Жанр: Драма
Особняк
...ит, надо где-то остановиться и попросить работы, а
я в жизни ни у кого еще работы не просил, может, я и не сумею, - думал он.
- Значит, пропадет, по крайней мере, день, а то и больше, - подумал он
спокойно, все еще не отчаиваясь, - слишком я стар для этого; не стоило бы
в шестьдесят три года ввязываться в такое дело", - и это он подумал, не
отчаиваясь, по-прежнему непоколебимый: "Нет, раз уж пришлось ждать
тридцать восемь лет, подожду еще день-два, а то и три, ничего мне не
сделается".
Женщина была плотная, но не жирная и вовсе не старая, довольно Строгая
с виду, в линялом, но очень чистом платье, она стояла в узком замусоренном
дворике и обрывала засохшие плети вьюнка с ограды.
- Вы не из духовного звания? - спросила она.
- Мэм? - сказал он.
- Вы похожи на проповедника.
- Нет, мэм, - сказал он. - Я не здешний.
- Какую работу можете делать?
- Ту, что вы делаете. Я вам двор вычищу.
- А еще?
- Я фермером был. Все могу делать.
- Наверно, вас сначала накормить надо, - сказала она. - Ну, ладно. Все
мы божьи твари. Оборвите-ка сначала эти плети. А грабли возьмете за
кухонной дверью. И помните, я за вами следить буду.
Может, она и следила за ним из-за оконной занавески. Трудно сказать. Да
ему и дела не было. Но, как видно, она все время следила, потому что вышла
на крохотную веранду, как только он снес в кучу последнюю охапку листьев,
показала ему, где тачка, дала три спички и смотрела, как он отвез сушняк
на пустырь рядом с домом и поджег всю кучу.
- Поставьте тачку и грабли на место и ступайте на кухню, - сказала она.
Он пошел на кухню - плита, раковина, холодильник, у накрытого стола
стул, на столе тарелка скверно сваренных овощей с кусками сероватого сала,
на блюдечке два ломтика покупного хлеба и стакан воды; он постоял, не
двигаясь, спокойно опустив руки и глядя на стол.
- Брезгуете, что ли? - спросила она.
- Не в том дело, - сказал он. - Я не голодный. Мне деньги нужны на
дорогу. Нужно добраться до Мемфиса, а там обратно в Миссисипи.
- Будете вы обедать или нет? - спросила она.
- Да, мэм, - сказал он, - премного благодарен, - и под ее взглядом сел
за стол, и тут она открыла холодильник, вынула оттуда початую консервную
банку и поставила перед ним. В банке лежала половина персика из компота.
- Ешьте, - сказала она, выходя.
- Да, мэм, - сказал он. - Премного вам благодарен. - Должно быть, она и
сейчас откуда-то следила за ним. Он съел сколько мог (все было холодное),
потом отнес тарелку, нож, вилку к раковине, чтобы вымыть, но тут она вдруг
вернулась на кухню.
- Я сама, - сказала она. - А вы идите по дороге, четыре мили. Подойдете
к почтовому ящику, там написано: "Брат Гудихэй". Читать умеете, а?
- Найду, - сказал он.
- Скажите, что Бесс Холком вас прислала.
Ящик он нашел, найти было необходимо. Он думал: "Надо найти", - думал,
что, может быть, сумеет прочесть имя на ящике, просто потому, что прочесть
необходимо, необходимо проникнуть в эти непонятные иероглифы, и думал,
стоя перед металлическим ящиком со словами "Бр. Д.С.Гудихэй", не
написанными, а выведенными краской, не то чтобы неряшливо, небрежно, но
как-то нетерпеливо, с каким-то диким, яростным нетерпением, думал еще
прежде, чем понял, или, во всяком случае, когда уже понял, что его кто-то
зовет: "Может, я всегда умел читать, но никогда не знал, пока вот не
пришлось". Но тут он услыхал голос и в маленьком, дико запущенном дворике
увидел деревянный домишко с малюсенькой терраской, а на ней человека,
который махал ему рукой и кричал: "Сюда, сюда! Заходите!" - худого,
проворного, лет под сорок, с холодными бегающими глазами и длинной верхней
губой, как у стряпчего или уличного оратора, и длинным подбородком -
такими изображали на старинных карикатурах пуритан, - и тот ему сказал:
- Черт, да вы проповедник?
- Нет, - сказал он, - я не здешний. Хочу добраться до...
- Ладно, ладно, - сказал тот. - Идите кругом, я вас встречу, - и сразу
скрылся в доме. Он, Минк, пошел вокруг дома на задний двор, еще больше
запущенный и захламленный, и тут стоял еще один дом, даже не разрушенный,
а просто завалившийся - груда бревен, стропил, оконных рам, дверей и
неразобранных кусков перегородок, а среди этого навала двигался или стоял
внушительного роста человек, примерно одних лет с Минком, хотя на нем была
форменная куртка английского образца, а погоны дивизии, тоже не
существовавшей до войны, а когда Минк показался во дворе, этот человек
стал торопливо стучать топором по наваленным тут же доскам; он еле успел
за это взяться, как с грохотом отворились двери домика и тот, первый,
вышел с пилой в руках; только теперь Минк увидел козлы и горку напиленных
досок.
- Вот, - сказал первый человек, подавая Минку пилу. - Все крепкие куски
откладывай. Гвоздей не гни, вытаскивай аккуратно. Распили все обломки на
ровные куски. Папаша тебе покажет. А я буду в доме. - И он тут же ушел в
дом; даже двери, едва он их выпустил из рук, сердито захлопнулись, как
будто, проходя, он их втянул за собой.
- Значит, и тебя подловили, Мак? - сказал человек в военной куртке
(видно, это и был Папаша).
Минк ничего не ответил. Он только сказал:
- Это и есть сам преподобный?
- Это Гудихэй, - сказал старик. - Не слыхал, как он проповедует, но,
даже если он и рта не откроет, все равно он, наверно, проповеди читает
лучше, чем стряпает. Что ж, кому-то надо же пересушивать лепешки. Говорят,
от него жена сбежала с одним сукиным сыном, разносчиком каким-то, когда он
еще на Тихом океане воевал. Все они тут этим занимались, да, как я
примечаю, и сейчас не бросили, хоть на войну уже сваливать нечего. Ну и
черт с ним, я всегда говорю - было бы болото, лягушки найдутся, одна
ускачет, другая сядет. Значит, и тебя подловили, а?
На этот раз он ответил:
- Мне в Мемфис надо попасть, а потом обратно в Миссисипи. Я и то
задержался. Надо бы сегодня к вечеру двинуться. Сколько он платит?
- Мало ли чего тебе надо, - сказал тот. - Я тоже дня три назад так
думал: заработаю доллар-другой и двину дальше. Но ты тут церковь строишь,
голова еловая. Давай надеяться, что этот черт напроповедует хоть
чего-нибудь, нам денег не видать, пока он их не соберет в воскресенье.
- В воскресенье? - сказал он.
- Ну да, - сказал тот. - Сегодня четверг, так что считай сам.
- В воскресенье, - сказал он. - Это же еще три дня.
- Правильно, - сказал тот. - В здешних местах воскресенье всегда
наступает на третий день после четверга. У них обычай такой.
- А сколько мы получим в воскресенье?
- Может, доллар наличными, ты же работаешь на господа бога, а не на
мамону, не ради денег. Но тут, по крайней мере, тебя кормить будут, спать
положат.
- Не могу я так долго работать за один доллар, - сказал он. - Времени
нет.
- А может быть, и больше дадут. Я слыхал, у него кое-что есть. Во
всяком случае, он собирать умеет. Говорят, он служил в морской пехоте,
сержантом на десантной барже, в Тихом океане, да вот японский
бомбардировщик спикировал прямо на них, и все попрыгали в воду, пока бомба
не попала, а один молокосос не то сдрейфил, не то зацепился и никак
прыгнуть не мог, наш же преподобный (только он тогда еще не был верующим,
это с ним случилось через несколько минут) полез на баржу обратно, чтобы
отцепить того, а тут вся баржа взорвалась к чертям собачьим, и их обоих, и
преподобного, и того молокососа, сразу потянуло на дно, и вот тут-то
преподобный отцепил этого второго и сам с ним всплыл наверх. За это он
будто бы и получил медаль, это так официально считается или, по крайней
мере, так считает он сам и его паства, - как я слыхал, к нему все больше
ходят бывшие солдаты, или их жены, или всякие девки, которых они трахнули
без венца, больше все молодые, но есть и старики, их, так сказать, попутно
сюда втянуло, может, они - родители тех ребят, что на войне убило, а
может, они вроде этой самой сестры Холком, что тебя подловила там, на
шоссе, она-то, наверно, ни разу не подтаяла как следует, чтобы завести
ребятенка, и вообще спаси господи ее мужа, ежели он только у нее есть; эту
никто не втягивал, она сама прицепилась к автобусу, благо проезд
бесплатный... - Он остановился. - Нет, знаю, зачем она сюда ходит:
послушать, как он забористо выражается, когда проповедует, или как это у
них там называется. Так про что я рассказывал? Да, про эту самую баржу.
Сам преподобный так рассказывает, что он уже лежал себе тихо и спокойно,
мертвый на дне Тихого океана, отвоевался наконец, и вдруг сам Иисус
Христос очутился перед ним и говорит: "Встань!" И он встал, а Иисус
говорит: "Смирно! Налево кругом!" - и тут же его прикрепили на постоянную
работку сюда, поближе к Мемфису, в штат Теннесси. Да, что-то в нем есть
такое, что ему помогло завербовать целое стадо прихожан для своей новой
церкви, теперь им даже новое помещение понадобилось. И будь я проклят,
ведь он и плотника заполучит, чтоб сколотить эту ихнюю будку. Что он тебя
спросил, когда увидал?
- Как? - сказал Минк.
- Ну, что он сказал, когда посмотрел на тебя?
- Он сказал: "Черт, да вы проповедник".
- Вот видишь? Он оплел бог знает сколько народу, разослал по всему
штату, велел искать такие дома, где бы уж никто не сидел на крылечке,
велел разбирать их и стаскивать сюда, а уж тут разделывать на доски, вот
как мы с тобой. Только нет у него пока что настоящего плотника, чтобы
сколотить им церковь. Потому что хорошие плотники все члены профсоюза, им
каждый день выкладывай деньги на бочку, а его на это место назначил сам
Иисус Христос, он деньгами не интересуется, особенно, когда их надо
выкладывать. Вот он и его приспешники ловят всех, кого можно, по дороге
сюда, как эта сестра Холком, та, что тебя заарканила, ловят и просеивают,
все ищут.
- Просеивают?
- Ну да. Как муку. Пропускают народ через этот задний двор, пока не
заполучат такого, чтоб сумел сколотить им церковь, а наше дело готовить
побольше досок, и бревен, и оконных рам. Ну, давай-ка возьмемся за работу.
Правда, я не заметил, чтобы он за нами шпионил из-за занавески, но все же
с отставным сержантом морской пехоты, будь он хоть сто раз проповедником,
шутить не стоит.
- Значит, мне и уйти нельзя?
- Как нельзя? Можно. Иди хоть на все четыре стороны. Но денег ты не
получишь, пока они сбор не проведут, в воскресенье. Уж не говорю, что тебя
тут и спать положат, и так называемым ужином накормят, если, конечно, ты
не станешь нос воротить.
Вообще-то в этом доме ни ставен, ни занавесок не было, так что
подсматривать, казалось бы, неоткуда. А когда он внимательно разглядел
весь этот дом, ему почудилось, что это тоже времянка, вроде того
неописуемого навала стенок, дверей и окон, среди которых работал он и его
сотоварищ: казалось, весь дом сколочен наспех и еле держится; и пока
медленно рос штабель отобранных досок и куча растопки, напиленной из
бракованных кусков, Минк иногда слышал, как проповедник расхаживает по
домику, и думал: "Если он там, в доме, сочиняет проповедь, так похоже, что
он на это тратит не меньше сил, чем если бы он седлал мула". Солнце уже
садилось, и он подумал: "Наверно, заработано не меньше полдоллара. Надо
получить. Надо получить. Надо идти дальше. Не могу я дожидаться
воскресенья", - но тут дверь домика дернулась, распахнулась, и проповедник
сказал:
- Ну, все. Ужин готов. Заходите.
Он пошел вслед за Папашей. Никто и не заикнулся насчет умывания.
- Я уж лучше... - начал Минк. Но было уже поздно. Они очутились в
кухне, не то что спартанской, а просто заброшенной, как старый летний
барак для туристов где-нибудь в пригородном парке, с плитой - он про себя
называл ее "автоматической", потому что никогда в жизни не видел ни
газовых, ни электрических плит, пока не попал к миссис Холком. Гудихэй
стоял перед плитой в свирепом молчании, окруженный злобным шипением
стряпни. Минк опять начал было: - Я уж лучше... - Но тут Гудихэй отошел от
плиты с тремя мисками, в которые было наляпано что-то подгорелое; на
эмалированной поверхности оно имело столь же странный, неуместный и
несъедобный вид, как коровья лепешка. - А я уж поел, - сказал Минк. - Я
лучше пойду.
- Что? - спросил Гудихэй.
- В Мемфисе меня дело дожидается, - сказал он. - Мне обязательно надо
вечером двинуться.
- Значит, вам сейчас и деньги платить? - сказал Гудихэй, ставя миски на
стол, где уже стояла громадная бутылка томатного соуса, тарелка
нарезанного хлеба, сахарница и банка сгущенного молока с продырявленной
крышкой. - Садитесь, - сказал Гудихэй, отходя к плите, где Минк уже носом
учуял кофе, перекипавший через край с тем же яростным нетерпением, с каким
шипело мясо на сковородке, громоздились доски во дворе и разлетались буквы
на почтовом ящике; но тут Гудихэй поставил три чашки кофе и опять сказал:
- Садитесь. - Папаша уже сел. - Я сказал, садитесь, - повторил Гудихэй. -
Деньги получите в воскресенье, после сбора.
- Некогда мне ждать, долго очень.
- Ладно, - сказал Гудихэй, поливая соусом еду. - Сначала поужинайте,
ужин вы уже заработали. - Он сел. Те двое уже ели. Гудихэй сразу все съел,
вставая, положил вилку и, еще дожевывая, хлопнул дверью (Минк не разобрал,
что на ней внутри висела каска в маскировочной сетке, какие носила морская
пехота на тихоокеанском фронте, потому что он в это время смотрел на
приклад пистолета-автомата, торчавший из-за широкого пояса под каской) и
вынул из холодильника, стоявшего за дверью, банку консервированного
компота - половинки персиков, - поставил банку на стол, точно и
беспристрастно разделил сироп с персиками, разлив его в жирные миски, и
компот тоже был съеден, причем Гудихэй и тут доел раньше всех; за все
время, что Минк его видел, он впервые сидел абсолютно неподвижно, будто
спал, дожидаясь, пока те двое кончат есть. Потом сказал: - Делай уборку! -
и сам первый подошел к раковине со своей миской, чашкой и ложкой, вымыл их
под краном, потом посмотрел, как те двое вслед за ним вымыли посуду,
вытерли и поставили на полку. Потом он сказал Минку: - Ну как? Уйдете или
останетесь?
- Придется остаться, - сказал Минк. - Мне деньги нужны.
- Ладно, - сказал Гудихэй. - Становись на колени, - и сам встал первым,
а за ним и они, прямо на кухонный пол, под колючим смутным светом
единственной голой и тусклой лампочки, свисавшей с провода, и Гудихэй
стоял на коленях, но голову не склонил и, даже не прикрыв клокочущие
холодом глаза, проговорил: - Спаси нас Христос, несчастных сукиных детей,
- после чего поднялся и сказал: - Все. Свет тушить. Грузовик придет в семь
часов.
Это была, в сущности, не комната, а кладовушка, чуть побольше шкафа.
Одно оконце, дверь, ведущая в дом, с потолка свисает одна лампочка, на
полу тонкий тюфяк, покрытый брезентом, но ни подушек, ни одеял, вообще
ничего: Гудихэй придержал двери, пока они входили, потом закрыл. Они
остались одни.
- Ну, давай, - сказал Папаша. - Пробуй!
- Чего пробовать? - спросил Минк.
- Дверь. Он нас запер. Нет, выйти ты можешь когда угодно, окошко не
заперто. Но дверь ведет в дом, а ему никак не хочется, чтоб мы, будущие
плотники, обшарили на прощание его хазу и смылись. Хотя ты теперь на
господа бога работаешь, балда, но командует тут парадом сержант морской
пехоты. - Он зевнул. - Но ты-то хоть получишь свои два доллара в
воскресенье, а то и три, если он сегодняшний день засчитает. А в придачу
еще и проповедь услышишь. А это стоит трех долларов. Знаешь, бывают такие
редкие издания, за которые берут в десять раз дороже, потому что их
выпускают всего каких-нибудь две-три штуки. - Он подмигнул. - А почему?
Потому! Долго он не продержится. - Он опять подмигнул Минку. - Никто этого
не допустит.
- Значит, мне мои два доллара не отдадут? - сказал Минк.
- Нет, нет, - сказал тот. - Я про здешних жителей, кого он еще не
обратил, они больше этакого не потерпят. Про тех, кто эту проклятую войну
терпел все четыре с лишним года, кто про нее забыть хочет. Они пять лет
бедовали, разорялись, лишь бы от этой войны избавиться, а только они
собрались зажить по-старому, по-мирному, является, черт их подери, кучка
горлопанов, бывших солдат, отъелись на пенсии, сукины дети, и такое
развели, словно все то, отчего война началась, не только раньше было, но и
теперь продолжается, да так и будет продолжаться, пока кто-то чего-нибудь
не сделает. Вся ихняя шайка - неплательщики, они, наверно, скорее бы
голосовали за Нормана Томаса, чем за Рузвельта, я уже не говорю про
Трумэна, а теперь, в тысяч девятьсот сорок шестом году, хотят тут своими
силами Христа воскресить. Так что, сам понимаешь, может, и стоит потерять
три доллара, чтобы этого Гудихэя напоследок послушать на свежем воздухе, а
то, чего доброго, придется ему проповедовать, а нам слушать через тюремную
решетку. - Он снова зевнул во весь рот, снимая военную куртку. - Что ж,
книжки у нас тут нет, почитать на сон грядущий нечего, значит, только и
остается, что лечь спать.
Они легли. Свет потух. Минк лежал на спине, тихо дыша, сложив руки на
груди. Он думал: "Наверняка не меньше трех долларов. Наверняка и
сегодняшний день засчитают", - думал: "Но с воскресеньем, выходит, три дня
пропало, даже если мне добраться до Мемфиса в воскресенье после расчета,
там уже все лавки, где его можно купить, закроют до понедельника", -
думал: "Как видно, придется подождать три дня", - и с огорчением: "Все
равно ничего не придумаешь", - и тут же почти сразу уснул спокойным
крепким сном, и уже было совсем светло, когда он очнулся; некоторое время
он лежал спокойно, прежде чем понял, что остался один. После ему казалось,
что, осознав, что стряслось, он еще минуту лежал тихо и спокойно, все еще
лениво вертя в руке английскую булавку, которая лежала расстегнутая у него
на груди: но тут он вскочил, сел и, даже не видя, что окно открыто и
ставня болтается, уже неистово рвал из нагрудного кармана сверток газетной
бумаги, где была приколота десятидолларовая бумажка, и вместо проклятий и
ругани у него выходило только жалкое повизгивание, и он стучал кулаком в
запертую дверь, пока ее не распахнул Гудихэй, сразу увидевший раскрытое
окно.
- Ограбил, значит, сукин сын, - сказал Гудихэй.
- Десять долларов взял, - сказал Минк. - Поймать его надо. Пустите!
- Погодите, - сказал Гудихэй, все еще загораживая двери, - сейчас его
уже не поймать.
- Надо! - сказал он. - Мне эта десятка нужна.
- Вам она нужна, чтобы до дому добраться, так, что ли?
- Да, - сказал он и снова выругался. - Я без нее никуда. Пустите же!
- Давно дома не были? - сказал Гудихэй.
- Тридцать восемь лет. Скажите, куда, он, по-вашему, пошел?
- Погодите! - сказал Гудихэй, не двигаясь. - Ладно, постараюсь, чтобы
вы в воскресенье получили эти десять долларов. Стряпать умеете?
- Могу жарить мясо, яичницу, - сказал Минк.
- Ладно. Готовьте, завтрак, а я нагружу машину. Пошли, - Гудихэй
показал ему, как зажигать плиту, и ушел; а он долил вчерашний кофе водой,
по привычке, как доливал всегда, пока гуща не теряла всякий запах и цвет,
потом нарезал сало, по той же привычке посыпал его мукой на сковородке,
достал яйца для яичницы и, постояв у открытой двери, отошел и стал
сосредоточенно смотреть на висевший под каской автомат в тяжелой кобуре,
думая спокойно: "Взять бы мне его дня на два, тогда и десять долларов не
понадобилось бы", - думая: "Ограбил меня запросто, слова не сказал, почему
же и я теперь не имею права грабить? Уж не говорю, что мне эти десять
долларов позарез нужны, во сто раз, в тысячу раз нужнее, чем какому
другому человеку", - думая уже совсем спокойно, мирно: "Нет, никогда я не
воровал. Никогда я до этого не доходил, воровать я никогда не стану".
Когда он подошел к двери, чтобы кликнуть Гудихэя завтракать, тот еще с
каким-то человеком уже сложили в грузовик целые перегородки и отдельные
доски, потом, сидя на этой груде досок, он снова ехал по шоссе к Мемфису;
он даже подумал: "Может, они проедут до самого Мемфиса, и будь у меня
десять долларов..." - но потом перестал думать и просто трясся в кузове,
пока грузовик не свернул на боковую дорогу; сначала подъезжали, потом
въехали и дальше уже ехали по чьим-то владениям, угодьям, плантациям - по
бескрайним хлопковым полям, где еще белел хлопок в ожидании сборщиков,
потом повернули по проселку через поле и подъехали к заросшему ивняком
затону, где стоял еще один "пикап", тоже с грузом разобранных перегородок,
и рядом трое или четверо мужчин, чем-то до странности похожих на Гудихэя и
водителя его, вернее, их грузовика; он, Минк, не мог сказать, чем именно
похожих, и даже не думал об этом: не присматриваясь, он просто заметил еще
одну военную куртку, потом, тоже не присматриваясь, увидел канат,
обтянутый прямоугольником меж вбитыми кольями и обозначавший место, где
собирались строить; и тут они разгрузили доски, и Гудихэй сказал:
- Ладно, вы с Альбертом можете отправляться за следующим грузом.
Теперь он ехал в кабине назад, в приход, или как оно там называлось,
где они с Альбертом еще раз нагрузили "пикап" и опять поехали к затону: к
этому времени при стольких рабочих руках - если все четверо работали так
же быстро, как Гудихэй, - там должна была уже вырасти целая стенка. Но
вместо этого ни второго грузовика, ни Гудихэя, ни отмеченного вешками и
канатом участка там не оказалось, и только трое мужчин спокойно сидели
возле кучи досок и бревен.
- Что такое? - спросил Альберт.
- Ага, - сказал один из сидящих. - Передумал.
- Как? - сказал Минк. - Кто передумал? Мне ехать надо. Я и то
опаздываю.
- Хозяин участка, - сказал Альберт. - Сначала разрешил поставить тут
молельню. Да кто-то заставил его передумать. Может, банк, который держит
на него закладную. Может, Легион.
- Какой Легион? - сказал Минк.
- Американский легион. Что хотят, то и делают, как в восемнадцатом
году. Не слыхал никогда, что ли?
- А где преподобный Гудихэй? - спросил он. - Мне надо уезжать.
- Ну, ладно, - сказал Альберт. - Всего!
И Минк остался ждать. Только после обеда второй грузовик подлетел на
полном ходу, и Гудихэй соскочил с него прежде, чем он остановился.
- Ну, - сказал он. - Грузите. - И снова они поехали по мемфисскому
шоссе, и "пикап" мчался вслед за грузовиком, чтобы не потерять из виду
Гудихэя, мчался, как все машины по шоссе, а он думал: "Было бы у меня
сейчас десять долларов, хотя мы, наверно, и на этот раз до Мемфиса не
доедем". Они и не доехали. Гудихэй повернул, и они за ним, рискуя головой,
иначе Гудихэй, ехавший впереди, потерял бы их в пустынном безлюдье;
кончилась плодородная дельта, пошли выветрившиеся голые глинистые холмы и
дальше сплошные унылые пустыри; Гудихэй остановился - перед ним была
свалка, нагромождение ржавых остовов автомобилей, котлов,
хлопкоочистительных машин, груды битого кирпича, куски бетона; но вехи уже
были заново вбиты, и канат натянут между ними тугим прямоугольником, а
Гудихэй уже стоял около своего грузовика и, размахивая руками, звал их:
- Сюда! Приехали. Начинай.
Наконец-то началась настоящая работа. Но становилось поздно, полдня
пропало, а завтра была суббота, то есть всего один полный день.
Но когда он попытался заговорить, Гудихэй сразу оборвал его:
- Я же вам сказал, что вы получите свои десять долларов в воскресенье.
Чего же еще?
И насчет ужина Гудихэй тоже не распорядился. Он просто дернул,
распахнул дверцу холодильника, выхватил оттуда запачканную кровью бумагу с
мясом и ушел из кухни. И тут Минк вспомнил, что он когда-то умел варить
овсянку, и нашел крупу и подходящую кастрюлю. В этот вечер Гудихэй не
запирал его; он, Минк, попробовал дверь, потом запер ее изнутри и лег
спокойно на спину, сложив руки на груди, как покойник, пока Гудихэй не
разбудил его, чтобы он поджарил бекон с яичницей. Грузовик уже стоял
наготове, на этот раз собралось человек двенадцать, и уже можно было
видеть, как будет выглядеть молельня (так они ее называли). Работали
дотемна. Он сказал:
- Мне сегодня не холодно, могу тут пристроиться, вон под теми листами
толя, а завтра начну на рассвете, пока другие еще не...
- Мы по воскресеньям не работаем, - перебил Гудихэй. - Поехали.
Наступило воскресенье. Шел дождь, моросящий, неугомонный дождик ранней
осени. Какой-то мужчина с женой заехали за ними, но уже не в "пикапе", а в
легковушке, видавшей виды и порядком помятой. Снова повернули на
перекрестке, дальше пошли уже не дикие пустыри, а просто ровная местность,
и наконец некрашеная коробка здания, что-то где-то виденное до тех
тридцати восьми тюремных лет подтолкнуло, подсказало. "Да это же
негритянская школа", - подумал он, выходя на стоянке; пять или шесть таких
же грязных, помятых легковых машин и "пикапов" и кучка людей ждали тут же,
были люди постарше, но большинство - ровесники Гудихэя или чуть помоложе;
снова он почувствовал в них что-то одинаковое, общее, помимо сходства в
одежде: военные куртки, зеленые армейские плащ-палатки, одна военная
фуражка со следами офицерской кокарды; за его спиной кто-то сказал;
"Здорово", - это был Альберт, Минк узнал и эту мисс или миссис Холком, чей
двор он чистил, а потом увидел высокую негритянку - уже немолодую женщину,
сильно
...Закладка в соц.сетях
