Жанр: Драма
Особняк
...ть голову
(Линда, конечно, ничего не слыхала) - в дверях уже стоял Рэтлиф, вежливый,
учтивый, непроницаемый, только теперь он стал немного серьезнее, немного
сосредоточеннее, чем обычно. Но именно немного, по крайней мере, Линда
ничего не замечала, но тут Стивенс, вставая, касался ее руки или локтя
(хотя это было лишнее, она сама вдруг чувствовала, что в комнату кто-то
вошел) и говорил:
- Привет, В.К., заходите. Разве уже пора?
- Выходит, так, - говорил Рэтлиф. - Доброе утро, Линда.
- Привет, В.К., - отвечала она своим глухим голосом, но в точности
повторяя интонацию Стивенса: а ведь она не могла слышать, как он
здоровался с Рэтлифом, и даже сам Рэтлиф не мог вспомнить, когда же она
могла это слышать. Тут Стивенс вынимал золотую зажигалку с монограммой
Г.Л.С., хотя Л. был не его инициал, и давал прикурить Линде, потом они с
Рэтлифом доставали из шкафчика над умывальником три граненых стакана,
сахарницу, единственную ложку и нарезанный лимон, а Рэтлиф извлекал из
глубины карманов фляжку с самогонным виски: старый Кэлвин Букрайт все еще
понемножку гнал и хранил выдержанное виски, изредка делясь своими запасами
только с теми тактичными людьми, которые сумели сохранить с ним дружеские
отношения, снося все капризы старика. А потом все трое - Линда с
сигаретой, а Стивенс с неизменной трубкой - сидели, попивая пунш, и
Стивенс все говорил или быстро что-то писал на блокноте, чтобы она
ответила, а потом она отставляла пустой стакан, вставала и, попрощавшись с
ними, уходила. И однажды Рэтлиф спросил:
- Значит, вы Флему еще ничего не говорили? - Стивенс продолжал курить.
- Впрочем, это и не надобно, теперь уже вся округа знает, что кузина Минка
или племянница, кем она там ему приходится, вызволяет его из тюрьмы. -
Стивенс продолжал курить. Рэтлиф взял пустой стакан. - Хотите еще?
- Нет, благодарю вас, - сказал Стивенс.
- Ага, значит, вы умеете говорить, - сказал Рэтлиф. - Конечно, может,
там, в подвалах, в банке, где он, наверно, сидит, деньги считает, может,
туда до него ничего не дошло. А может, все-таки ему придется выйти, по
делу. - Стивенс продолжал курить. - По делу к шерифу, напротив. - Стивенс
продолжал курить. - Вы никак не хотите еще выпить?
- Ну, ладно, - сказал Стивенс. - Что такое?
- Да я же вас об этом и спрашиваю. Можно было бы подумать, что Флем
первым делом пойдет к шерифу и напомнит ему тогдашние слова Минка, то, что
он сказал судье Лонгу, когда его отправляли в Парчмен. Но Флем, как видно,
не пошел. Может, Линда сама сказала ему про те двести пятьдесят долларов,
а ведь даже Флем Сноупс готов ухватиться за соломинку, если ничего другого
нет. Ведь Флем, естественно, не может прямо подойти к ней и написать в
блокноте: "В ту минуту, как выпустят этого несчастного крысенка, он сразу
явится сюда и расплатится чистоганом и за могилу твоей матери, и за все, в
чем я будто бы виноват, - тебе, наверно, об этом все уши прожужжали наши
джефферсонские умники", - но, разумеется, он не посмеет даже подать ей
такую мысль, не то она тут же схватит вас, помчится в Парчмен, сегодня же
вызволит того и завтра к утру доставит в Джефферсон; иначе у Флема еще
осталось три недели, а за три недели всякое может случиться: вдруг Линда
помрет, или Минк, или губернатор, или все члены комиссии по амнистии, а
может, и Парчмен вдруг взлетит на воздух. Так когда же, говорите, это
будет?
- Что именно? - сказал Стивенс.
- Когда его выпустят?
- А-а. Наверно, после двадцатого. Числа двадцать шестого.
- Да, на будущей неделе, - сказал Стивенс. - Передам деньги, договорюсь
с начальником. Пусть ему не выдают деньги, пока он не пообещает в тот же
день уехать из Миссисипи и никогда не возвращаться.
- В таком случае, - сказал Рэтлиф, - все в порядке. Особенно если я...
- Он остановился.
- Если вы что? - сказал Стивенс.
- Ничего, - сказал Рэтлиф. - Рок, и судьба, и удача, и надежда - и всем
этим мы связаны, мы с вами, и Линда, и Флем, и этот несчастный заморыш,
эта бешеная кошка, там, в Парчмене, все мы связаны той же судьбой, тем же
роком, той же удачей и надеждой, даже неизвестно, где все это начинается и
где кончаемся мы. Особенно надежда. Помню, я думал, что у людей ничего,
кроме надежды, и нет, а вот теперь я начинаю думать, что им ничего больше
и не надо - лишь бы была надежда. А тот разнесчастный сукин сын сидит в
банке, считает деньги, потому что это единственное место, где Минку
Сноупсу его не достать; раз ему все равно там прятаться, так заодно он и
деньги сосчитает, надо же что-то делать, чем-то заняться. И кто знает,
может быть, он сам выдал бы Линде эти двести пятьдесят долларов, притом
без процентов, лишь бы она не хлопотала, чтобы Минку скостили два года. И
кто знает, сколько денег он выложил бы из своего сейфа сейчас, лишь бы к
этим двум годам добавить еще двадцать. А может, хоть десять. А может, хоть
год.
Через десять дней Стивенс сидел в кабинете начальника Парчменской
тюрьмы. Деньги у него были с собой - двадцать пять совершенно новеньких
ассигнаций по десять долларов.
- А вы не хотите его повидать? - спросил начальник.
- Нет, - сказал Стивенс. - Вы сами ему скажите. Или поручите
кому-нибудь. Просто предложите ему на выбор: либо он получит свободу и
двести пятьдесят долларов и уедет из Миссисипи как можно скорее, а кроме
того, пожизненно будет получать каждые три месяца те же двести пятьдесят,
если даст слово никогда не переходить границу штата, либо пусть сидит в
Парчмене еще два года, а потом хоть сдохнет, черт с ним.
- Что ж, наверно, он согласится, - сказал начальник. - Я бы на его
месте наверняка согласился. А почему тот, кто посылает ему двести
пятьдесят долларов, так не хочет, чтоб он возвратился домой?
Стивенс торопливо объяснил:
- Возвращаться ему некуда. Семья распалась, никого нет, жена умерла лет
двадцать пять - тридцать назад, никто не знает, где дочки. Даже лачуга,
которую он арендовал, наверно, завалилась, а может быть, ее и разобрали на
топливо, увезли.
- Странно, - сказал начальник. - В Миссисипи у каждого человека
обязательно есть родичи. Даже трудно найти человека без родных.
- Нет, у него тоже, наверно, есть какая-нибудь дальняя родня,
свойственники, - сказал Стивенс. - Как будто семья у них действительно
большая, разбросанная, знаете, целый деревенский клан.
- И что же, значит, кто-то из этой большой разбросанной семьи, из его
родственников, так не хочет, чтоб он возвращался, что даже не пожалел
двести пятьдесят долларов?
- Ведь он сумасшедший, - сказал Стивенс. - Неужели за эти тридцать
восемь лет тут, у вас, никому это не пришло в голову, неужели вам не
сказали, даже если вы сами не заметили?
- Да мы тут все сумасшедшие, - сказал начальник, - даже заключенные.
Может, тут климат такой. Я бы на вашем месте не беспокоился. Все они
кому-нибудь вначале угрожают страшными угрозами, то судье, то прокурору,
то какому-нибудь свидетелю, который выступил на суде и рассказал такое, о
чем всякий порядочный человек промолчал бы, страшно угрожают. Я подметил,
что никто на свете не грозится так громко и так страшно, как человек,
прикованный наручниками к полисмену. Но тут иногда даже год просидеть - и
то помогает. А он просидел тридцать восемь. Значит, его не выпускать, пока
он не согласится взять деньги? А почем вы знаете, вдруг он деньги возьмет,
а сам вас обманет?
- Все-таки я людей немного знаю, - сказал Стивенс. - Например, я знаю,
что какой-нибудь преступник будет работать в десять раз лучше и пойдет на
жертвы, в десять раз большие, лишь бы ему приписали хоть какую-нибудь,
хоть самую скромную хорошую черту, тогда как честный человек никогда не
станет так стараться, чтобы избавиться от какого-нибудь своего порока,
если только ему это доставляет удовольствие. А этот тип чуть не убил
своего адвоката прямо там же, в тюрьме, когда тот добивался, чтобы его
признали сумасшедшим. Он поймет, что единственная разумная вещь, какую он
может сделать, это принять деньги и амнистию, так как отказаться от
амнистии из-за денег значило бы, что за эти два года он не только не
получит две тысячи долларов, но и вообще может умереть. Или, что еще хуже,
он может остаться в живых и выйти на свободу нищим, а Фле... - Он осекся.
- Как? - сказал начальник. - А кто это "Фле", которого через два года
может уже не быть в живых? Значит, двести пятьдесят долларов от него? Ну,
ладно, - сказал он, - я с вами согласен. Если он примет деньги, все будет
шито-крыто, как они говорят. Вам это и нужно?
- Вот именно, - сказал Стивенс. - А если выйдет какая-нибудь загвоздка,
позвоните мне в Джефферсон, за мой счет.
- Я вам и так позвоню, - сказал начальник. - Уж очень вы стараетесь
притвориться, что все это не слишком серьезно.
- Нет, - сказал Стивенс, - вот только если он вдруг откажется от
денег...
- Вы хотите сказать, от амнистии?
- А какая разница? - сказал Стивенс.
И когда уже к вечеру двадцать шестого числа он подошел к телефону и
центральная сказала: "Парчмен, Миссисипи, вызывает мистера Гэвина
Стивенса. Говорите, Парчмен", - и неясный голос сказал:
- Алло, Юрист, это вы? - он сразу подумал: "Значит, я все-таки трус.
Если это случится через два года, на мне, по крайней мере, пятна не будет.
Теперь я ей могу сказать, потому что есть доказательства", а в трубку он
проговорил:
- Значит, он от денег отказался?
- А, вы уже знаете, - сказал голос Рэтлифа.
- Что за... - сказал Стивенс почти в ту же секунду: - Алло!
- Да, это я, В.К., - сказал Рэтлиф. - Я - в Парчмене. Значит, вам уже
звонили.
- О чем звонили? - сказал Стивенс. - Значит, он еще там? Отказался
выйти?
- Нет, вышел. Он вышел утром, часов в восемь. Уехал с попутным
грузовиком на север.
- Да вы же сказали, что он не взял денег.
- Я вам об этом все время и говорю. Минут пятнадцать назад мы выяснили,
где деньги. Они тут. Он...
- Стойте, вы говорите, в восемь утра, - сказал Стивенс. - В каком
направлении?
- Один негр его видел, он стоял на шоссе, а потом его подхватил
грузовик, который вез скот в Тэтвейлер. Из Тэтвейлера он мог поехать до
Кларксдейла, а оттуда - в Мемфис. Или прямо от Тэтвейлера до Бейтсвиля, а
потом - в Мемфис. Но, конечно, если кому нужно из Парчмена попасть в
Джефферсон, так можно ехать через Бейтсвиль, а то и проехаться через
Чикаго или Новый Орлеан, если кому вздумается. А так он, пожалуй, скоро
доберется до Джефферсона. Сейчас я тоже еду, но вам бы лучше...
- Понятно, - сказал Стивенс.
- И Флему тоже, - сказал Рэтлиф.
- О, черт, я же сказал - все понятно! - сказал Стивенс.
- Только ей пока не говорите, - сказал Рэтлиф. - Нечего ей говорить,
что она только что вроде как убила мужа своей матери...
Но Стивенс этого не слышал, он уже бросил трубку, на нем даже шляпы не
было, когда он добежал до площади, до улицы, где в одном конце был банк и
Сноупс, а в другом - здание суда и шериф: совершенно неважно, кого он
увидит первым, думая: "Значит, я и вправду трус, и это после всех
разговоров про судьбу и рок, хотя даже Рэтлиф в них не поверил".
- Вы что же думаете, - сказал шериф, - что человек просидел тридцать
восемь лет в Парчмене, а в ту минуту, как его освободили, он попытается
сделать то, за что его опять туда упекут, конечно, если на этот раз не
повесят? Не глупите! Даже если он такой, как про него говорят, все равно
за тридцать восемь лет ему вправили мозги.
- Ха, - сказал Стивенс невесело, - вы довольно точно все определили. Но
вы, наверно, еще без штанов бегали тогда, в тысяча девятьсот восьмом году.
В суде вы в тот день не были, его лица не видели и не слышали, что он
крикнул. А я был.
- Ну, хорошо, - сказал шериф. - Что же я, по-вашему, должен сделать?
- Арестовать его. Как вы это называете? Перехватить по пути. Только не
давайте ему доехать до нашего округа.
- На каком основании?
- Ваше дело поймать его. А основания я вам дам, как только понадобится.
Если надо, задержим его за получение денег под ложным предлогом.
- Но ведь он как будто денег не взял.
- Не знаю, что там с деньгами. Но я что-нибудь придумаю, лишь бы
задержать его хоть на время.
- Да, - сказал шериф, - наверно, вы и это можете. Зайдем-ка в банк,
поговорим с мистером Сноупсом, может быть, мы втроем что-нибудь сообразим.
А то пойдем к миссис Коль. Я считаю, что ей тоже нужно сказать.
На это Стивенс почти слово в слово повторил то, что сказал Рэтлиф по
телефону, когда он уже положил трубку:
- Сказать женщине, что сегодня в восемь утра она, можно сказать, убила
своего отца, так, что ли?
- Ну, не надо, не надо, - сказал шериф. - Хотите, чтобы я с вами пошел
в банк?
- Нет, - сказал Стивенс. - Пока не стоит.
- По-моему, вы все-таки видите пугало там, где его нет, - сказал шериф.
- Да если он и вернется, то скорее туда, во Французову Балку. Значит, как
только мы его заметим тут, в городе, мы его задержим, поговорим с ним по
душам - и все!
- Да, черта с два вы его заметите! - сказал Стивенс. - Я же вам все
время втолковываю, что заметить его невозможно. Джек Хьюстон тридцать
восемь лет назад тоже на этом просчитался: он его не замечал и не замечал
- пока тот в одно прекрасное утро не вышел из кустов с ружьем. Впрочем,
сомневаюсь, вышел ли он из кустов, прежде чем выстрелить.
Быстрым шагом он перешел через площадь, думая: "Да, в конце концов я
все-таки трус", - но та его сущность, то единственное, с чем он привык
разговаривать, вернее, к чему привык прислушиваться, - может быть, это был
его скелет, и он переживет все остальное его существо на несколько лет или
месяцев и, несомненно, все это время будет читать ему мораль, а он будет
вынужден беспомощно молчать, - сразу ответило ему: "А кто говорит, что ты
трус?" А он на это: "Но я вовсе не трус. Я гуманист". И то, внутреннее:
"Ты даже не оригинален, это слово обычно употребляют как эвфемизм для
слова "трус".
Наверно, банк уже закрылся. Но когда он шел через площадь к конторе
шерифа, машины с Линдой за рулем перед банком не было, - значит, сегодня
не тот день, когда возобновлялся недельный запас виски. Ставни были
закрыты, но, подергав боковую дверь, он привлек внимание одного из
служащих, и тот, выглянув, узнал его и впустил; он прошел сквозь щелканье
арифмометров, подытоживавших дневной баланс, они звучали безучастно, как
будто пренебрегая теми астрономическими суммами, которые они превращали в
дробную трескотню, постучал в дверь, где полковник Сарторис сорок лет
назад велел написать от руки слово "КАБИНЕТ", и вошел туда.
Сноупс сидел не за письменным столом, а спиной к нему, перед пустым
нетопленным камином, задрав ноги и уперев каблуки в те отметины, которые
когда-то выцарапали каблуки полковника Сарториса. Он не читал и вообще
ничего не делал, просто сидел, низко нахлобучив свою черную плантаторскую
шляпу, неприметно и мерно двигал нижней челюстью, словно жуя что-то, чего,
как знали все, у него во рту не было; он даже не спустил ноги, когда
Стивенс подошел к столу (стол был широкий, гладкий, и на нем аккуратно,
даже как-то методически были разложены бумаги) и сразу, почти на одном
дыхании, сказал:
- Минк ушел из Парчмена сегодня в восемь утра. Не знаю, известно ли вам
это, но мы... я приготовил деньги, и он их должен был получить у выхода,
при условии, что принимая эти деньги, он тем самым дает клятву уехать из
штата Миссисипи и никогда не возвращаться в Джефферсон и даже не
переходить границу штата. Денег он не взял; не знаю, как оно вышло, его не
должны были отпускать без этого. Его подобрал попутный грузовик, и он
исчез. Грузовик шел на север.
- А сколько там было? - сказал Сноупс.
- Чего? - спросил Стивенс.
- Денег, - сказал Сноупс.
- Двести пятьдесят долларов, - сказал Стивенс.
- Очень благодарен, - сказал Сноупс.
- Слушайте, черт побери! - сказал Стивенс. - Я вам рассказываю, что
человек сегодня в восемь утра вышел из Парчмена и поехал сюда убивать вас,
а вы только и нашли, что сказать - "очень благодарен".
Но тот сидел неподвижно, только челюсти медленно жевали; Стивенс
подумал с какой-то сдержанной кипучей яростью: "Хоть бы он изредка
сплевывал, что ли".
- Значит, у него только и есть, что те десять долларов, которые им
выдают при освобождении, - сказал Сноупс.
- Да, - сказал Стивенс, - по крайней мере, насколько нам... мне
известно. Как будто так. - "Или хотя бы сделал вид, что сплевывает", -
подумал он.
- Ну, а ежели кто-то имел бы на вас зуб, - сказал Сноупс, - и было б
ему сейчас шестьдесят три года, а тридцать восемь из них он просидел в
тюрьме, да и до того он был слабоват и ростом не больше, чем мальчишка лет
двенадцати...
"И тогда уже стрелял из-за куста, - подумал Стивенс. - Да, я отлично
понимаю, что ты думаешь: он, мол, и тогда был слишком слабый и хилый, он
не рискнул бы драться ножом или дубинкой даже до тридцати восьми лет
тюрьмы. И не может он поехать во Французову Балку (единственное место на
всем свете, где его, быть может, хоть кто-нибудь настолько помнит, чтобы
одолжить ему револьвер), потому что, хотя ни одна душа во Французовой
Балке не отвела бы от тебя дуло револьвера, но одолжить - никто не
одолжит, даже чтобы пристрелить тебя. Значит, ему либо надо купить
револьвер за десять долларов, либо украсть. Значит, можно не беспокоиться:
десятидолларовый револьвер стрелять не будет, а украсть ему не даст
какой-нибудь полисмен. Он быстро соображал: Ясно. На Север. Поехал в
Мемфис. Больше некуда. Больше нигде за десять долларов револьвера не
купишь".
Значит, если у Минка всего только десять долларов, ему придется всю
дорогу ехать на попутных машинах, сначала в Мемфис, если успеет до
закрытия ссудных лавчонок, а оттуда - назад, в Джефферсон. А это может
случиться не раньше завтрашнего утра, иначе судьба и рок нагородили бы тут
такое сверхмощное скопление невероятных совпадений и удач, что даже
Рэтлиф, при всем своем оптимизме, в них не поверил бы.
- Да, - сказал он вслух, - я тоже так думаю. До завтрашнего вечера у
вас еще есть время. - Он торопливо соображал: "Как бы его убедить не
говорить ей ничего, но так, чтоб он не догадался, что он мне обещает, дает
слово и что это я ему подсказал". И вдруг сам сказал вслух: - А Линде вы
расскажете?
- Зачем? - сказал Сноупс.
- Да, конечно, - сказал Стивенс. И неожиданно услышал собственный
голос: - Очень благодарен. - И потом, уж совсем неожиданно для самого
себя: - Я за это отвечаю, хотя я, в сущности, ничем помешать не мог бы.
Только что я говорил с Ифом Бишопом. Что я еще могу для вас сделать? -
"Хоть бы он сплюнул", - подумал он.
- Ничего, - сказал Сноупс.
- Как? - сказал Стивенс.
- Так, - сказал Сноупс. - Очень благодарен.
Но теперь он, по крайней мере, знал, с чего начинать. Только не знал
как. Предположим, он позвонит в мемфисскую полицию; что же он им скажет,
что можно им сказать: они в сотне миль отсюда, они никогда не слыхали ни о
Минке, ни о Флеме Сноупсе, а Джека Хьюстона уже сорок лет, как нет на
свете. Ему, Стивенсу, с трудом удалось расшевелить даже здешнего шерифа, а
он-то должен был знать эту историю хоть понаслышке, от старших. Как же
объяснить мемфисской полиции, зачем Минк у них в городе, хотя он сам
твердо знал - зачем, как убедить их, что Минк был или будет в Мемфисе? А
если это даже удастся, то как им описать того, кого надо изловить: ведь
сорок лет назад Хьюстон пал жертвой этого человека именно потому, что
убийца был настолько незаметным существом, что никто вовремя не обратил на
него внимания, не сообразил, что он такое и что он способен наделать.
Кроме Рэтлифа. Один Рэтлиф во всем Йокнапатофском округе узнал бы Минка
с первого взгляда. Для человека неученого, не путешествовавшего, даже, в
сущности, не очень начитанного, у Рэтлифа был потрясающий дар запоминать
факты, собирать сведения и заводить знакомства, которые всегда помогали в
критические минуты жизни города. Стивенс признался себе, почему он сейчас
ждет, тянет время, просто ничего не делает: он ждет, чтобы Рэтлиф в своем
"пикапе" приехал из Парчмена и чтобы можно было сразу, без остановки, не
дав ему выключить мотор, отправить его в Мемфис, и пусть он поможет
мемфисской полиции опознать Минка и тем самым спасти его кузена, родича -
словом, кем там ему Флем приходится, - от заслуженной кары, но в душе
Стивенс знал: прежде всего ему хочется узнать от Рэтлифа, каким образом
Минк не только ухитрился прошмыгнуть за ворота Парчмена, не выполнив
необходимейшего условия - взять деньги, но и сделал это так ловко, что,
если бы не совершенно случайное, непредвиденное присутствие Рэтлифа в
такое время и в таком месте, где ему быть совершенно не полагалось, никто
и не узнал бы, что деньги не взяты.
Еще не было трех, когда Рэтлиф позвонил; значит, раньше девяти он в
Джефферсон не попадет. И дело не в том, что его "пикап" никак не мог бы
проехать это расстояние быстрее: дело было в том, что ни одна машина,
принадлежащая Рэтлифу, если только он сам в ней сидел в здравом уме и
твердой памяти и, конечно, сам правил, никогда не поехала бы так быстро.
Кроме того, в какой-то час, вскоре после шести, он непременно остановится
поесть либо в ближайшем, похожем на все другие, скучном хлопководческом
поселке, либо (по теперешним временам) в придорожном ресторанчике,
аккуратно затормозит и аккуратно, не торопясь, съест мясо, такое
волокнистое, что не прожевать, и такое переваренное, что и вкус потеряло,
неизменную жареную картошку, хлеб, который не жуешь, а мнешь во рту, как
бумажную салфетку, нарезанный машинкой свежезамороженный салат и помидоры,
похожие (если бы не их назойливо стойкий цвет) на ископаемые, открытые
палеонтологами в вечной мерзлоте тундры, потом пирог из полуфабриката и
то, что они называют кофе, - словом, съест всю эту снедь, абсолютно чистую
и абсолютно безвкусную, если ее не полить как следует консервированным
томатным соусом.
Он, Стивенс, мог бы, должен был бы - и времени хватало - съездить к
себе, в Роуз-Хилл, и там вкусно и хорошо поужинать. Вместо этого он
позвонил жене.
- Тогда я приеду в город, поужинаем вместе в "Холстон-Хаусе", - сказала
она.
- Нет, душенька. Мне надо повидаться с Рэтлифом, как только он приедет
из Парчмена.
- Хорошо. Тогда я, пожалуй, приеду и поужинаю у Мэгги, - Мэгги была
сестра Стивенса, - и, может быть, пойду с ней в кино, а завтра мы с тобой
увидимся. Можно приехать в город, если я обещаю не попадаться тебе на
улице?
- Видишь, ты мне не хочешь помочь. Как мне удержаться и не встретиться
с тобой, если ты так легко сдаешься?
- Значит, увидимся завтра, - сказала она. - До свиданья!
Конечно, они поужинали вместе в "Холстон-Хаусе": ему как-то не очень
хотелось в этот вечер видеть сестру, и зятя, и племянника Чарльза.
"Холстон-Хаус" все еще держался старых традиций и не то что цеплялся за
них или мужественно не сдавался, а просто эти традиции с упрямой и
несгибаемой настойчивостью хранили владелицы отеля - две незамужние сестры
(хотя одна из них, младшая, когда-то была замужем, но это было так давно и
так недолго, что уже не считалось), последние потомки Александра Холстона,
одного из трех первых поселенцев Йокнапатофы, - он выстроил первый
бревенчатый дом, давно уже проглоченный последующими перестройками; он же
больше ста лет назад сыграл свою роль - в сущности, первый подал мысль,
чтобы город назвали Джефферсоном; до сих пор ресторан при этом отеле
назывался просто столовой, до сих пор (никто не знал, каким образом) там
сохранилась мужская прислуга - негры, причем некоторые должности
передавались от отца к сыну; до сих пор посетители обедали за двумя
длинными общими столами, и во главе каждого сидела одна из сестер; ни один
мужчина не решился бы войти туда без пиджака и галстука, ни одна женщина -
в шляпе (для того чтобы снять шляпу, существовала дамская комната с
горничной), даже если у нее на руках был железнодорожный билет.
Сестра Стивенса вовремя зашла за его женой, чтобы вместе идти в кино.
Он вернулся к себе в служебный кабинет и около половины девятого, услыхав
шаги Рэтлифа на лестнице, сказал:
- Так что же там случилось? - И тут же перебил себя: - Нет, погодите.
Что вы делали в Парчмене?
- А я, знаете, этот, как его... да, оптимист, - сказал Рэтлиф. - И, как
всякий настоящий оптимист, я не жду, что случится самое худшее. Однако,
как всякий уважающий себя оптимист, я люблю сам проверить - а вдруг оно
все-таки случилось? Особенно если то, как оно вышло - хорошо или плохо, -
скажется тут, у нас в Джефферсоне. Но пришлось покрутиться. Было это часов
в десять утра, его уже часа два, как выпустили, и они на меня даже
заворчали. Понимаете, они свое дело сделали, продержали его тридцать
восемь лет, по закону, без обмана, как было велено, и теперь имели право
избавиться от него вчистую. Сами понимаете: новенькая, чистая амнистия,
новенькие, чистые двести пятьдесят долларов запрятаны честь честью в
новенькую чистую одежку, в комбинезон с джемпером, ворота за ним
захлопнулись, как вам и докладывали, из папки официально вынули дело Минка
Сноупса и официально надписали: "Расчет закончен", - и дело сдали в архив
уже целых два часа назад, и вдруг - нате вам - является
...Закладка в соц.сетях
