Жанр: Драма
Гиппопотам
...к
получился мрачноватый. Я пораньше
убрался в постель. Гретти Грудь отбивала свою безобразную барабанную дробь, я
нуждался в таблетках и в сладостных
сетях Санни Сна.
Пробуждение меня ожидало странное. Я решил поначалу, что Закария Зрение
морочит меня. "Ну вот, - мысленно
простонал я. - Сейчас начнется зуд в руках, потом сдавит горло, а там и
здоровенный сердечный секач сокрушит меня раз и
навсегда".
Я беспомощно взирал на видение. То было дьявольское дитя, вернее, двое
дьявольских детей, ибо оно раздвоилось,
образовав двойное изображение вроде тех, что использовались в фиглярских
комедиях Тони Рандалла"Американский
актер-комик (р. 1920)." для передачи состояния опьянения. В соответствии с той
традицией вам полагается в этих случаях
либо хвататься за голову и стенать: "Ой-ой-ой, слишком много мартини", либо
булькать, икать и просить у бармена еще и
еще, и все потому, что Дорис Дей"Американская певица и киноактриса (р. 1924)."
ни в какую вас не понимает.
Я-то, однако, пьян не был и пребывал, опять-таки, в уверенности - как,
впрочем, и всегда, - что меня-то Дорис Дей
понимает более чем. Никаких симптомов коронарных неприятностей, просто-напросто
демоны-двойники.
Я покрепче зажмурился, потом снова открыл глаза. Все те же идентичные
детки, чтоб их. Тот, что слева, отверз
уста:
- Он проснулся.
Уподобище справа хихикнуло, и я понял, что Матушка повела себя как
истеричная старая дура. Все объяснялось
очень просто.
- Вы близнецы, - ухитрился прокаркать я.
- Это точно, - сказал левый.
- Кто из вас кто?
- Он Эдвард, а он Джеймс, - одновременно прочирикали оба, что,
естественно, ничего не объяснило.
- Может, вам стоит какие-нибудь бляхи носить, что ли, - с буквами,
которые позволят вас различать, - предложил я.
- Ха-ха! Мы любим, когда нас путают.
Я некоторое время приглядывался к ним.
- Ты Джеймс, - постановил я, указав пальцем на левого.
- Откуда вы знаете? - разочарованно спросили они.
- Ха-ха! Знаю, и все.
- Нет, правда, скажите.
- Ладно, - ответил я, - Ты дышишь не так театрально, как Эдвард, а между
тем мне известно, что у Эдварда астма.
Они обменялись полными упрека взглядами. Джеймс попытался подделаться под
отрывистое дыхание Эдварда. Но
я знаю, что смогу теперь отличить одного от другого, поскольку, приглядевшись
как следует, заметил, что грудь у Эдварда
пошире, чем у Джеймса, а плечи попрямее.
- Тебе ведь в прошлом году туго пришлось, а? - спросил я.
Эдвард с великой гордостью ответил:
- Саймон думал, что мне конец. Говорит, выглядел я совсем плохо. Синий
был, как новорожденный поросенок.
- Но все же как-то выкрутился? Эдвард и Джеймс переглянулись.
- Мама говорит, мы не должны об этом рассказывать.
- Ну и ладно, - сказал я. - Кстати, меня зовут Оливером.
- Это мы знаем. Здравствуйте.
- Здравствуйте, - столь же церемонно ответил я.
- Хотите услышать хорошую шутку? - спросил Джеймс.
- Всегда готов услышать хорошую шутку.
Он величаво откашлялся, словно собираясь прочесть наизусть "Балладу о
Востоке и Западе""Стихотворение
Редьярда Киплинга.".
- Дзынь-дзынь.
- Слушаю.
- Позовите к телефону вашего босса.
Я возносил безмолвные мольбы, чтобы это не оказалось одной из тех
утомительных не-шуток, с которыми дети,
сами их толком не понимая, лезут к взрослым.
- Босс ушел по цехам.
- Тьфу! - восторженно взвизгнули оба. - Сам ты поц и хам!
Как приятно встретить наконец в Суэффорде людей, стоящих на одном с тобой
уровне развития.
- Ну ладно, а теперь топайте, мне надо одеться. Который час, не знаете,
случаем?
- Двадцать пять десятого, - хором ответили они.
- Кто-нибудь еще завтракает?
- Все ушли на конюшню. А нас не взяли, у Эдварда от лошадей из носу
течет.
- На конюшню?
- Приходил мистер Табби, сказал, что Сирени намного лучше.
Оп-она! Я накинул одежды и поскакал к конюшням. Конни Коновал усаживался
в свою "вольво". На сей раз
вельветовые штаны его были тускло-зелеными, - по-моему, этот цвет ему не идет.
Саймон, Дэви, Майкл, Энн, Патриция,
Ребекка, Тед и Клиффорды - здесь были все.
- Если что-то изменится, дайте мне знать. По правде сказать, это самое...
- он тряхнул каштановыми локонами, -
выздоровления я видел и прежде, но такого быстрого - никогда.
Мы смотрели, как удаляется его машина. Наконец Майкл повернулся к конуре
- или как она называется - Сирени,
где стоял, поглаживая кобылу, Саймон. На мой невежественный взгляд, глаза у нее
были такие ясные, а шкура такая
лоснистая, что лучшего и желать не приходится. Дэвид скромно переминался на
заднем плане, чертил что-то в пыли носком
башмака. Клиффорды, Ребекка и Патриция не сводили с него глаз.
- Нуте-с, и что все мы тут делаем? - поинтересовался Майкл. Он хлопнул в
ладоши. - Это кобыла, а не Мона, черт ее
подери, Лиза. Пошли в дом. Может, продолжим, Тед, а?
Майкл с Тедом удалились. Саймон похлопал Сирень по спине и отправился
беседовать с конюхом Табби. Я,
собравшись с духом, перехватил Дэвида - к вящему гневу всех прочих.
- Ладно, - весело сказал я, - Бог милостив. Я не привез с собой ничего
черного. Если бы дело дошло до похорон, вид
у меня был бы до ужаса праздничный.
К нам подвалила Энни:
- Есть на сегодня какие-нибудь планы, Оливер?
- Ну-у... - протянул я.
- Хотите, еще раз покатаемся по озеру? - предложил, округлив прелестные
глазки, Дэви.
Энни его предложение не понравилось.
- Похоже, дождь собирается, - сказала она, озирая безоблачные небеса. -
Во всяком случае, так говорят. Сегоднязавтра.
Может, съездите в город? Кино посмотрите или еще что-нибудь?
Намек понял. Энни хотела, чтобы дитя ее находилось в безопасной городской
обстановке, а не торчало здесь на
лужайке, возлагая на гостей руки, точно Бернадетта"Святая Бернадетта (1844-1879)
- Мари Бернар из Лурда, которой в
возрасте 14 лет несколько раз являлась Божья Матерь, указавшая ей целительный
источник, ставший впоследствии
местом паломничества." на празднике.
- Недурственная мысль, - сказал я.
Так или иначе, я все равно собирался порасспросить Дэви о лошади. Что он
сделал - стиснул руками ее бока, сунул в
ухо хрустальный шар... что?
- Ну ладно. - Особого энтузиазма Дэви не проявил, но готовность выказал.
Выходит, теперь мой черед. С Ребеккой,
насколько я знаю, и так все в порядке, Патриция пребывает в раздерганном
состоянии потому, что ей изменил этот ее Рибак,
а Кларе просто-напросто нужно выправить косоглазие да зубы сдвинуть назад. С
такой-то ерундой я и сам бы управился.
Никаких сомнений ни у меня, ни, надеюсь, у Дэви не осталось: первым делом
Матушкина грудная жаба.
А, черт... вся водочка вышла. Придется прокрасться вниз за бутылкой...
...Так-то оно лучше. Гораздо лучше. Никто меня не увидел, полная фляжка
"Столичной" - вот она, теперь можно и
сосредоточиться. На чем я остановился? Матушка с Дэви получили увольнительную?
Есть о чем рассказать.
Мы завернули за угол, туда, где стоял мой "сааб".
- Что у них там идет?
- Идет?
- В кино, пустая твоя голова.
- А... - он пнул ногой камень, - какая разница? Вопросы я начал задавать,
как только машина съехала с подъездной
дорожки.
- Итак, Дэви. Дорогой ты мой. Я должен знать все. Он с улыбкой взглянул
на меня. Ошеломительное желание
обвести языком эти губы, раздвинуть их, проникнуть внутрь грозило лишить меня
всякого разумения. Ужасно. Просто
ужасно. Я в последние дни напоминаю сам себе Исава женского пола. Дай мне
человека косматого, а не гладкого""Иаков
сказал Ревекке, матери своей: Исав, брат мой, человек косматый, а я человек
гладкий" (Бытие, 27:11).", таков мой
восторженный вопль. Дэви несомненно владеет силой - а, трусишка ты этакий? - но
владеет там или не владеет, Матушка
понимает, что ей следует быть очень, очень осторожной.
- Послушай, - сказал я. - Настало время Присциллы Правды и возглавляющих
команду ее болельщиков,
неразлучных подружек Исидоры Искренности и Октавии Откровенности. Я знаю о
Джейн, и ты о ней знаешь. Я знаю об
Эдварде с его астмой, и ты тоже. Теперь же у нас имеется еще и Сирень с ее
магической печенью.
Дэви глубоко вздохнул и забарабанил пятками по полу.
- Мне необходимо понять, Дэви. Как ты знаешь, я и сам болен. Мне
необходимо понять, что происходит.
Наступило молчание - Дэви боролся со своей... не знаю, с совестью,
полагаю, или с гордостью.
- У меня очень горячие руки, - сказал он наконец. - Потрогайте.
И он протянул мне ладонь. День стоял теплый, я и не ожидал, что ладонь
Дэви окажется холодной, как рыба,
однако она... честное скаутское, Душечка... она обжигала. То был не влажный жар,
никакого пота, но, господи, куда горячее,
чем 36, 6 °С, поклясться готов.
- Черт знает что, дорогой! Это, это...
- Понимаете, у меня всегда были очень горячие руки. А увидев Эдварда, я
понял, что, если положить ладонь ему на
грудь, это поможет.
- И все? Больше тебе ничего делать не приходится? Дэви покачал головой:
- Да нет. Понимаете, я попробовал то же самое с Джейн, когда она была
здесь в прошлом месяце, и ничего не
произошло.
- Ничего?
- Совершенно. Понимаете, лейкемия сидела у нее в самых костях, ведь
кровяные тельца порождаются костным
мозгом. И я понял, что должен... должен проникнуть в нее.
Боже мой, подумала Матушка, он поимел ее кулаком. Этот милый малыш поимел
ее кулаком.
- Когда ты говоришь... "проникнуть в нее"?..
Дэви заколебался. Он никому об этом не рассказывал, понял я. И сейчас
стоит на грани того, чтобы открыть все.
Все тайны своего колдовства.
- Понимаете... существует... Он смолк.
Я своротил с шоссе и по узкой дороге заехал в лес. Ну его на хрен, это
кино. Выясним, какой фильм они там
показывают, и притворимся, будто посмотрели его.
Скрип тормозов вырвал Дэви из транса.
- Где мы? - прошептал он.
- Давай прогуляемся, и ты все мне расскажешь. На окружавшей лес изгороди
значилось: "Частная собственность",
но я надеялся, что мы никого не встретим. Дэвид перескочил через проволоку, как
антилопа, я неловко перешагнул через
нее, разодрав прекрасные брюки от Ральфа Лорена.
Лесок занимал не больше трех-четырех акров. Бук, осина, дуб и прочая
сволочь в том же роде. Очень тихо, все
звуки приглушены, как это обычно в лесу и бывает.
- Так ты говорил, Дэви, - сказал я, когда мы углубились в лесной сумрак,
- что одному только прикосновению
лейкемия Джейн не поддалась.
- Понимаете, я всегда знал... но вы клянетесь, что никому не расскажете?
- Клянусь, клянусь и еще два раза клянусь. Вот те крест, и чтоб я
оплешивел.
- Я всегда знал, - продолжал он, - что дар - я называю его даром, а не
моим даром, - всегда знал, что дар исходит
отсюда.
Он остановился, опустился на колени и приложил ладонь к земле.
Я кивнул. Дэвид, похоже, решил с земли не вставать, пришлось и мне
присесть рядом с ним.
- Это сила Всего Сущего. И она, как это называют, "канализируется". Сила
Всего Сущего канализируется через
меня. Но я должен быть сильным, понимаете. Я должен быть... чистым.
"Понимаете" обратилось у него в подобие фирменного знака. Он хочет, чтобы
я понял. Отчаянно хочет.
- Чистым, Дэви? Что значит "чистым"?
- Понимаете, я очень здоровый. Никогда не болею, прыщей у меня не бывает,
я даже не заражаюсь ничем. Это все
потому, что я употребляю только чистую пищу. Не ем ни мяса животных, ни
искусственно выращенных плодов. Когда я
был помоложе, в семье думали, будто это такая причуда. Почти все дети проходят
через фазу вегетарианства, но они не
держатся за эту идею так, как я. Теперь, по-моему, в семье все уже поняли. Хотя
никто об этом не говорит.
- То есть ты веришь, что подобная диета делает твое тело более чистым и
облегчает канализацию энергии?
- Это только часть процесса. Понимаете, существуют разные виды чистоты.
Мой дух должен быть чистым. Нельзя
допустить, чтобы нечто нечистое загрязнило его.
- А ты считаешь, что существуют духовные эквиваленты мяса и ненатуральных
овощей?
- Пожалуй, можно сказать и так.
Дэви лег на спину и уставился в листву над нами.
- Стало быть, чистый дух в чистом теле?
- Да. Но, понимаете, я же человек, правильно? Ну, то есть, человеческое
существо.
Хорошо, что он в этом уверен. Что бы я делал, объяви он себя ангелом?
- И как человеческое существо, - продолжал Дэви, - я ощущаю голод, холод
и боль, подобно всем остальным. Все
разновидности голода.
Ага. Что-то такое забрезжило у меня в голове. Придется ему подсобить,
почувствовал я. И Матушка с изысканной
легкостью пришла малышу на помощь.
- Ты хочешь сказать, что тебя донимают эти, другие, разновидности голода?
Плотские разновидности, можем мы
так их назвать?
- М-м, угу, - он кивнул. - Когда у меня в первый раз случилась
поллюция... всего год назад - поздно, ну да и что с
того?
Об этом смутительном факте он объявил не без вызова, - похоже, в школе
его дразнили за задержку в развитии.
- Действительно, ну и что? Я в этом смысле созрел только к шестнадцати, -
соврал я, чтобы помочь ему.
Впрочем, половое развитие Матушки не пробудило в Дэвиде никакого
интереса.
- В любом случае, я свое наверстал, - пробормотал он. Матушка в этом и не
сомневалась. У Матушки глаз
наметанный, ни одно вздутие на штанах от нее не ускользнет, очень на то надеюсь.
- Так или иначе, - продолжал Дэви, - мне
приснился сон. И когда я проснулся, то не знал, что делать. Я же понимал, что не
могу допускать такого ужасного
расточительства.
- Э-э...
- Понимаете, дело не только в руках. Я сознавал, что исцелять способна
любая часть моего тела. Кровь и мое...
мое... - Он примолк, затрудняясь подобрать слово.
- Семя? - предложил я.
- Угу. Семя. Поэтому мне нельзя тратить его на дешевые... ну, вы
понимаете.
Ну и ну!
- Итак, Дэви, похоже, мы с тобой говорим о том, - произнес я с
осторожностью Сократа, исследующего вместе с
Алкивиадом некую посылку, - что упомянутое тобой ранее "проникновение" может,
фактически, осуществляться с
помощью семени?
- Конечно, - сказал Дэвид. - Но только до тех пор, пока сам я чист и
исцеляю посредством содержащейся в нем
благодати. Мне ни в коем случае нельзя пользоваться им, чтобы доставлять
удовольствие себе самому.
- То есть... - здесь снова требовалась предельная деликатность, - то есть
в случае с Джейн единственный способ
помочь ей состоял в том...
Дэвид сел и взглянул мне прямо в глаза. Гипнотический маленький
прохиндей.
- Мы с ней все обсудили, очень подробно, - сказал он. - Джейн поняла, что
я ей предлагаю. Она даже решила, что
если мой дар не сработает, то это будет, по крайней мере...
- По крайней мере, это будет опытом, полным доброты и сочувствия для тебя
- и утешения и удовольствия для нее?
- Точно! - Дэви улыбнулся. - Я оказался не очень... ну да дело не в этом,
главное было исцелить Джейн, а не
"заниматься любовью" в обычном смысле.
- И таким образом твое семя проникло в ее тело.
- Это произошло в мою последнюю ночь здесь, наутро я уезжал в школу. Мы
договорились, что я загляну к ней в
спальню попозже.
Я до того увлекся, Душечка, воображая кузена с кузиной, воровато
предающихся этому занятию в тихие ночные
часы, что другая, очевидная мысль не сразу пришла мне в голову.
Сирень...
Вот где следовало быть осторожным до крайности.
- Всем нам известно, - сказал я, - какое чудо совершило это особое... ээ,
лечение... в случае Джейн. А потому, когда
возникла необходимость помочь Сирени, ты, несомненно?..
- То же самое, конечно.
Все запреты пали. Сказано это было так просто, что дальше уж и некуда. В
ответ на услышанное я немедля отказал
Изольде Изумлению и Орвилу Отвращению в каком бы то ни было доступе к моей
физиономии. Реагировать следовало так,
точно Дэви рассказал мне всего-навсего об увлекательной поездке к морю.
- Так вот что произошло этой ночью, - сказал я.
- Да. Этой ночью.
Теперь на лице Дэви появилась задумчивая улыбка - воспоминание об
истинной любви.
- Я понимаю, некоторые могут счесть это отвратительным, - продолжал Дэви.
- Я хочу сказать - человек и лошадь.
Но они не видят связи между жизнью, природой и благодатью. В сущности, то была
самая естественная вещь в мире.
Я поспешил согласиться с ним, и Дэви снова откинулся на спину, довольный
тем, что нашел с кем поделиться
своей тайной.
Как все это подействовало на Матушку, гадаешь ты, моя Душечка? Что ж,
Матушка распалилась что твой горшок с
молоком, поставленный в печь для обжига. Если сей пятнадцатилетний фавн с
изогнутыми ресницами и губами, словно
говорящими "возьми меня сейчас", есть будущее британской медицины и если хотя бы
слово об этом выйдет наружу - куча
народу выстроится к нему в очередь на исцеление.
- А Майкл с Энн. Твои родители. Они не знают об этой... - я поискал
выражение понейтральнее, - об этой стороне
твоего целительства?
Дэви покачал головой:
- Это их встревожило бы. Папа, мне кажется, просто гордится мной. Он
ценит мой дар. А мама напугана, я вижу.
Знай она правду, подумал я, так напугалась бы куда сильнее.
Вот он лежит, и вот сижу я. Вся эта сила, переливающаяся через край его
ворсистой мошонки, - и все отложения
жира, подстилающие мою аорту и ждущие, когда их вычистят.
Дорогая Душечка, я всегда старался быть с тобой честным. Я рассказал тебе
о том эпизоде в ночном клубе
Финсбери-парк, когда у меня с зада слизывали сперму. Я мужественно и прямо
поведал о педерасте, связавшем меня по
рукам и ногам в своей квартире на Гайд-парк-Гейт"Улица на юго-западе Лондона,
здесь расположены многие посольства."
и норовившем пооткусывать мне соски. Я откровенно признался, что позволил
горилле-полицейскому из Нью-Йорка
хлестать меня по ногам полотенцем, называя своей свиньей и рабыней. Буду честным
и ныне - сознаюсь, что даже если бы
врачи не диагностировали у меня самую настоящую грудную жабу, я все равно без
малейших колебаний притворился бы,
что болен ею.
Бог, приходится согласиться, способен проявлять удивительную доброту.
Когда я был священником, - а я готов
первым признать, что к церкви меня влекли лишь колокола и запахи, потиры, кадила
и пение антифонов, - то считал Бога
капризным резонером. Вот он я, ревностный и жаждущий служения, и вот эта
противная, противная Библия - книга,
которую я никогда высоко не ставил, твердящая о том, насколько я проклят и
пакостен. Так что я был рад-радешенек подать
в отставку и рвануть прочь от алтаря, чтобы никогда к нему не возвращаться.
Но - и тебе, Душечка, заглядывавшей в самые потаенные уголки моей души,
это известно лучше, чем кому бы то ни
было, - в жизни Матушки существовало и то, что мы можем назвать лишь Пустотой. Я
выбивался из сил, я сражался моими
кулачонками за униженных и оскорбленных нашего мира, я поставил мой талант на
службу вещам безмерно важным, я
прилагал - в отличие от Уоллиса - усилия к тому, чтобы вести достойную жизнь.
Знаю, найдется множество
недоброжелателей, считающих, что если тебя поливают мочой в Нью-Йорке или
вылизывают твой анус в кустах ХемпстедХит"Лесопарк
на севере Лондона.", так это отнюдь не свидетельствует о том, что
ты ведешь достойную жизнь, но мы-то с
тобой, Душечка, знаем, в чем состоит достоинство человека.
И вот теперь Гленда Господь дает мне шанс на физическое выздоровление, в
точности отвечающий той самой
страсти, о нечистоте которой вечно твердила мне Большая Бренда Библия. Бог,
отдадим Ему должное, способен соделать
подобающим все.
Я сказал Дэвиду:
- Я нездоров. Как ты думаешь... как ты думаешь, мог бы ты помочь мне?
И я произнес про себя кратенькую молитву, чтобы грудная жаба не оказалась
недугом, который излечивается
простым наложением рук.
Дэви улыбнулся:
- Конечно, мог бы, Оливер. Затем я и здесь. Огромная, жгучая волна крови
всплеснулась во мне, поднявшись до
самого затылка. Когда я заговорил, голос мой был хрипл:
- Здесь? Сейчас? Дэвид покачал головой:
- Нет, не думаю. Я приду к вам ночью. Так будет лучше.
- Я в комнате Фюзели"Генри Фюзели (1741-1825) - английский живописец
швейцарского происхождения, создатель
фантастических, мрачных полотен, повлиявших на сюрреалистов 1920-1930-х годов.",
там рукой подать до Теда Уоллиса. Я
слышу его храп настолько ясно, что...
- Ладно, тогда вы приходите ко мне. Знаете, где это?
Я кивнул, мне было неприятно, что все эти практические материи сообщают
нашему свиданию обличье отчасти
убогое.
Мы вернулись в машину, выпили чаю в "Скоул-Инн" и возвратились в
Суэффорд, где на все лады расхвалили
"Непрощенного", - я этот фильм уже видел, и мне не составило труда быстренько
посвятить Дэвида во все его подробности.
Ну вот, Душечка. Такие дела. Слава богу, я никогда не трогаюсь в путь без
баллончика отдушки для дыхания и
тюбика "Мужской смазки". Отправляюсь в Дом Дэви. Пожелай мне удачи, дорогая.
III
Удивительное дело, но Матушка Миллс спустился в четверг утром к завтраку
позже меня. Мне, человеку,
гордящемуся тем, что я всегда и всюду оказываюсь последним, такого рода
поражения никакого удовольствия не
доставляют.
- С добрым утром, Тед, - пропел, входя в столовую, Оливер.
- Ты отталкивающе весел, - сообщил я, прислоняя "Телеграф" к чаше с
джемом.
- Я-то? Я? Да, пожалуй, - ответил он и, захихикав, чуть ли не прыжками
подлетел к буфету. - Лошадь готов съесть.
Что всем нам, если взглянуть правде в лицо, возможно, и пришлось бы проделать,
когда бы малютка Сирень не
выздоровела вчера столь изуми-ительным образом.
Ад и все его экскременты, подумал я. Вот, значит, как.
- При всем моем к тебе уважении, Оливер, - скрипучим голосом произнес я,
- не могли бы мы, пожалуйста,
отыскать нынче утром тему разговора, не связанную с чудесами, черт бы их все
побрал?
- Никак не можешь смириться с этим, верно, малыш? С доказательством того,
что и в небе и в земле сокрыто
больше, чем снится вашей хилой, затхлой, узколобой мудрости.
- Не уверен, что в твоем состоянии стоит набивать себе пузо таким
количеством жареного, - сказал я, с
отвращением оглядывая гору сосисок и почек на тарелке, которую он плюхнул на
стол рядом со мной.
- Хо-хо! - воскликнул, возвращаясь к буфету, Оливер. - В моем состоянии?
И он принялся, размахивая ложкой, словно какой-нибудь составитель
коктейлей, наполнять вторую тарелку.
- Совершенно не понимаю, что ты подразумеваешь под "моим состоянием".
Какое такое состояние?
Я уставился на него, даже не пытаясь скрыть испуг.
- О нет...
Оливер озарился тем, что он, несомненно, считал внутренним светом, а я -
гнусной ухмылкой.
- О да. О да-ди-да-ди-да!
- Уж не хочешь ли ты сказать, что и тебя тоже излечили дурацким
наложением рук?
- Я здоров, Тед. Здоров, как вот этот бекон, только вдвое против него
свежее и горячее.
- Ну да, - я кисло наблюдал, как Оливер, морщась, усаживается, - впрочем,
маленький Чудотворец, похоже, не был
так добр, чтобы избавить тебя от всех твоих немочей, верно?
- То есть?
- Я замечаю, что геморрой, который нас всех донимает, ты сохранил.
- А, это, - улыбнувшись, ответил он. - Со временем пройдет и геморрой,
нисколько не сомневаюсь.
- Хм. Лично я предпочитаю полагаться на добрую старую гепариновую мазь.
Оливер накинулся на свой гаргантюанский завтрак. При всем моем
раздражении, уверенность, с которой он себя
вел, и несомненно подлинный блеск его глаз произвели на меня сильное
впечатление.
- Давай серьезно, Оливер, - сказал я. - Ты действительно веришь, что
вылечился? Полностью вылечился?
- Я выбросил все таблетки, Тед. Я чувствую... нет, словами то, как я себя
чувствую, передать невозможно. У Дэви
дар от Господа. Дар от самой Гленды.
- А его прикосновения... ты ощутил тепло, о котором все только и твердят?
- Дорогуша, - сказал Оливер, задержав вилку с почкой у рта, - ничего
горячее я в жизни моей не ощущал. Он горяч,
как раскаленный металл. Честное слово. Прожигает прямо до самых наиглубочайших
глубин.
И мне стало ясно: придется заняться тем, что я ненавижу пуще всего на
свете. Придется думать. Сесть, закрыть
глаза, зажать ладонями уши и проанализировать все, что мне известно, - подобно
шахматисту или дешифровальщику.
Самое кошмарное занятие, какое только может подыскать для себя человек. Я не
предавался ему с тех пор, как в последний
раз написал порядочное стихотворение.
Я решил, что идеальным местом для размышлений может оказаться вилла
"Ротонда"; было бы, однако, безумием
тащиться в нее, не подкрепившись. И, оставив Оливера купаться в распутной
сальности его завтрака и самодовольстве, я
направился к библиотеке.
Утреннее винопийство порождает немало споров. По мере того как выпивка
входит у человека в привычку,
критический порог его неотвратимо сдвигается. Помню времена, когда возможность
глотнуть еще до двенадцати дня чтонибудь
покрепче томатного сока представлялась мне попросту немыслимой.
Двенадцать обратились в половину
двенадцатого, потом в одиннадцать, потом в половину одиннадцатого, потом в
десять и так далее. Все это было, конечно,
еще до того, как на нас обрушился здоровенный бумеранг пуританства, обративший
пристрастие к выпивке в тайный
грешок, каковой надлежит утаивать до второго завтрака. Спиртное есть великая
тайна нашего времени. Если бы люди
знали, если бы они имели хотя бы отдаленное представление о том, сколько всего
выдувают наши политики и лидеры, они
бы повыскакивали от ужаса из трусов. К счастью, журналисты, точно такие же, но
более в этом смысле известные пьянчуги,
стараются - блюдя собственные интересы - держать все в тайне. Число членов
парламента, не принадлежащих к когорте тех,
кого врачи называют функциональными алкоголиками, на изумление мало. Алан
Бейт"Член парламента от Либеральной
партии." вроде бы не пьет ни капли, да еще Тони Бенн"Член парламента от партии
лейбористов."
держится на одном только чае и трубочном табаке - вот и все трезвенникипарламентарии,
каких я в состоянии
припомнить. Если и существуют другие, так это, вне всяких сомнений, те, кого
врачи уверили, что стоит им еще раз
нюхнуть бренди, и они сыграют в ящик. Мне приходилось видеть упившихся в соплю
канцлеров и премьер-министров,
судей, телевизионных дикторов и председателей правлений транснациональных
гигантов. Широко известный политический
телекомментатор рассказывал мне в "Каркуне", что война в Бо
...Закладка в соц.сетях
