, как в гранит. Раздался
терзающий душу скрип. Спружинив от удара, корзина подскочила метров на
пять, накренилась так, что из нее посыпалась поклажа. Бухнулась вновь,
опять подпрыгнула, выбивая из нас дух, словно пыль из ковра. Что-то
тяжелое пребольно колотило по бокам и голове. По лицу хлестали стропы.
Свободной рукой я хотел дотянуться до Митьки, чтобы его удержать, но
пес уже был вынесен и повержен. За котенка я не боялся. Прошка при
любом раскладе приземлялся на все четыре.
Через минуту боковым зрением я заметил Митьку. Он несся за нами,
делая, как и корзина, большие прыжки.
Корзину тащило метров сто, пока не вышел весь газ и не улеглась
оболочка. Гордое творение наших рук теперь съежилось, испустило дух,
превратившись в бесформенный ворох серебристой ткани.
На карачках мы выползли из груды имущества. У Сенечки заплыл
глаз. Артур держался за щеку, откуда вырвало кусок бороды. Поднявшись
на ноги, мы почувствовали, как студенисто плывет и качается земля.
Ощупали руки, ноги - вроде целы...
Артур поглядел на часы. Они показывали восемнадцать сорок. Стало
быть, с момента взлета прошло 84 часа, трое с половиной суток.
Уже в затухающих сумерках мы стащили в одну кучу вещи,
растерянные при посадке. Ни разбить палатку, ни залезть в спальные
мешки не было сил. Неодолимый сон навалился на нас. Артур и Сенечка
подсунули под головы парашюты и тут же затихли. Я лег на оболочку,
положил голову на спальник, поискал положение, при котором бы ничего
не болело, но, кажется, так и уснул, не найдя.
14
"Не изведав горя, не узнаешь радости" - так утверждает пословица.
Жаркое солнце било в глаза. Я кряхтел, морщился, пытался повернуться
на другой бок, но даже сквозь сомкнутые веки раздражал ослепляющий
свет, упорно взывал к пробуждению. Наконец собрался с духом и сел,
охнув от боли. Болело все - от макушки до пяток, как после побоев. С
усилием разлепил глаза - и взревел от страха. На меня смотрела
дьявольская морда. В панике я треснул по ней кулаком, вскочил на ноги.
И тут понял: нас окружала тысячная орава овец. Поджарые после летней
стрижки, похожие на гончих, животные, отпихивая друг друга, молча
лезли на распластанную по земле оболочку, слизывая влагу, которую мы
стащили с холодного неба. Митька так же молча гонял их, но отара,
презрев страх, бросалась с другой стороны к образовавшимся на
непромокаемой ткани лужицам.
Овцы хотели пить - это ясно. Но где же чабаны? Почему они бросили
животных на произвол судьбы? Пинками я расшвырял наиболее оголтелых.
Острыми копытцами они могли порвать оболочку - как никак, а казенное
имущество.
Артур и Сенечка проснулись уже после того, как оболочка просохла
и овцы отхлынули, а вожаки козлы взирали издали воинственно и недобро.
Мы еще раз прошлись по степи до того места, где корзина впервые
ткнулась в землю, подобрали разбросанную мелочь - экспонометр,
патроны, Сенечкину запасную куртку, потерянный Артуром унт, мой нож в
кожаном чехле... Потом сложили оболочку, как укладывают парашюты,
подогнав стропу к стропе.
Я развернул рацию. Перед посадкой я упаковывал ее в деревянный
ящик, выложенный изнутри поролоном. Приемник работал, однако
передатчик отказал. Стал искать повреждение, не особенно веря в успех.
После такой "мягкой" посадки не то что тонкий механизм с ювелирной
пайкой, а орудийный лафет развалился бы на куски.
Стало припекать. Мы вылезли из меховых одеяний, оставшись в
свитерах и спортивных брюках.
- Где же все таки люди? - недоумевал Артур, озираясь на овец,
безмолвным кольцом окруживших нас.
- По карте отсюда в семи километрах к северу поселок Карабулак. А
восточной - в десяти - Джанысгой... Не может же быть, чтобы люди не
видели нас, - сказал Сенечка.
- Если из поселков не заметили, то чабаны-то должны видеть!
Может, прячутся?
- У нас рога, что ли? - возмутился Артур.
Он расхаживав, заложив руки за спину, и вдруг замер. Мы вытянули
шеи. Со всех сторон, обкладывая нас, как волков, мчались всадники. Под
копытами вилась густая пыль.
- Тут что то не так, - прошептал Артур, бледнея.
Лава приближалась. До нас донеслись воинственные крики, гиканье.
Наездники мчались, держа наперевес ружья и вилы. Сенечка потянулся к
"Барсу", но Артур одернул его.
- Не смей! Истопчут!
- И пойдем как бычки под кувалду? - огрызнулся Сеня, хотя уже
ясно видел, что остановить выстрелом осатаневшую от гонки лавину было
невозможно.
Передние на всем скаку попытались затормозить, но давнули задние,
образовалась куча мала. Я и рта не успел раскрыть, как кто то заломил
мне руки за спину и начал туго вязать веревкой. Рядом безмолвно бился
Сенечка. Артур кричал, однако его вопли не доходили до торопких,
деловых степняков, привыкших укрощать не то что людей, а трехлеток
жеребчиков.
Дольше всех отбивался Митька, но и он скоро исчез из поля зрения.
Котенчишку, наверное, вообще затоптали.
Через минуту другую мы тюфяками валялись в пыли, расхристанные,
обезоруженные, грязные. Один из всадников - крепыш в лисьем малахае и
пиджаке в клеточку - поднял руку с плеткой на кисти. Крики и гвалт
мгновенно стихли.
- Кто такие? - крикнул он фальцетом.
- С этого бы и начали, прежде чем руки-то ломать, - сказал Артур.
Всадник кивком сделал знак. Двое спрыгнули с коней, подхватили
Артура под мышки, поставили на ноги.
- Все наши документы в планшете.
Кто-то разыскал сумку, услужливо подал всаднику в малахае. Тот
читать не стал, а засунул планшет за голенище мягкого сапога.
- Разберемся, - он стегнул низкорослого конька, крутнулся на
месте и вынесся из круга.
Нас перекинули через седла и погнали лошадей. В нос бил крепкий
запах конского пота и полыни. Все косточки кричали надсадным криком.
Самое скверное - не видно было, куда везут. Лицо билось о тугой
лошадиный бок. В глаза, рот и ноздри летели ошметки земли, сухой и
соленой на вкус.
Иногда с галопа лошадь переходила на рысь. Тогда тряска делалась
совсем невыносимой. Я попытался переменить положение, но получил удар
под ребро кнутовищем. Захлебываясь от боли и злости, стал крыть своего
лиходея, его родителей, бабушек и дедушек.
- Дай передохнуть, мочи нет!
Мучитель натянул поводья.
- Хочешь, посажу в седло?
Не дождавшись ответа, он потянул меня за шиворот, вставил в
седло, сам уместился на крупе. Я разлепил глаза. Впереди мчалась
основная масса доморощенной орды. Там находились Артур и Сенечка.
Сзади и по бокам неторопливо рысили те, кто отстал.
В поселок нас не повезли. Сгрузили на выгоне, затолкали в пустую
овчарню. Сквозь маленькие оконца мутно тек солнечный свет. От овечьего
старого навоза тянуло смрадом. Стала терзать жажда. Пить захотелось
мучительно. Артур подошел к воротам, сквозь щели в иссохших досках
виднелась жердь засова. Он пнул ногой. Приблизился пожилой бородатый
стражник с двустволкой на ремне. Что то сказал по-казахски.
- Пить дай! - рявкнул Артур
Караульщик выпалил длинную фразу и ушел в саманную сторожку, где,
видно, собирались овцеводы в зимние ночи.
Прошло минут пять. Убедившись, что стражник и не думал поить нас,
Артур стал колотиться боком, поскольку руки у него были связаны. Казах
рассердился, стал что-то кричать, гневно потрясая ружьем.
- Пить дай, палач! - взревел Артур.
Сторож потоптался, опять протрещал какую-то фразу и скрылся за
дверью. Он так и не вышел из домика, хотя Артур раскачал ворота
настолько, что они едва не слетели с петель.
- Давайте лучше развяжем руки, - подал мысль Сенечка.
Мы занялись этим делом, но оказалось, что степняки вязали узлы не
хуже боцмана-сверхсрочника.
К нашей радости, у деревянного корыта в желобе скопилось немного
тухлой воды. Слизывая остатки, я увидел ржавую скобу. Ею была
прикреплена к стенке колода. Я привалился к скобе спиной и начал
перетирать веревку.
Снаружи послышалось негромкое повизгивание.
- Митька!
Пес обежал овчарню, однако лаза не нашел. Тогда вынюхал место,
где можно скорей к нам прокопаться. Артур ногой стал разгребать мусор,
чтобы облегчить собаке работу. Вскоре показалась лохматая голова.
Взвизгивая от радости, Митька поочередно облизал всем лица. Сенечка
подставил ему связанные руки, надеясь, что собака поймет, разгрызет
узел зубами. Однако четвероногий воздухоплаватель тут оплошал. Он
никак не мог понять, чего от него ждут. Пес махал хвостом, щерился,
изображая улыбку, лизал руки, но к веревке не прикасался.
Я перетер связку, помог освободиться от веревок Артуру к Сенечке.
От житейской мудрости, что лучшая защита - это нападение, родился
дерзкий план: вылезти Митькиным ходом наружу, обезоружить караульщика,
отдать заложника в обмен на ведро воды и свободу. Опасно, конечно,
было подставлять себя под внезапный выстрел. У степняков ухо чуткое,
рука быстрая. Но не подыхать же, пока разберутся!
Однако осуществить это намерение не удалось. Мы увидели
приближающуюся со стороны поселка толпу.
- Будут линчевать, - мрачно изрек Артур, уже не веривший ни во
что доброе.
Первыми примчались мальчишки, сорвавшись с уроков. Они облепили
щели в овчарне. В проем двери рванулся ослепительный свет. Раскинув
руки, в затхлый полумрак овчарни вбежал коренастый знакомец в лисьем
малахае и клетчатом пиджаке:
- Ах, какая промашка! Простите, товарищи дорогие!
Его дюжие молодцы подхватили нас под руки, поддерживая и на ходу
рассыпаясь в извинениях, вывели на свет божий.
- Пить дайте, - пошевелил пересохшими губами Артур.
Откуда ни возьмись, прямо как в сказке, появились ведро с
холодным айраном1, пиалы. Какой-то мужичонка, по-моему учитель или
местный культработник, сообщил, будто в поселке митинг собрались
устроить, потом обед, потом отдых...
1 Айран - разболтанная в воде простокваша
Ну и поплыло, завертелось. Из центральной усадьбы приехал
председатель колхоза с членами правления. Прилетел вертолет с
областными чинами. В вольной степи у камышового озера жарко заполыхали
костры. В тазах горами возвышались баурсаки - вроде пресных пончиков
на бараньем сале. Сытным запахом лапши и вареного мяса тянуло из
многоведерных казанов: делался бешбармак, любимое блюдо казахов, такое
же традиционное, как у сибиряков - пельмени, у узбеков - плов, у
грузин - шашлык. Ели бешбармак пятью пальцами и днем и звездной ночью.
В свете костров виднелись багровые лоснящиеся лица, на темных пальцах
сверкал жир. Митька с Прошкой, объевшись, не казали носа, отсыпались
вдали от возбужденной толчеи.
Дурной скажет, я3чтоя0 ел и пил, а умный - я3чтоя0 увидел. Так вот играли
домбры, из района волнами накатывалась организованная клубная
самодеятельность. Танцевали девушки в национальных костюмах. Юнцы
показывали искусство верховой езды и борьбы. Такого многолюдья поселок
никогда не видел.
Как выяснилось, мы опустились в девственную степную глубинку, в
одну из дальних бригад, которой командовал крепыш в малахае. Чабаны,
увидев в вечернем солнце спускавшийся с неба шар, побросали отары и
принеслись к бригадиру с вестью на взмыленных конях. Бригадир кое-что
слышал о летающих тарелках, пришельцах из космоса и шпионах, которые
на какие только хитрости ни пускаются, лишь бы перескочить через
священные рубежи. Поскольку телеграфной и телефонной связи не было, он
тут же послал нарочного на центральную усадьбу, лежавшую чуть ли не в
сотне километров. Сам же с верными людьми обскакал ближние аилы,
поднял народ, вооружив всем, что под руку подвернулось, и утром
тепленькими взял нас в полон.
Нарочный тем временем добрался до председателя. К нему уже пришла
телеграмма о возможном приземлении аэростата на колхозной территории.
Просили позаботиться о воздухоплавателях и организовать отправку их
имущества в Москву. Боевого и скорого на расправу бригадира
председатель хорошо знал. Он тут же погнал нарочного обратно, дав
лучшего иноходца, а вскоре и сам выехал навстречу, прихватив с собой
членов правления.
Когда мы со всеми перецеловались, признались в вечной дружбе, я,
улучив момент, подступил к бригадиру:
- Скажи, дорогой Жонатай, куда девался термос с кагором?
- Какой кагор, зачем кагор?! - заволновался простодушный Жонатай,
пряча глаза под рыжим малахаем. - Кушай барашка, пей кумыс,
пожалуйста. Не надо кагора!
Я понял, что напиток, добытый Стрекалисом, уже не вернешь.
Чистосердечные новые друзья собрали все потерянные нами вещи, привезли
баллон из-под кислорода и термосы, сброшенные перед посадкой, отыскали
в степи даже мою авторучку, однако кагор исчез, будто его и не было.
Через неделю оболочку, приборы и другое обсерваторское имущество
погрузили на машины и увезли к железнодорожной станции. Сеня поехал
сопровождать груз, захватив Митьку и Прошку, поскольку пути аэрофлота
для животных заказаны. Меня с Артуром вертолет доставил до Алма-Аты и
оттуда на рейсовом "ТУ" мы вылетели домой.
В пассажирском салоне было уютно, чисто, тепло. От жгучего
высотного солнца защищали синие светофильтры в иллюминаторах. Внизу,
пенясь, меняя очертания, проплывали облака. Еще недавно мы трогали их
своими руками. Доведется ли вновь изведать то непередаваемое чувство
блаженства, какое возникает лишь в полете на аэростате, когда не гудят
двигатели, не вибрирует кабина и на сотни километров вокруг царит
глубокая, величественная, космическая тишина?..
Профессор Огюст Пикар, летавший на стратостате, яростно защищал
воздухоплавание. Полемизируя с противниками, он задавал вопрос: будет
ли воздушный шар окончательно забыт или сдан в музей? Нет, утверждал
он, шар все же останется свободным аэростатом, и на него будут
смотреть как на прекрасный вид спорта, он дает человеку наиболее
чистое наслаждение. Говорят: "Свободный аэростат - игрушка ветров.
Какой цели он служит? Его даже нельзя направлять по желанию. Его место
в сарае..."
"Свободный аэростат служит свободе, наблюдательности, прогрессу,
возвышению души, - доказывал Пикар. - Не достаточно ли этого? Мы,
воздухоплаватели, высоко ценим свободный аэростат. Кто обвинил бы
швейную машину за то, что она не способна молоть кофе? Кто осудил бы
кофейную мельницу за то, что она не может шить? Хороша сама по себе
всякая вещь, выполняющая свое назначение".
Разумеется, управлять самолетом легче, чем аэростатом. Но нам
показалось обидным, что такому великолепному изобретению человека
позволили умереть. Теперь нам стали близки и понятны чувства Самюэля
Фергюсона, героя романа "Пять недель на воздушном шаре", когда он поет
гимн воздухоплаванию:
"Мне слишком жарко - я поднимаюсь выше; мне холодно - я
спускаюсь; гора на моем пути - я перелетаю; пропасть, река -
переношусь через них; разразится гроза - я уйду выше нее; встретится
поток - промчусь над ним, словно птица. Продвигаюсь я вперед, не зная
усталости, и останавливаюсь, в сущности, не для отдыха. Я парю над
неведомыми странами... Я мчусь с быстротой урагана то в поднебесье, то
над самой землей, и карта Африки развертывается перед моими глазами,
будто страница гигантского атласа..."
Мы пролетали не над Африкой, да и Жюль Верн, кажется, не летал
сам на аэростате, но как поразительно точно он передал ощущение
свободного полета! Мир вымысла оказался таким же, как и реальность:
тишина, плавное парение в прозрачном воздухе... Аэростат сам решает,
куда нести, не требуя ежесекундного внимания. На нем не надо
всматриваться в сужающуюся ленту дороги. Вместо этого виден огромный
мир, мягко очерченный окружностью горизонта.
Удастся ли вернуть к жизни воздухоплавание в нашей стране?
Хочется верить - удастся. Американцы, англичане, французы,
итальянцы вовсю парят на воздушных шарах. Устраивают спортивные гонки,
перелетают через Атлантику и Альпы, исследуют атмосферу. Парят где
хотят и как заблагорассудится. Новые дакроновые материалы прочнее и
легче прорезиненного шелка. Оболочки умещаются в обычном автомобильном
багажнике. Подъемная сила - теплый воздух от горелки, вроде той, что у
нас в кухне на газовой плите, баллон с пропаном и бутаном.
Недавно свою лепту в историю приключений внес отважный
воздухоплаватель Крис Дьюхерст. Австралийская экспедиция,
возглавляемая им, покорила несколько гималайских восьмитысячников,
пролетев над ними на воздушных шарах. Шестеро путешественников на двух
аэростатах стартовали ранним утром из восточного района Непала. На
высоте 8500 метров они проплыли над царством льда и вечного снега
Тибетского плато, над восьмитысячниками Гауризанкар, Чо-Ойю и четырьмя
другими, пролетели рядом с крутым конусом Эвереста и приземлились в
долине Панч Покхари.
Кроме метеорологических исследований и спортивных перелетов,
аэростат с успехом мог бы работать на картографию в точной съемке
местности, геологию, вооруженную чуткими приборами для поиска
ископаемых, на хозяйство - из своей корзины мы прекрасно видели следы
караванных троп и засыпанных песком засохших рек, которые служат людям
лучшими путеводителями в освоении пустынь. Аэростаты пришли на помощь
даже такой далекой от воздухоплавания науке, как археология
Американский профессор Кент Уикс, например, отправился в свои
археологические розыски в гондоле воздушного шара. С высоты птичьего
полета он прощупывал землю магнитометрами и радарами, искал развалины
и захоронения. Свой опыт он проводил на территории Египта, известного
своими богатейшими древними памятниками.
Разве нам не под силу создать легкие и надежные синтетические
оболочки, сделать удобные горелки для подогрева воздуха, найти
безопасные газовые смеси? Неужели мы не станем заниматься
воздухоплаванием, этим замечательным полезным делом?! Аэростаты имеют
на небо такое же право, как самолет, планер, дельтаплан. И пусть уже
не мы, а более молодые и дерзновенные полетят на них к облакам.
Закладка в соц.сетях
