Жанр: Драма
Особняк
...н
цент в неделю сжевывать нельзя. Когда у него ничего не было, он мог себе
позволить жевать табак, когда у него денег было мало, он мог себе
позволить жевать резинку, но когда он сообразил, до чего можно
разбогатеть, если только раньше не помрешь, он себе позволял жевать одну
лишь пустоту, и сейчас он сидел на кухонной табуретке, тень решетки
полосовала его поперек, и он жевал пустоту, не глядя на меня, вернее,
вдруг перестал глядеть на меня.
- Пожизненно, - говорю, - то есть, как теперь считается, двадцать лет,
если только за это время ничего не случится. Сколько же лет прошло?
Кажется, это было в девятьсот восьмом, он еще тогда целыми днями торчал в
окне тюрьмы, может, даже вот в этом самом, ждал, пока вы вернетесь из
Техаса и вызволите его, ведь из всех Сноупсов только у вас хватало и денег
и дружков, так он, по крайней мере, считал, и он каждого прохожего
окликал, просил передать вам в лавку Уорнера, чтоб вы пришли и выручили
его, а потом на суде весь последний день ждал вас, надеялся, а вы не
пришли. С девятьсот восьмого, сейчас девятьсот двадцать третий - а всего
ему сидеть двадцать лет, значит, скоро он выйдет. Черт меня дери, значит,
вам и жить-то осталось всего пять лет, верно? Ну хорошо. Чего же вы от
меня хотите?
Он мне сказал - чего.
- Ну хорошо, - сказал я. - А что я за это получу?
Он мне и это сказал. Я стоял, прислонясь к стене, и смеялся над ним.
Потом я ему все выложил.
Он и не пошевельнулся. Он только перестал жевать и повторил:
- Десять тысяч долларов?
- Значит, это вам слишком дорого, - говорю, - значит, вы свою жизнь
цените в пятьдесят долларов, да и то товарами и в рассрочку? - Он сидел,
исполосованный тенью решетки, жевал пустоту и смотрел на меня, а может,
просто в мою сторону. - Даже если дело выгорит, вы в лучшем случае
добьетесь, что ему удвоят срок, добавят еще двадцать лет. Значит, в
девятьсот сорок третьем году вам опять все начинать сначала, опять
беспокоиться, что жить осталось всего пять лет. Лучше уж перестаньте
вынюхивать и выпытывать, как бы подешевле сторговаться. Покупайте все
первым сортом: вам это по карману. Выкладывайте десять косых наличными, и
пусть его прикончат. Насколько мне известно, за такие денежки весь Чикаго
будет рвать из рук эту работку. Впрочем, черт с ними, с десятью тысячами,
и черт с ним, с Чикаго. И за одну тысчонку можете здесь же, в штате
Миссисипи, в самом Парчмене, заставить десять верных парней тянуть жребий,
кому первому прикончить его выстрелом в спину.
Но он все жует, никак не перестанет.
- Вот оно как, - говорю, - значит, бывает такое, чего даже Сноупс
сделать не решится. Впрочем, что это я: не постеснялся же наш дядя Минк
помириться с Джеком Хьюстоном при помощи ружья, когда сыр слишком круто
забродил. Вернее, я хотел сказать, с каждым Сноупсом может разок и так
случиться, что он тебе ничего не сделает - главное, пока он тебя не
разорил и не сгубил, заранее узнать, чего он не станет делать. Ладно,
пусть будет пять, - говорю, - торговаться я не буду. Черт с ним, мы же
родственники, верно?
Тут он на миг перестал жевать и повторил:
- Пять тысяч долларов.
- Ну ладно, я же знаю, что у вас наличных при себе нету - говорю. - Да
они вам сейчас и не нужны. Адвокат сказал, что времени у вас два года,
успеете их набрать, закладывайте, продавайте, крадите, что там надо
закладывать, продавать или красть.
Это до него дошло, - по крайней мере, я так подумал. До меня самого не
все сразу доходит, и так бывает, и не так, чаще всего не так. И тут он
вдруг сказал:
- Тебе не придется сидеть два года. Я тебя освобожу.
- Когда? - говорю. - Когда вы будете спокойны, что ли? Когда я ему
испорчу остаток жизни, засажу еще на двадцать лет? Нет, не пойдет. Не
выйду я оттуда. И даже те пять тысяч не возьму - это я вас дразнил. Мы вот
как сделаем. Я туда отправлюсь, все устрою, засажу его на столько лет, на
сколько удастся. Но сам я оттуда не выйду. Сначала отсижу там свои два
годика, дам вам время, понятно? Потом уж выйду, вернусь домой. Все как
полагается, сами знаете: начну новую жизнь, заглажу свое позорное прошлое.
Конечно, работы у меня не будет, дела никакого, но, в конце концов, не зря
же существует собственный двоюродный брат собственного моего папаши,
который растет не по дням, а по часам, подымается все выше и в банке, и в
церкви, и в общественном мнении, и в материальном положении, и черт его
знает в чем еще, а родная кровь - не водица, хоть ваш кровный родственник
и вернется из тюрьмы, где сидел за незаконную торговлю виски, уж не говорю
о том, что в нем вдруг может заговорить самолюбие и он не захочет
принимать подачки от своего вполне почтенного кровного родственника -
банкира, и может, ему взбредет в голову опять открыть свое старое,
малопочтенное, но до черта выгодное дельце. Потому что такого товару я
могу достать сколько влезет, а уж охотники найдутся, им только скажи, куда
приходить, и к тому же на этот раз, может быть, бутылки с проявителем не
будут стоять где попало. А если и будут - хрен с ним. Два годика отсидеть
- и я опять тут как тут, опять готов перевернуть эту самую новую страницу
жизни...
Он сунул руку во внутренний карман и сказал: "М-да", - еще не тем
манером, как он потом научился, но если бы уже научился, наверно, так бы и
сказал. А он просто сказал: "М-да, я так и думал", - и вытащил конверт. Ну
конечно, я сразу узнал его. Конверт был мой, в левом углу напечатано
"Ателье Монти", Джефферсон, Миссисипи. Сбоку - погашенная марка, почтовая
печать, как выгравированная, и адрес: М-ру Г.-К.Уинбушу, городское
управление, так что я сразу понял, что там, внутри, прежде чем Флем
вытащил ее, ту фотографию, которую Уинбуш выклянчил у меня за пять монет
для своей, как говорится, личной коллекции, хоть я и отказывался, потому
что связываться с ним было рискованно. Но, черт его дери, все же он был
блюстителем порядка, так, по крайней мере, считалось, в нашем переулке
часа в два-три ночи. Да, забыл: письмо явно побывало на почте, хоть я его
никогда не опускал в ящик, но пошло оно не дальше этой самой
штемпелевальной машины в джефферсонском почтовом отделении. А так как у
Г.-К.Уинбуша уже были неприятности из-за того, что он сидел у меня в
задней комнате и не дал, как он говорил, вышибить себе мозги тем
грабителям, которые обворовывали старого занюханного Билли Кристиана, то
не понадобился Саймон Легри (*3), чтобы выпытать у него про фотографию и
отобрать ее, и, уж конечно, можно было запросто заставить его
свидетельствовать как угодно и против кого угодно. Дело в том, что у него
имелась супруга, и достаточно было только намекнуть Уинбушу, что ей
покажут эту фотографию: она была из тех жен, которых никакая сила не могла
бы разубедить, что дамочка на фото - в этот раз ее сфотографировали одну,
и она ничего такого не делала, просто стояла в чем мать родила, - что эта
дамочка не только закадычная подружка Уинбуша, но и что он сам едва успел
отскочить, чтоб не попасть на фото без брюк. И не надо было быть Шерлоком
Холмсом, чтобы догадаться, какой приговор вынесет в федеральном суде этот
старый ханжа с лошадиной челюстью, когда увидит конверт с почтовым
штемпелем.
- Да, видно, козыри у вас на руках, - говорю. - Пожалуй, я и объявлять
игру не стану. Видно, только и остается спасовать. Значит, после того как
я туда попаду и его прищучу, вы меня вызволите. А что потом?
- Билет куда угодно и сто долларов.
- Хоть бы пятьсот, - говорю. - Ладно, не стоит торговаться. Пусть будет
двести пятьдесят.
А он и не стал торговаться.
- Сто долларов, - говорит.
- Только сначала мне надо хотя бы взять из общего котла свою долю, -
говорю. - Если мне целый год сидеть взаперти на этой распроклятой казенной
хлопководческой ферме...
Тут он торговаться не стал, нет, надо ему отдать справедливость.
- Я об этом подумал, - говорит. - Все устроено. Завтра тебя выпустят
под залог. Кларенс тебя захватит по дороге в Мемфис. Два дня в твоем
распоряжении. - Ей-богу, он и об этом подумал. - Деньги будут у Кларенса.
Вполне достаточно.
По его достаточно или по-моему - неизвестно. Но в общем, теперь уже
никто больше ни над кем не издевался. Я стоял и смотрел на него - сидит на
кухонной табуретке, жует, ни на что не смотрит, и жует-то он пустоту, а
те, кто его знал, говорили, что он ни разу в жизни глотка спиртного не
выпил, а вот решился же накупить на тридцать или сорок долларов виски,
засадить меня в Парчмен, чтобы я навредил Минку, и, как видно, готов был
еще сотню истратить (а может, и две, если он собирался и за Кларенса
платить) мне в утешение за то, что просижу в Парчмене столько, сколько
надо, чтобы как следует навредить Минку, не дать ему выйти через пять лет:
и вдруг я понял, что меня в нем сбивало с толку с тех самых пор, как я
стал настолько взрослым, чтоб в таких делах разбираться.
- Так вы, значит, импотент? - говорю. - Значит, вы никогда в жизни с
женщиной и не спали? Вы и женились только тогда, когда нашлась такая,
которую уже до вас испортили, такая, что вам и дотронуться до себя не
позволит. А жить-то вам все равно охота, черт меня дери! Только зачем? - А
он сидит, молчит. Сидит, жует пустоту. - Кстати, к чему вам тратиться и на
Кларенса? Даже если он предпочитает негритянские бордели, где высшая цена
- доллар, вам все равно придется выложить порядочно, если Кларенс
возьмется за работу. Отдайте деньги и отпустите меня одного! - Но не успел
я сказать, как тут же понял, что он ответит. Не мог он рисковать,
отпустить меня хоть за милю от Джефферсона одного, без надзора, без
уверенности, что я вернусь, даже когда у него в кармане лежал тот
проштемпелеванный конверт с карточкой. Он-то знал, что этого достаточно, и
все же не решался рискнуть. Не посмел. Да, не посмел, даже в его годы,
убедиться, что самый простой способ заставить девять человек из десяти
делать по-вашему - это доверять им.
Тэбз знал, что меня выпустят под залог, потому и хотел меня выставить в
тот же вечер, чтоб прикарманить деньги за мой ужин, надеялся, в суматохе
никто не заметит, но я ему сказал: "Нет, благодарю. Вы, говорю, зря
петушитесь. Я служил (или, во всяком случае, прислуживал) в американской
армии. И если вам кажется, что тут у вас для такого, как я, место
неподходящее, так посмотрели бы вы, где мне приходилось спать", - а Тэбз
все стоит в дверях камеры, в одной руке у него ключи, а другой затылок
чешет. "Но одно вы можете сделать. Пойдите-ка и принесите мне приличный
ужин, мистер Сноупс за него заплатит, мои богатые родичи меня уже
простили! И, кстати, захватите мемфисскую газетку". Он повернулся и пошел,
а я ему ору вдогонку: "Эй, вернитесь! Заприте дверь. Не желаю, чтоб весь
Джефферсон сюда набился, хватит и одного сукина сына в этой собачьей
конуре!"
А на следующее утро явился Кларенс, Флем выдал ему деньги, и в тот же
вечер, мы, вернее, я оказался в Мемфисе, в гостинице "Тиберри".
Кларенс знал один притон, где он был постоянным посетителем, там можно
было остановиться всего лишь за доллар в день, хотя деньги чужие. А
всякий, наверно, решил бы, что раз это деньги Флема, значит, любой из
Сноупсов согласится спать даже на голой земле, лишь бы с Флема за этот
ночлег содрали вдвое больше.
- Ну, что дальше? - спросил Кларенс. Вопрос, как говорится, был чисто
риторический. Он-то знал, что дальше, вернее, считал, что знает. Он все
заранее рассчитал. У Кларенса была одна хорошая черта - он никогда никого
не подводил. Не получалось: каждому, кто с ним сталкивался, заранее было
известно, что он сукин сын, недаром он мне приходился единокровным братом.
А в прошлом году Вирджил (правильно: Вирджил Сноупс, вы угадали,
младший сын дядюшки Уэсли - того самого регента хора, которого поймали
после церковной службы в пустом складе с четырнадцатилетней девчонкой, его
тогда вываляли в перьях и смоле и выкинули в Техас или еще куда-то, словом
- вон из округа Йокнапатофа: Вирджил унаследовал его способности) вместе с
Фонзо Уинбушем - он, кажется, племянник моего клиента - отправились в
Мемфис поступать в парикмахерское училище. Кто-то, наверно, миссис Уинбуш,
- она была не из Сноупсов, - очевидно, учила их снимать комнату, только
когда по хозяйке видно, что она человек зрелый, верующая христианка, а
главное - что в ней есть что-то материнское.
Наверно, они так и кружили вокруг вокзала со своими чемоданчиками, пока
не прошли мимо дома Рэбы Риверс, как раз в то послеобеденное время, когда
она выводила погулять двух своих злющих грязно-белых собачонок, которых
она назвала мисс Рэба и мистер Бинфорд в честь Люшьюса Бинфорда - он был
ее сутенером, а потом они оба постарели, зажили мирной жизнью, и все
соседи - и полисмен, и мальчишка, что носил молоко и получал за газету, и
шофер грузовика из прачечной - величали Люшьюса хозяином до самой его
смерти.
Вид у нее, конечно, был достаточно зрелый, особенно в халате, в котором
она выходила после обеда, и по ее разговору тоже можно было догадаться,
что хотя она, может быть, и недостаточно верующая, но про бога и душу
знает, особенно если подойти поближе и послушать, как она разговаривает со
своими собачонками, когда выпьет лишку; и вообще, по-моему, во всякой
женщине весом около двухсот фунтов да еще в халате, кое-как заколотом
английскими булавками, даже когда она вышибает пьяного, есть что-то
материнское - особенно для двух восемнадцатилетних мальчишек из
Джефферсона, штат Миссисипи.
Может, в ней и на самом деле было что-то материнское, и Вирджил с Фонзо
в своей детской невинности увидали в ней то, чего мы, ее старинные,
давнишние клиенты и приятели, никак не могли заметить. А может, они по
этой своей простой, сельской йокнапатофской малолетней неискушенности
беспрепятственно зашли туда, где даже ангел предварительно сдал бы на
хранение свой бумажник. Словом, они зашли, спросили, есть ли свободная
комната, и она им отвела одну из комнат. Наверно, они уже успели
распаковать свои картонные чемоданишки, когда она сообразила, что они и не
подозревают, куда попали.
А ведь ей надо было платить аренду, подкупать полицейских и поставщиков
пива, оплачивать стирку и по субботам что-то подбрасывать Минни, служанке,
уже не говоря о том, что надо было подновлять свои громадные желтые
бриллианты, чтоб они не так напоминали осколки пивных бутылок, а тут эти
невинные йокнапатофские младенцы, и вокруг то девчонки бегают в умывалку в
одних ночных рубашках, в халатиках или вовсе так, то клиенты шныряют без
конца, то Минни носится с полотенцами, с кружками джина по лестнице, то
девки орут и дерутся, волосы друг у дружки выдирают из-за гостей, из-за
своих котов, из-за денег, то сама мадам Рэба ругает какого-нибудь пьяного
на чем свет стоит, старается его выставить, пока не нагрянула полиция. Но
не прошло и недели, как она навела в доме порядок, и там бывало тихо, как
в пансионе для благородных девиц, до той минуты, когда Вирджил и Фонзо
закрывались у себя в комнате и, как она надеялась, крепко засыпали.
Конечно, долго так продолжаться не могло. Во-первых, они ходили в это
парикмахерское училище и там слушали парикмахерские разговорчики целыми
днями, а, как известно, даже за те тридцать минут, что тебя стригут, и то
можно услышать достаточно всякой жеребятины. А потом они возвращались в
этот дом, а там мелькает чья-то нога, или в дверях показывался хвостик
рубашки или голая женская спина, так что у них, конечно, через некоторое
время что-то в мыслях зашевелилось, хотя они по-прежнему считали, что все
барышни - племянницы или воспитанницы мадам Рэбы и, может быть, тоже
приехали в город учиться в парикмахерском училище, только, конечно, в
дамском. Уж я не упоминаю о том чистейшем нюхе, который Вирджил и Фонзо (я
вам говорил, что Фонзо - племянник Гровера Уинбуша?) унаследовали из
чистейших первоисточников.
Словом, на втором месяце все переменилось. А так как мемфисский район
красных фонарей не столь уж велик, то с течением времени они оба
встретились с Кларенсом в том же заведении, в тот же час, потому что
Вирджил и Фонзо все еще учились и не зарабатывали, и им приходилось бывать
где подешевле. А тут у Вирджила открылся совершенно исключительный мужской
талант, и в своем юношеском энтузиазме и невинности он проявлял его не
только ради удовольствия, а еще платил деньги, пока Кларенс не открыл в
нем этот талант и не стал его эксплуатировать.
Он, Кларенс, обычно шатался по бильярдным и по холлам тех гостиниц, где
останавливался, пока не находил простачка, который отказывался верить его
похвальбам насчет - как бы это сказать? - мощи его подшефного, и тогда
Кларенс держал с ним пари: в первый раз жертва даже давала ему фору.
Конечно, случалось, что Вирджил и подводил...
- И платил половину пари, - сказал я как-то.
- За что? - удивился Кларенс. - За то, что мальчик так старается? Да и
подводит он меня куда как редко, день ото дня совершенствуется. Какую
карьеру этот мальчишка может сделать, лишь бы хватило двухдолларовых
девиц!
Словом, он и мне предложил вечером заняться этим делом.
- Нет, - говорю, - большое спасибо, ты иди, а я навещу посемейному одну
старую приятельницу, а потом лягу спать. Дай мне двадцать пять, нет,
пожалуй, тридцать долларов из тех денег, что Флем мне выдал - из сотни. С
меня и тридцати хватит, - говорю.
- Какого черта? - говорит. - Половина твоя - и все. Не желаю, чтобы в
Джефферсоне ты наврал про меня Флему бог знает что. Бери!
Я взял деньги.
- Завтра встретимся на вокзале перед отходом поезда.
- Что? - говорит.
- Я завтра еду домой. А ты можешь и не ехать.
- Но я же дал слово Флему, что пробуду тут с тобой и привезу тебя
обратно.
- Плюнь! - говорю. - Деньги-то уже у тебя, пятьдесят долларов!
- В том-то и штука! - говорит. - Презираю того подлеца, который деньги
берет, а потом наплюет на свое честное слово!
Среда - день спокойный, если только в городе нет никаких съездов, может
быть, еще и потому, что многие из девиц (и из клиентов тоже) родом из
маленьких городишек в штатах Теннесси, Миссисипи и Арканзас и росли в
баптистских и методистских семьях, и потому во всех притонах, заведеньях и
домах ввели - как это? - аналогичное расписание, как для молитвенных
собраний, и среди недели выкраивали спокойный денек.
- На звонок мне открыла Минни. На ней была шляпа вроде футбольного
шлема, такая, что всю голову закрывала.
- Добрый вечер, Минни, - говорю. - Гулять собралась?
- Нет, сэр, - говорит. - А вы уезжали? Что-то вас давно не видно.
- Много дела, - говорю.
И Рэба тоже спросила, где я был. В доме стояла тишина, в столовой -
только Рэба, какая-то новенькая и один гость, пиво пьет. На Рэбе все ее
огромные желтые бриллианты, но при этом она в халате, а не в вечернем
платье, в каком она ходила по субботам. Халат был новый, но все равно
держался на английских булавках. Я и ей ответил то же самое.
- Много дела, - говорю.
- Мне бы так, - говорит, - а то у меня стало как в воскресной школе.
Знакомьтесь - капитан Страттербек.
Капитан был высокий, грузноватый, с лицом, как у ломовика, знаете, из
тех, что стараются держать себя нагло, но не уверены, какое впечатление
это произведет: глаза у него были светлые, взгляд злой, только смотреть
обоими глазами сразу в одну точку он никак не мог. Лет ему было под
пятьдесят.
- Капитан Страттербек участвовал в двух войнах, - объяснила Рэба. - В
той, испанской, двадцать пять лет назад, и в этой последней (*4). Он как
раз нам про нее рассказывал. А это Тельма. Поступила к нам на прошлой
неделе.
- Привет, - сказал Страттербек. - Вы тоже из наших ребят?
- Более или менее, - говорю.
- Какой части?
- Лафайетовской эскадрильи (*5).
- Лафа... Это кому же лафа? А-а, эскадрилья - летчик, значит. Сам я в
авиации не служил. Был кавалеристом на Кубе, в девяносто восьмом, а в
шестнадцатом находился на границе, но призвали, понимаете, не попал в
регулярную армию: был вроде как гражданский помощник Черного Джека (*6), я
всю округу вот как знаю. А когда Джека решили послать во Францию, там
командовать, он мне говорит - если попаду туда, чтобы непременно отыскал
его, он мне найдет работу. И когда я услыхал, что Рик, то есть Эдди
Рикенбекер, ас, - объяснил он Рэбе и новенькой, - он был шофером у
генерала, так когда я услыхал, что Рик ушел от генерала в авиацию, я решил
- вот наконец мне повезло, но хоть я и попал за море, но у генерала уже
был другой шофер, сержант, забыл, как его звали. А я оказался без
должности. Но кое-что я повидал из кузова машины, так сказать, видел и
Аргонну, и Шомон, и Ваймиридж, и эту, как ее, Шато-Теорию (*7), да вы,
наверно, тоже побывали в самом пекле. Где вы были расквартированы?
- В АМХе (*8), - говорю.
- Что? - говорит. И встает, совсем медленно. Высокий такой, довольно
грузный, а сам все никак не может смотреть обоими глазами разом в одну
точку. Видно, хочет меня напугать. Но тут Рэба тоже встала. А он говорит:
- Вы что, смеетесь надо мной?
- Почему? - спрашиваю. - Разве так не бывает?
- Ладно, ладно, - говорит Рэба. - Можете вы пойти наверх с Тельмой или
нет? Если нет, а у вас по большей части так и бывает, вы ей скажите.
- Не знаю, пойду или нет, - говорит. - А сейчас я думаю, что...
- Сюда люди не думать ходят, - говорит Рэба, - сюда идут для другого.
Пойдете вы с ней или нет?
- Ладно, ладно, - говорит. - Пойдем, - это он Тельме. - Мы еще с вами
увидимся, - это мне.
- После следующей войны, - говорю. Он с Тельмой вышел. - Зачем вы его
пускаете? - спрашиваю.
- А он получает пенсию за ту испанскую войну, - говорит Рэба, - сегодня
ему прислали. Сама видела, он еще расписался на обороте, чтоб я могла за
него получить деньги.
- Сколько? - спрашиваю.
- Да я не посмотрела, что там на другой стороне. Проверила, чтоб он
расписался, где указано. Денежное извещение от казначейства, от
правительства США. Какие же могут быть сомнения, раз это почтовое
извещение от правительства США?
- Почтовое извещение может быть и на один цент, - говорю, - если можешь
оплатить почтовые расходы. - Она смотрела на меня. - Он просто расписался
на клочке синей бумаги и сунул его обратно в карман. Наверно, и ручку у
вас одолжил. Правильно?
- Ну, будет вам, - говорит. - Что же теперь делать? Пойти наверх и
сказать: "Эй, любезный, убирайся отсюда!"
Минни принесла еще бутылку пива. Для меня.
- А я пива не заказывал, - говорю. - Может, надо было вам сразу
сказать? Сегодня я денег тратить не собираюсь.
- Я угощаю, - говорит. - А зачем вы пришли? Ссору с кем-нибудь затеять,
что ли?
- Только не с ним, - говорю. - Он даже фамилию себе взял из книжки. Не
помню, из какой, но получше той, откуда он начитался про войну.
- Ну, будет, будет, - говорит. - А какого черта вы ему сказали, где вы
живете? Кстати, зачем вы там остановились?
- Где это? - спрашиваю.
- В АМХе. Ходят тут ко мне всякие малолетние субчики, которым и
взаправду место в АМХе, не знаю, там они останавливаются или нет. Но уж
хвастать этим никто не хвастает.
- Нет, я живу в "Тиберри", - говорю. - Это я во время войны пристроился
в АМХе.
- В АМХе? Во время войны? Да они не воюют. Вы и надо мной вздумали
потешаться, что ли?
- Знаю, что не воюют. Потому-то я к ним и записался. Гэвин Стивенс,
юрист из Джефферсона, может подтвердить. Вы его спросите в следующий раз,
если только он к вам придет.
Вошла Минни с подносом, на нем - два стакана джина. Она ничего не
сказала, только остановилась в дверях, где Рэба ее могла видеть. Шляпы она
так и не сняла.
- Ладно, неси, - говорит Рэба. - Но больше ни капли. Он даже за пиво не
расплатился. Но мисс Тельма - новый человек у нас в Мемфисе, надо, чтоб
она почувствовала себя как дома. - Минни ушла. - Значит, сегодня вы карман
не вывернете, - говорит Рэба.
- Я ведь пришел просить вас об одолжении, - говорю. А она и не слушает.
- Вы и раньше немного тратили. Да, конечно, на пиво вы не скупились,
угощали всех. Но баловаться не баловались. Во всяком случае, не с моими
девчонками. - Она смотрела на меня. - Мне это тоже ни к чему. Дело
прошлое. Мы бы с вами сладились. - Она все смотрела на меня. - Слыхала я
про то дельце, что вы там открыли у себя. Многим, у кого здесь заведения,
это не понравилось. Считают, что вы подрываете коммерцию, что это не...
не... как же это называется? Доктора и адвокаты вечно бросаются этим
словом.
- Неэтично, - говорю. - Это значит - всухую.
- Всухую? - говорит.
- Вот именно, - говорю. - Мою, так сказать, отрасль вашей профессии
можно назвать безводной или бесплодной отраслью. Так сказать, форпостом в
пустыне.
- Ага, понимаю, я вас поняла. Это точно. Я им так и говорила: смотреть
эти карточки, конечно, можно, временно там, в глуши, где для человека нет
никакой подходящей отдушины, во рано или поздно кто-нибудь так распалится,
что захочет побежать к ближнему колодцу за ведром настоящей воды. Так,
может, он к моему колодцу и прибежит. - Она все смотрела на меня. -
Распродавайте все и переезжайте сюда.
- Это предложение, что ли? - говорю.
- Погодите. Переезжайте сюда, будете хозяином
...Закладка в соц.сетях
