Жанр: Драма
Свет в августе
...януло дверью,
когда из-за нее возник Макс и преградил дорогу. Он был полностью одет,
даже в шляпе. "Кого я вижу", - сказал он. Голос его был негромок, и все
получилось так, будто он втащил Джо в прихожую, захлопнул дверь и запер
ее раньше, чем Джо успел осознать, что он в доме. Однако его голос опять
звучал как-то двусмысленно - сердечно будто бы и совершенно пусто, без
тени удовольствия или веселья - как нечто исключительно внешнее, вроде
личины, из-за которой он наблюдал за Джо, отчего и раньше Джо смотрел на
Макса со смешанным чувством недоумения и гнева. "А вот наконец и наш Ромео,
- сказал он. - Король Бил-стрит". Потом он заговорил чуть громче, а
"Ромео" произнес совсем громко. "Заходи, гостем будешь".
Джо уже шел к знакомой двери, опять почти бежал - если этот бег вообще
прерывался. Он не слушал Макса. Он никогда не слышал о Бил-стрит -
этих трех-четырех кварталах Мемфиса, по сравнению с которыми Гарлем -
кинодекорация. Он ничего не замечал. И вдруг увидел в глубине передней
блондинку. Он не понял, как она появилась в передней, - когда он входил,
ее не было. И вдруг оказалось, что она тут. Она была одета: в темной юбке,
а в руке держала шляпу. А рядом с ним, за открытой дверью, в темной
комнате, был сложен багаж - несколько чемоданов. Может быть, он их не
видел. А может, взглянув, увидел на миг, и мелькнуло быстрее мысли Я не
думал, что у нее так много И, может быть, тогда он впервые подумал, что
ехать-то им не на чем, подумал Как же я все это унесу Но не остановился,
уже поворачивал к знакомой двери. И только прикоснувшись к ней, почувствовал,
что за нею мертвая тишина, тишина, создать которую - он уже
знал это в свои восемнадцать лет - один человек не может. Но не остановился
и, наверно, не почувствовал даже, что передняя снова опустела, что
блондинка снова исчезла, неслышно, незаметно для него.
Он открыл дверь. Теперь он бежал - то есть так, как забегает человек
далеко вперед себя и своего знания в тот миг, когда он остановится точно
вкопанный. Официантка сидела на кровати, - он не раз видел ее в этой позе.
Как он и ожидал, она была в темном платье и в шляпе. Она сидела, потупясь,
и даже не взглянула на открытую дверь, и в неподвижной руке ее,
противоестественно огромной на темном платье, дымилась сигарета. В тот
же миг он увидел второго мужчину. Раньше он с ним не встречался. Но сейчас
он этого не сознавал. Это он вспомнил позднее - так же, как сваленный
в темной комнате багаж, на который он взглянул мельком, не поспевая
зрением за мыслью.
Незнакомец тоже сидел на кровати и курил. Шляпа у него была нахлобучена
на лоб, так что даже рот находился в тени. Он был не старый, но и
не молодой. Они с Максом были точно братья - в том смысле, в каком любые
двое белых, забредших в африканскую деревню, могут показаться туземцам
братьями. Его лицо, - вернее, подбородок, на который падал свет, - было
неподвижно. Смотрит на него незнакомец или нет, Джо не знал. И что Макс
стоит у него прямо за спиной - тоже не знал. И слышал их голоса, не понимая,
о чем они говорят, даже не прислушиваясь Спроси его.
Почем он знает Возможно, он слышал эти слова. Но скорее - нет. Скорее
всего они пока что значили для него не больше, чем шорох насекомых за
плотно завешенным окном или сложенные чемоданы - он посмотрел на них, но
пока еще их не видел. Бобби говорит, он сразу смылся.
А может, он знает. Попробуем выяснить хотя бы, от чего мы бежим.
Хотя Джо не пошевелился с тех пор, как вошел, он все еще бежал. Когда
Макс тронул его за плечо, он обернулся так, как будто его остановили на
полном ходу. Он и не подозревал, что Макс в комнате. Он посмотрел на
Макса через плечо с досадой, чуть ли не с бешенством. "Давай потолкуем,
паренек, - сказал Макс. - Ну, что там?"
- Где - там? - сказал Джо.
- Со стариканом. Как думаешь, - укокал его? Только начистоту. Ты же
не хочешь, чтоб Бобби влипла в историю?
- Бобби, - сказал Джо, думая Бобби. Бобби. Он повернулся, снова побежал;
на этот раз Макс схватил его за плечо, хотя не грубо.
- Ну так? - сказал Макс. - Ну, мы же тут все свои. Укокал его?
- Укокал? - сказал Джо раздраженно, сдерживая нетерпение, как человек,
которого донимает расспросами ребенок.
Заговорил незнакомец.
- Ну, которого ты стулом огрел. Умер он?
- Умер? - сказал Джо. Он перевел взгляд на незнакомца. При этом он
опять увидел официантку и опять побежал. Но на этот раз он действительно
двигался. Он совершенно забыл об обоих мужчинах. Он подошел к кровати,
выдергивая что-то из кармана с восторженным и победоносным выражением
лица. Официантка на него не смотрела. Она не посмотрела на него ни разу
за все время, но он скорее всего упустил это из виду. Она так и не пошевелилась,
сигарета еще дымилась у нее в руке. Неподвижная рука была безжизненной,
большой и бледной, как вареное мясо. Опять кто-то схватил его
за плечи. На этот раз оказалось - незнакомец. Незнакомец и Макс стояли
плечом к плечу и смотрели на Джо.
- Не тяни волынку. Если смарал старика, так и скажи. Это, знаешь, не
долго будет секретом. Глядишь, всплывет через какой-нибудь месячишко.
- Сказано вам, не знаю! - ответил Джо. Он глядел то на одного, то на
другого с раздражением, но пока без злобы. - Я его ударил. Он упал. Я
ему говорил, что он у меня дождется. - Он глядел то на одно, то на другое
лицо - бесстрастные, почти неразличимые. Он начал дергать плечом, за
которое его ухватил незнакомец.
Заговорил Макс.
- Так чего ты сюда пришел?
- Чего я... - сказал Джо. - Чего я сюда... - повторил он упавшим голосом,
возмущенно переводя взгляд с одного лица на другое, но еще смиряя
злобу. - Чего я пришел? Я пришел за Бобби. Вы что... ведь я домой ездил,
взять денег на женитьбу... а вы еще... - И снова он начисто забыл о них,
выкинул их из головы. Он вырвался и повернулся к женщине - опять не помня
ничего, гордясь и торжествуя. Вероятно, в этот миг обоих мужчин выдуло
из его жизни, как два клочка бумаги. Вероятно, он даже не заметил,
как Макс отошел к двери и крикнул, и через секунду появилась блондинка.
Он нагнулся над кроватью, где неподвижно и понуро сидела официантка,
склонился над ней, выгребая из кармана ей на колени и на кровать свалявшуюся
массу бумажек и монет. - Вот! Смотри что. Смотри. Достал. Видишь?
А потом ветер снова налетел на него, как три часа назад в школе, среди
остолбенелых людей, которых он не замечал. Официантка вскочила, толкнув
его снизу, он выпрямился от удара и стоял спокойно в каком-то полусне,
спокойно глядя, как она собирает скомканные и рассыпанные деньги и
швыряет их, спокойно глядя на ее искаженное лицо, на кричащий рот, на
глаза, которые тоже кричали. Он один из всех казался себе спокойным, невозмутимым,
один лишь его голос был спокоен настолько, что проникал в
сознание: "Значит, ты не хочешь? - повторил он. - Значит, ты не хочешь?"
И повторилось то же, что в школе: ее держали, она вырывалась и визжала,
всклокоченная голова тряслась и дергалась, а лицо и даже рот, напротив,
были неподвижны, как у покойника.
- Сволочь! Паразит! Впутал меня в такую историю - а я с тобой, как с
белым человеком! Как с белым!
Но для него, наверное, это было все еще просто шумом, никак не проникавшим
в сознание, - просто долгим порывом ветра. Он просто смотрел на
нее, на лицо, которого никогда прежде не видел, и говорил спокойно
(вслух или нет - он сам не знал), с тягостным недоумением Я же ради нее
убил. Я даже украл ради нее - словно только что услышал, узнал об этом,
словно ему только сейчас сказали, что он это сделал.
Затем и ее будто выдуло из его жизни долгим порывом ветра - как третий
клочок бумаги. Он начал помахивать рукой, словно все еще держал разбитый
стул. Блондинка уже довольно давно находилась в комнате. Он заметил
ее впервые, без удивления - выросшую как из-под земли, неподвижную,
в диамантовой своей невозмутимости вызывающую такое же почтение, как
непререкаемо поднятая белая перчатка полисмена, - и хоть бы волосок выбился.
Теперь голубое кимоно было надето поверх темного дорожного
платья. Она тихо сказала:
"Займитесь им. И давайте уходить. Тут скоро будет полиция. Они узнают,
где его искать".
Возможно, Джо совсем не слышал ее, так же, как визг официантки: "Он
мне сам сказал, что он нигер! Паразит! Пускать задаром эту негритянскую
морду, чтобы из-за него же на деревенскую полицию налететь. На танцульке
деревенской". Возможно, он не слышал ничего, кроме долгого ветра, когда,
размахивая рукой так, словно она еще сжимала стул, бросился на двоих
мужчин. Должно быть, он даже не знал, что они сами двинулись на него.
Потому что в каком-то исступленном восторге, подобно приемному отцу, он
бросился прямо на кулак незнакомца. Возможно, он не ощутил ни первого,
ни второго удара, но незнакомец дважды попал ему в лицо, прежде чем он
рухнул навзничь и застыл, как тот, кого он сам поверг недавно. Он не потерял
сознание - потому что глаза его были открыты и тихо смотрели на
них. В глазах не было ни боли, ни удивления, ничего. Но, видимо, он не
мог пошевелиться; он просто лежал с выражением глубокой задумчивости и
тихо смотрел вверх на двоих мужчин и блондинку, все еще неподвижную,
гладкую, лощеную, как литая статуя. Возможно, и голосов не слышал, а если
слышал - они и сейчас значили для него не больше, чем ровное сухое
гудение насекомых за окном:
Надо же - запаскудить местечко, о каком я мечтал всю жизнь.
Нельзя ему с ними, паскудами, связываться
Да как ему удержаться? Если от первой-то ножницами отрезали
А он правда нигер? Что-то не похож
Он сам сказал Бобби ночью. Только думаю, она и сейчас знает про это
не больше него. Эти деревенские выблядки кем хочешь могут оказаться
А мы узнаем. Сейчас поглядим, черная у него юшка или нет Лежа тихо и
покойно, Джо смотрел, как наклоняется незнакомец, приподнимает ему голову
и снова бьет в лицо - на этот раз коротким резким ударом. Чуть погодя
он лизнул губу, как ребенок - ложку на кухне. Он смотрел, как незнакомец
отводит руку. Но она не ударила.
Хватит. Надо в Мемфис ехать
Еще разок Джо лежал тихо и смотрел на руку. Тут рядом с незнакомцем
оказался Макс - тоже нагнувшись Надо еще чуть-чуть пустить, чтобы знать
наверняка
Точно. И пускай не волнуется. Это ему тоже бесплатно
Рука не ударила. Возле них оказалась блондинка. Она держала руку незнакомца
за запястье Хватит я сказала
Знание помнит, не сокрушаясь, тысячу диких безлюдных улиц. Они протянулись
от той ночи, когда он лежал и слышал, как замер последний шаг,
хлопнула последняя дверь (они даже свет не выключили), а он все лежал,
тихо, навзничь, с открытыми глазами, и колба, висевшая над ним, сверкала
больно и ровно, словно все в доме умерли. Он не знал, долго ли он лежал
так. Он совсем не думал, не страдал. Возможно, он ощущал где-то внутри
себя разорванный провод между волей и чувствительностью - два оголенных
конца, лежащих порознь, разомкнутых, ждущих соединения, замыкания, чтобы
он снова мог двигаться. Заканчивая приготовление к отъезду, они то и дело
переступали через него, как люди, покидающие дом навсегда, переступают
через вещь, которую решили бросить Эй бобби эй детка вот твоя гребенка
ты ее забыла а вот деньжата нашего Ромео черт небось обчистил кассу
воскресной школы по дороге теперь они бобины ты что не видала он сам ей
отдал что значит широкая натура точно собери их детка считай в погашение
кредита или подарок на память она что не хочет скажи пожалуйста вот беда
вот незадача но не валяться же им тут пол сгноят дырку сделают они уже
сделали одну дырку только велика не по деньгам да на такую никаких денег
не хватит эй бобби эй детка правильно я заберу их для бобби ни черта ты
не заберешь то есть я хотел сказать заберу для бобби половину не трожьте
их паршивцы на что они вам это его деньги мать моя ему-то они на что он
деньгами не пользуется они ему не нужны спроси у бобби нужны ли ему
деньги за что мы платим ему дают задаром оставь их я сказала черта лысого
они не мои чтоб я их оставлял они боббины и не твои кстати или ты тоже
черт подери скажешь что он тебе задолжал что он и тебя имел в кредит
за моей спиной оставь их я сказала да иди ты в самом деле тут всего-то
по пятку зеленых на нос Затем над ним нагнулась блондинка - он тихо на
нее смотрел - задрала юбку, вытащила из чулка пачку денег, отделила одну
бумажку, постояла, сунула ему в часовой кармашек брюк. Затем ее не стало
давайте давайте отсюда ты сама еще не готова тебе еще надо это кимоно
спрятать чемодан застегнуть да попудриться напоследок неси сюда мой чемодан
и шляпу теперь иди нет ты бери бобби и остальные чемоданы, идите в
машину и ждите нас с максом думаете я вас тут оставлю одних чтобы вы и
эту последнюю у него стянули а ну давайте марш отсюда
Затем они ушли, последний шаг, последняя дверь. Затем он услышал урчание
машины, заглушившее насекомых; она гудела громче них, потом вровень,
потом тише, пока не остались только насекомые. Он лежал под лампочкой.
Он еще не мог двинуться - так же, как глядел, ничего не видя,
слушал, не понимая; концы провода еще не соединились, и он лежал покойно,
время от времени По-детски облизывая губы.
Затем концы провода пришли в соприкосновение, эамкнулись. Он не знал
точно, в какую секунду это произошло, только вдруг почувствовал, что голова
раскалывается, и медленно сел, и, постепенно обретая себя, поднялся
на ноги. Голова была дурная, комната шла кругом медленно и плавно, как
мысли, и поэтому в мыслях возникло Еще нет Но боли он по-прежнему не
ощущал - даже тогда, когда привалился к комоду и стал разглядывать в
зеркале свое вспухшее, окровавленное лицо, трогать его. "Мать моя, -
сказал он. - Ничего себе отделали". Он еще не думал, до сознания еще не
поднялось Вроде надо уходить отсюда Вроде надо уходить отсюда Он пошел к
двери, вытянув руки перед собой, точно слепец или лунатик. Он попал в
переднюю, не заметив, как прошел через дверь, и очутился в другой
спальне, надеясь, - наверно, еще не думая, - что движется к выходу.
Спальня тоже была тесная. Но, казалось, она еще полна блондинкой и шершавые
тесные стены пучатся от ее воинственной диамантово-невозмутимой
почтенности. На голом комоде стояла пол-литровая бутылка виски, почти
полная. Он выпил ее, медленно, совсем не ощущая жжения, держась за комод,
чтобы держаться на ногах. Виски потекло в глотку, холодное, безвкусное,
как кормовая патока. Он поставил бутылку, прислонился к комоду,
опустив голову, ни о чем не думая, и ждал, - может быть, безотчетно, а
может, и вообще не ждал. Затем виски начало разгораться в нем, и он начал
медленно покачивать головой, а мысли зашевелились заодно с медленным
сворачиванием и выворачиванием внутренностей: "Надо уходить отсюда". Он
вернулся в переднюю. Теперь голова прояснилась, не слушалось тело. Он
вынужден был тащить его через всю переднюю к выходу, скользя по стене, и
думал: "Ну, давай же, возьми себя в руки. Надо выйти". Думая Мне бы
только выбраться на воздух, на холод, в прохладную темноту Он наблюдал
за тем, как шарят по двери его руки, и старался помочь им, сдержать и
направить их. "Хоть двери не заперли, - подумал он. - Мать моя, я бы
тогда до утра не выбрался. Ни за что бы окно не открыть - не вылезти".
Наконец он отворил дверь, вышел и затворил дверь за собой - опять после
препирательств с собственным телом, которое не желало утруждать себя
этим и лишь по принуждению затворило дверь покинутого дома, где горели
мертвым ровным огнем две лампочки, не ведающие, что дом покинут, и безразличные
к этому, столь же безразличные к тишине и запустению, сколь
безразличны они были к дешевым скотским ночам, к грязным, захватанным
стаканам и грязным, заезженным постелям. Его тело стало покладистей,
слушалось лучше. Он шагнул с темного крыльца в лунный свет и с окровавленной
головой и пустым желудком, в которых горел и буянил хмель, вступил
на улицу, протянувшуюся отсюда на пятнадцать лет.
Хмель со временем выветрился, сменился новым и снова выветрился, но
улице не было конца. С той ночи сотни улиц вытянулись в одну - с незаметными
поворотами и сменами ландшафта, с промежутками езды-то попутчиком,
то зайцем, на поездах, на грузовиках, на телегах, где в двадцать, в
двадцать пять, в тридцать лет он сидит с неподвижным, жестким лицом, в
костюме (пусть грязном и порванном) горожанина, а возница не знает, кто
он и откуда, и не смеет спросить. Улица вела в Оклахому Я Миссури и
дальше на юг, в Мексику, а оттуда обратно на север, в Чикаго и Детройт,
потом опять на юг и, наконец, - в Миссисипи. Она растянулась на пятнадцать
лет: она пролегла между ублюдочными варварскими фасадами нефтяных
городишек, где он, в своей неизменной диагонали и легких туфлях, черных
от бездонной грязи, ел с жестяных мисок грубую пищу, по десять - пятнадцать
долларов порция, и платил из пачки банкнот толщиной с большую жабу,
тоже перепачканной грязью, жирной и, казалось, неисчерпаемой, как золото,
выделявшееся из нее. Улица пролегла среди желтых полей пшеницы, где
желтые каленые дни труда сменялись тяжким сном в скирдах под холодной
безумной луной и колкими сентябрьскими звездами: он был разнорабочим,
шахтером, старателем, зазывалой игорного притона; он завербовался в армию,
прослужил четыре месяца, дезертировал и не был пойман. И непременно,
раньше или позже, улица пролегала через города, чьи названия не держались
в памяти, через один и тот же, во всех городах одинаковый, квартал,
где под темными, подозрительными сводами полуночи он спал с женщинами,
платил им, если были деньги, а если не было, все равно спал, а потом
говорил им, что он негр. Первое время, когда он был еще на Юге, это
действовало. Получалось очень легко, очень просто. Рисковал он только
тем, что его обругает женщина или бандерша, хотя, случалось, его избивали
до потери сознания другие клиенты, и он приходил в себя где-нибудь на
улице или в тюрьме.
Получалось это, пока он был на Юге или близко к
Югу. Потому что однажды не получилось. Он поднялся с постели и сказал
женщине, что он негр. "Ну? - удивилась она. - А я думала, опять какой-нибудь
итальяшка". Она смотрела на него без особого интереса; потом,
наверное, что-то увидела в его лице; сказала: "Ну и что?
Выглядишь нормально. Видал бы ты, какого черного я перед тобой отпустила".
Она смотрела на него. Теперь совсем застыв. "Слушай, ты где,
по-твоему, находишься? Это, что тебе - отель Ритц?" Тут она замолчала.
Она смотрела на его лицо, потом стала медленно пятиться, уставясь на него,
бледнея, разинув рот, чтобы закричать. Потом она закричала. Чтобы
скрутить его, понадобились двое полицейских. Сначала они подумали, что
женщина убита.
После этого ему стало тошно. Раньше он не знал, что есть такие белые
женщины, которые готовы принять мужчину с черной кожей. Ему было тошно
два года. Иногда он вспоминал, как хитростью или насмешкой заставлял белых
назвать себя негром, чтобы подраться с ними, избить их или быть избитым:
теперь он подрался с негром, который назвал его белым. Он жил уже
на Севере - в Чикаго, потом в Детройте. Он жил с неграми, сторонясь белых.
Ел с ними, спал с ними - воинственный, замкнутый, способный выкинуть
что угодно. Теперь он жил с женщиной, словно вырезанной из черного
дерева. Ночами лежал рядом с ней без сна и вдруг начинал глубоко, тяжело
дышать. Он делал это нарочно, чувствуя и даже наблюдая, как его белая
грудь вздымается все круче и круче, пытаясь вобрать в себя темный запах,
темное и непостижимое мышление и бытие негров, с каждым выдохом стараясь
изгнать из себя кровь белого, мышление и бытие белого. А между тем от
запаха, который он пытался сделать родным, ноздри его раздувались и белели,
и все существо сводила судорога физического отвращения и духовного
неприятия.
Он думал, что не от себя старается уйти, но от одиночества. А улица
все тянулась: как для кошки, все места были одинаковы для него. И ни в
одном он не находил покоя. Улица все тянулась в смене фаз и настроений,
всегда безлюдная: видел ли он себя как бы в бесконечной последовательности
аватар, среди безмолвия, обреченным движению, гонимым храбростью
то подавляемого, то вновь разжигаемого отчаяния; отчаянием храбрости,
которую надо то подавлять, то разжигать? Ему исполнилось тридцать
три года.
Однажды улица приняла вид миссисипского поселка.
Возле маленького города его ссадили с товарного поезда, шедшего на
Юг. Он не знал, что это за городок; ему было все равно, как он называется.
К тому же он и не видел его. Он обогнул его лесом, вышел на проселок,
поглядел в одну сторону и в другую. Дорога была простая, грунтовая,
но, как видно, наезженная. Он увидел несколько негритянских домишек,
разбросанных вдоль нее, потом увидел, примерно в полумиле, дом побольше.
Большой дом посреди рощицы - в прошлом, видимо, не без претензий на роскошь.
Но теперь деревья нуждались в стрижке, а дом не красили много лет.
Однако ясно было, что в доме живут, а он не ел уже сутки. "Этот, пожалуй,
сойдет", - подумал он.
Но он пошел туда не сразу, хотя день клонился к вечеру. Он повернулся
к дому спиной и пошел в обратную сторону - в грязной белой рубашке, в
вытертых диагоналевых брюках, потрескавшихся запыленных городских туфлях,
дерзко заломленной суконной кепке, обросший трехдневной щетиной. И
все равно он не был похож на бродягу, - по крайней мере, на взгляд парнишки-негра,
который шел ему навстречу, размахивая ведром. Он остановил
парнишку.
- В том большом доме кто живет? - спросил он.
- Вон там вон? Мис Берден.
- Миссис Берден с мужем?
- Она без мужа. Она там одна живет.
- Ага. Старуха, что ли?
- Нет, сэр, мис Берден - она не старая. Но и не молодая.
- И живет одна. И что же - не боится?
- А кто ее обидит у нас в городе? Цветные по соседству за ней присматривают.
- Цветные за ней присматривают? Тут паренек будто дверь закрыл между
собой и мужчиной, который его расспрашивал.
- А кто ее тут обидит? Она никого не обижает.
- Похоже, - сказал Кристмас. - А в эту сторону далеко до другого города?
- Да миль, говорят, тридцать. Вы не пешком туда собрались, нет?
- Нет, - сказал Кристмас. Потом повернулся и пошел дальше. Паренек
смотрел ему вслед. Потом тоже повернулся и пошел, покачивая ведро у выгоревшей
штанины. Через несколько шагов он оглянулся. Человек, который
расспрашивал его, продолжал идти мерно, но не быстро. Паренек в выгоревшем,
латаном, коротком комбинезоне пошел дальше. Он был босой. Вскоре он
начал приплясывать, шаркая ногами, и рыжая пыль взлетала вокруг костлявых
шоколадных щиколоток и коротких обтрепанных штанин комбинезона; он
замурлыкал, ритмично, музыкально, но без мотива, на одной ноте:
Ври лучше меньше,
Лучше больше знай.
Хочешь светлой девочки -
Выйди погулять.
Лежа в густом кустарнике, метрах в ста от дома, Кристмас услышал, как
где-то вдалеке часы пробили девять, потом десять. Перед ним, среди деревьев,
угловатый и огромный, маячил дом. В одном окне наверху горел
свет. Шторы были раздвинуты, и он видел, что горит там керосиновая лампа,
а время от времени по дальней стене скользила человеческая тень. Но
самого человека он ни разу не увидел. Немного погодя свет погас.
Дом был темен; он перестал на него смотреть. Он лежал в кустарнике,
ничком на темной земле. Тьма в зарослях была непроглядная; она заползала
под рубашку и брюки, плотная, прохладная, мозгловатая - словно солнце
никогда не касалось этого воздуха, запутавшегося среди кустов. Он ощущал,
как не знавшая солнца земля пробивается в него, медленно и жадно,
сквозь одежду: в пах, в бедро, в живот, в грудь, в плечи. Лоб его опирался
на скрещенные руки, и в ноздри тек сырой густой запах темной плодородной
земли.
Он ни разу не оглянулся на темный дом. Он больше часа неподвижно пролежал
в кустах и только тогда встал и вышел. Не таясь. Он не крался к
дому, шел без особых предосторожностей. Он просто двигался тихо, словно
это было его природным свойством, - огибая потерявшую границы громаду
дома, направляясь к задней стороне, где должна быть кухня. Когда он задержался
и постоял под окном, где потух свет, шуму от него было не
больше, чем от кошки. В траве под ногами сверчки, которые умолкали от
его шагов, окружая его островком тишины - как бы легкой желтой тенью
своих тихих голосков, - застрекотали снова и, когда он двинулся дальше,
снова смолкли - с той же крохотной чуткой готовностью. Сзади к дому примыкал
одноэтажный флигелек. "Это должна быть кухня, - подумал он. - Да,
она самая". Он шел бесшумно, все время в островке чутко смолкших насекомых.
В кухонной стене обозначилась дверь. Если бы он толкнул ее, то узнал
бы, что она не заперта. Но он не толкнул. Он миновал дверь и остановился
под окном. Прежде чем взяться за него, он вспомнил, что на окне,
светившемся наверху, не было сетки.
Окно кухни было даже открыто и приперто палкой. "Это как надо понимать?"
- подумал он. Он стоял подокном, положив руки на подоконник, дыша
спокойно, не вслушиваясь, не спеша, словно спешить было некуда на этом
свете. "Ну и ну. Вот это я понимаю. Ну и ну". Потом он влез в окно; его
словно втянуло в темную кухню: тень, возвращавшаяся без звука и без движения
во всеутробу безвестности и тьмы. Может быть, он думал о том, другом
окне, в которое ему приходилось лазить, о веревке, на которую приходилось
полагаться; может быть, не думал.
Скорее всего не думал - как кошка не думала бы о другом окне. И, подобно
кошке, он тоже, казалось, видел в темноте, когда безошибочно направился
к пище, будто зная, где она должна быть, - или руководимый силой,
которая знала. Он ел из невидимой тарелки невидимыми руками:
...Закладка в соц.сетях
