Жанр: Драма
Деревушка
...чно, это будет не его хлопок, но
ведь он никогда не выручал за свой хлопок достаточно, чтобы хоть как-нибудь
перебиться.
- Чепуха,- сказал Букрайт.- Ни за что не поверю. Флем не допустит, чтоб
его отправили на каторгу.
- Допустит, - сказал Рэтлиф.- Потому что Флему нужно погасить все эти
ходячие векселя, которые то и дело появляются то здесь, то там. Он хочет
избавиться навсегда хотя бы от некоторых.
Они поглядели друг на друга - Рэтлиф, серьезный и спокойный в своей
синей рубашке, Букрайт тоже серьезный, сосредоточенный, нахмурив черные
брови.
- Но ведь вы, кажется, говорили, что с ним вместе сожгли эти векселя?
- Я говорил, что мы сожгли два векселя, которые дал мне Минк Сноупс. Но
неужто вы думаете, что кто-нибудь из Сноупсов хоть в чем-то может целиком
довериться клочку бумаги, который можно спалить на одной спичке? Или вы
думаете, кому-нибудь из Сноупсов это невдомек?
- Вот как,- сказал Букрайт. - Ха,- сказал он невесело, - небось вы и
Генри Армстиду вернули его пять долларов.
Рэтлиф отвернулся. Лицо его изменилось; на нем мелькнуло какое-то
мимолетное, лукавое, но не смеющееся выражение, потому что глаза не
смеялись; потом оно исчезло.
+ Мог бы вернуть, - сказал он.- Но не сделал этого. Мог бы, будь я
уверен, что на этот раз он купит что-нибудь такое, что убьет его до смерти,
как сказала миссис Литтлджон. И кроме того, я не защищал Сноупса от
Сноупсов. И даже не человека от Сноупса. Я защищал даже не человека, а
безобидную тварь, которой одно только и надо: ходить да греться на солнце,
которая никому не могла бы причинить зла, даже если б захотела, и не
захотела бы, даже если бы могла, все равно как я не стал бы стоять в стороне
и смотреть, как вы крадете кость у собаки. Не я создал их Сноупсами, и не я
создал тех людей, что сами подставляют им задницу. Я мог бы сделать больше,
но не стану. Слышите, не стану!
- Хватит, - сказал Букрайт. - Легче на поворотах, перед вами просто
холмик. Говорю вам - хватит.
¶2§
Оба дела - Армстид против Сноупса и Талл против Экрема Сноупса (да и
вообще против всех Сноупсов и даже против Уорнера, которого, как знала вся
деревня, обозленная жена Талла тоже старалась запутать) по взаимной
договоренности сторон слушались в суде другого округа. Вернее - по
договоренности трех сторон, потому что Флем Сноупс наотрез отказался
признать иск, сплюнув в сторону, невозмутимо заявил: "Это не мои лошади",- и
снова принялся строгать свою дощечку, а смущенный и растерянный шериф стоял
перед прислоненным к стене стулом, держа в руках повестку, которую он
пытался вручить.
- А какой был бы прекрасный случай для этого сноупсовского семейного
адвоката,- сказал Рэтлиф, когда узнал обо всем.- Как бишь его... Ну этот
отец-молодец, этот Моисей, у которого полон рот всяких прибауток, а за штаны
цепляется множество сыновей, неизвестно откуда взявшихся. Просто
удивительно, как это получается - мне бесперечь твердят об этих людях, а я
все не могу запомнить имен. Словом, этот А. О. Вечно у него не хватает
терпения обождать. Может, во всей его практике это была бы единственная
тяжба, где простофиля клиент не стал бы вмешиваться и затыкать ему рот, и
только сам судья имел бы право сказать ему: "Заткнись".
Так что ни коляски Уорнера, ни фургончика Рэтлифа не было среди потока
фургонов, повозок, верховых лошадей и мулов, который хлынул к Уайтлифской
лавке, что в восьми милях от поселка, не только с Французовой Балки, но и
отовсюду, так как к этому времени то, что Рэтлиф назвал "техасской
болезнью", эта пятнистая порча, эта лавина бешеных, неуловимых лошадей,
разлилась на двадцать, а то и на тридцать миль окрест. И когда начали
подъезжать люди с Французовой Балки, около лавки уже стояло десятка два
фургонов с выпряженными и привязанными к задним осям лошадьми и еще вдвое
больше оседланных лошадей и мулов стояло в ближней рощице, и заседание
решено было перенести из лавки под соседний навес, куда осенью свозили
хлопок. Но к девяти часам оказалось, что все желающие не поместятся даже под
навесом, и заседание снова перенесли, теперь уж прямо в рощу. Лошади, мулы и
фургоны были убраны оттуда; из сарая притащили единственный стул, колченогий
стол, толстую Библию, которой, судя по ее виду, часто и с любовью
пользовались, как старым, но безотказным инструментом, календарь и подшивку
"Законодательных постановлений штата Миссисипи" за 1881 год с
одной-единственной тонкой замусоленной трещиной по корешку, словно хозяин
(или тот, кто ими пользовался) открывал их всегда на одной и той же
странице, но зато очень часто, четверо специально отряженных людей мигом
съездили в повозке за милю от лавки в церковь и вернулись с четырьмя
деревянными скамьями для тяжущихся, их родственников и свидетелей; позади
рядами стояли зрители - мужчины, женщины, дети, серьезные, внимательные,
опрятные, не в праздничных нарядах, конечно, но в чистой рабочей одежде,
надетой с утра по случаю предстоящих субботних развлечений - сидения около
деревенской лавки или поездки в ближний город, в той самой одежде, в которой
они в понедельник выйдут на поле и будут носить ее всю неделю, до вечера
будущей пятницы. Мировой судья, аккуратный, маленький, пухлый старичок с
ровными, чуть вьющимися седыми волосами, словно сошедший с добродушной
карикатуры на всех дедушек на свете, был в безукоризненно чистой сорочке, но
без воротничка, с белоснежными, сверкающими, крахмальными манжетами и
манишкой, в очках со стальной оправой. Он сел за стол и поглядел на них - на
серую женщину в сером платье и шляпке, недвижно уронившую на колени руки,
бледные и узловатые, словно корни, выкорчеванные на осушенном болоте; на
Талла в выцветшей, но свежей рубашке и в комбинезоне, не только чисто
выстиранном, но выглаженном и накрахмаленном его женщинами, со складкой не
посередке штанин, а с боков, так что каждую субботу с утра они бывали похожи
на короткие детские штанишки, на его безмятежно голубые, невинные глаза над
шелковистой, как кукурузная метелка, бородой месячной давности, скрывавшей
почти все его обрюзгшее лицо и придававшей ему какой-то неправдоподобный,
нелепо блудливый вид, но не такой, словно он вдруг после долгих лет предстал
перед другими мужчинами в своем настоящем обличье, а такой, будто
изображение святого младенца кисти старого итальянского мастера испоганил
какой-нибудь скверный мальчишка; на миссис Талл, крепкую, пышногрудую, но
немного нескладную женщину, чье лицо пылало суровым негодованием, которое за
этот месяц, казалось, нисколько не возросло, но и не угасло, а просто
устоялось, и, странное дело, всем почти сразу же стало казаться, что
негодует она не на кого-либо из Сноупсов и не на кого другого из мужчин в
отдельности, но на всех мужчин, вместе взятых, на весь мужской пол, и сам
Талл вовсе не пострадавший, а предмет ее негодования,- она сидела по одну
сторону от мужа, а старшая из четырех его дочерей - по другую, словно обе
они (или, по крайней мере, миссис Талл) не просто боялись, что Талл вдруг
вскочит и убежит, но твердо решились не допустить этого; на Эка с мальчиком,
похожих как две капли воды, только один ростом повыше, на приказчика Лэмпа,
в серой кепке, в которой кто-то признал ту самую, что была на Флеме Сноупсе
в прошлом году, когда тот уезжал в Техас, - Лэмп сидел, быстро моргая и
глядя на судью упорно и злобно, как крыса, и в бесцветных стариковских
глазах судьи за толстыми стеклами очков появилось не только удивление и
замешательство, но и что-то очень похожее на страх, как и у Рэтлифа, когда
он стоял на галерее месяц назад.
- Так вот...- сказал судья.- Я не предполагал... Не ожидал увидеть... Я
хочу помолиться, - сказал он. - Конечно, вслух я молиться не буду. Но
надеюсь...- Он посмотрел на них. - Я бы хотел... одним словом, может быть,
кто-нибудь из вас последует моему примеру.
Он склонил голову. Все смотрели на него серьезно и молча, а он
неподвижно сидел у стола, и легкий утренний ветерок тихонько шевелил его
редкие полосы, и трепетные тени листьев скользили по выпуклой крахмальной
груди сорочки, по сверкающим манжетам, таким же твердым и почти таким же
просторным, как куски шестидюймовой печной трубы, по его сложенным рукам. Он
поднял голову.
- Армстид против Сноупса, - сказал он.
Миссис Армстид начала говорить. Она не шевелилась, ни на что не
смотрела, стиснув руки на коленях, и голос ее был все таким же ровным,
глухим, безнадежным.
+ Этот человек из Техаса сказал...
+ Постойте, - прервал ее судья. Его тусклые глаза забегали под толстыми
стеклами очков, оглядывая лица присутствующих.- Где же ответчик? Я его не
вижу.
+ Он отказался явиться, - сказал шериф.
+ Отказался? - сказал судья.- Разве вы не вручили ему повестку?
+ Он не принял ее, - сказал шериф.- Он сказал...
+ В таком случае он будет отмечать за неуважение к суду!
- С какой стати? - сказал Лэмп Сноупс.- Еще не доказано, что эти лошади
его. Судья взглянул на Лэмпа.
+ Разве вы представляете интересы ответчика? - спросил он. Сноупс,
моргая, глядел на него.
+ А это что значит? - сказал он.- Что штраф, к которому вы его
присудить собираетесь, взыскивать будут с меня?
+ Стало быть, он отказывается участвовать в тяжбе, - сказал судья... -
Разве он не знает, что я могу привлечь его за это к ответственности, если уж
он не признает простой справедливости и приличий?
+ Вот это ловко, - сказал Сноупс.- Сразу видать, что у вас на уме...
+ Замолчите, Сноупс, - сказал шериф. - Если вы не выступаете по этому
делу, так нечего и вмешиваться. - Он повернулся к судье:- Не прикажете ли
съездить на Французову Балку и привезти сюда Сноупса? Я могу это сделать.
+ Нет, - сказал судья.- Погодите.- Он снова оглядел бесстрастные лица,
все с той же растерянностью, с тем же страхом. - Может ли кто-нибудь точно
сказать, чьи это лошади? Кто может сказать? - Они тоже глядели на него,
бесстрастно, пристально глядели на этого чистенького безупречного старика,
который, положив руки на стол, сплел пальцы, чтобы унять дрожь. - Хорошо.
Миссис Армстид, - обратился он к женщине, - расскажите суду, как было дело.
Она заговорила, ни разу не пошевельнувшись, ровным, монотонным голосом,
глядя куда-то мимо, в полной тишине, а кончив, умолкла, и голос ее ни разу
не дрогнул, словно все сказанное не имело никакого значения и ни к чему не
могло привести. Судья, опустив глаза, разглядывал свои руки. Когда она
замолчала, он посмотрел на нее.
- Но из этого еще не следует, что лошади принадлежали Сноупсу. Вам
нужно бы предъявить иск этому человеку из Техаса. А он уехал. Даже если суд
постановит взыскать с него деньги, вы все равно не сможете их получить.
Понимаете?
+ Мистер Сноупс привез его сюда, - сказала миссис Армстид. - Откуда бы
этому техасцу знать, где Французова Балка, ежели б мистер Сноупс ему не
показал.
+ Но ведь это техасец продал лошадей и взял деньги. - Судья снова
+ Да, - сказал Букрайт.
Судья снова поглядел на миссис Армстид печально и сочувственно.
Поднялся порывистый ветер, он шелестел высоко в ветвях, и на землю, кружась,
падали снежно-белые лепестки, которые отцвели прежде времени, как и сама
весна отцвела быстро и щедро после суровой зимы, пролив свой густой,
одуряющий аромат.
- Он отдал мистеру Сноупсу те деньги, какие взял у Генри. Он сказал,
что Генри не покупал никакой лошади. Он сказал, я могу завтра получить
деньги у мистера Сноупса.
+ И у вас есть свидетели, которые могут подтвердить это?
+ Да, сэр. Все видели и слышали, как он отдал мистеру Сноупсу деньги и
сказал, что я могу их получить...
+ И вы просили у Сноупса эти деньги?
+ Да, сэр. А он сказал, что техасец увез их с собой. Но я бы могла...
Она снова умолкла, глядя, как и судья, куда-то вниз, на свои руки. Во
всяком случае, она ни на кого не глядела.
+ Что же? - спросил судья.- Что вы могли бы?
+ Я могла б узнать эти пять долларов. Я заработала их своими руками,
ткала по ночам, когда Генри и дети спали. Некоторые дамы из Джефферсона
собирали пряжу и отдавали мне, а я за плату ткала им материю. Я скопила эти
деньги по центу и узнала бы их, если б увидела, потому что часто вынимала
жестянку из печи и пересчитывала их, вес ждала, покуда накопится довольно,
чтобы обуть детей к зиме. Я бы их сразу узнала. Если б мистер Сноупс только
позволил...
+ А что, если кто-нибудь видел, как Флем отдал эти деньги назад
техасцу? - сказал вдруг Лэмп Сноупс.
+ А кто-нибудь видел это?
+ Да, - сказал Сноупс хрипло и решительно.- Вот Эк видел.- Он поглядел
на Эка: - Ну, что же ты? Расскажи ему.
Судья поглядел на Эка; все четыре дочери Талла, как по команде повернув
головы, тоже поглядели на него, и миссис Талл с холодным, злым и
презрительным лицом подалась вперед, чтобы муж не мешал ей видеть, и все,
кто стоял позади скамей, задвигались, вытягивая шеи, чтобы поглядеть на Эка,
неподвижно сидевшего на скамье.
- Скажите, Эк: видели вы, как Сноупс вернул деньги Армстида техасцу? -
спросил судья.
Эк сидел молча, не шевелясь, а Лэмп Сноупс грубо и досадливо фыркнул.
+ Черт с ним, если он боится, то я не боюсь. Я видел.
+ Вы подтвердите это под присягой?
Сноупс взглянул на судью. Он уже больше не моргал.
- Стало быть, вы не верите моему слову? - сказал он.
- Я должен знать истину,- сказал судья.- Если я не могу установить ее,
то мне нужны показания, данные под присягой, которые я буду считать за
истину.
Он взял Библию, лежавшую рядом с двумя другими книгами.
- Слышите? - сказал шериф.- Подойдите сюда.
Сноупс встал со скамьи и подошел. Все смотрели на него, но никто уже не
ерзал, не вытягивал шею, не двигался, лица застыли, глаза смотрели в одну
точку. Сноупс, подойдя к столу, оглянулся, окинул быстрым взглядом стоявших
полукругом людей и снова взглянул на судью. Шериф схватил Библию, хотя судья
еще не выпустил ее из рук.
- Готовы ли вы подтвердить под присягой, что видели, как Сноупс вернул
этому техасцу деньги, которые получил с Генри Армстида за лошадь? - спросил
он.
+ Я ведь уже сказал, что видел, - сказал Сноупс.
Судья выпустил Библию.
+ Приведите его к присяге,- сказал он.
- Положите левую руку на Библию, поднимите правую, повторяйте:
"Торжественно клянусь и подтверждаю, что..." - скороговоркой начал шериф.
Но Сноупс уже опередил его, - положив левую руку на Библию и подняв
правую, он повернул голову, еще раз окинул быстрым взглядом полукружие
бесстрастных, внимательных лиц и хрипло, злым голосом сказал:
- Да. Я видел, как Флем Сноупс отдал этому человеку из Техаса те
деньги, которые Генри Армстид или кто другой уплатил или, как некоторые
утверждают, отдал Флему за какую-то лошадь. Довольно с вас этого?
- Да,- сказал судья.
Толпа зрителей молчала, не шевелилась. Шериф осторожно положил Библию
на стол, около сплетенных пальцев судьи, и снова ничто вокруг не
шевельнулось, только трепетные тени скользили и сливались друг с другом да
летели лепестки акаций. Потом миссис Армстид встала; она стояла, опять - или
все еще - ни на что не глядя, прижав руки к животу.
- Мне, наверно, можно теперь уехать? - сказала она.
- Да,- сказал судья, - Если только вы не хотите...
- Так я, пожалуй, поеду,- сказала они. г Путь ведь не близкий.
Она приехала не в фургоне, а на одном из своих отощавших от бескормицы
мулов. Какой-то мужчина пошел следом за ней через рощу, отвязал мула, подвел
его к ближайшему фургону, и она со ступицы села в седло. Все снова поглядели
на судью. Он сидел у стола, по-прежнему сложив руки, но голова его уже не
была опущена. И все же он не шевельнулся, пока шериф, перегнувшись через
стол, не сказал ему что-то, и только тогда он очнулся, пробудился легко и
спокойно, как пробуждается старик от своего чуткого старческого сна. Он
убрал руки со стола и, опустив глаза, произнес, словно читал по бумаге:
+ Талл против Сноупса. Оскорбление...
+ Да! - перебила его миссис Талл. - Дайте мне слово сказать, прежде чем
вы начнете.- Она подалась вперед, глядя мимо Талла на Лэмпа Сноупса. г Ежели
вы думаете, что можете облыжно выгораживать Флема и Эка Сноупса из...
- Не надо, мамочка... - сказал Талл.
И тогда она обратилась уже к Таллу, не изменив ни позы, ни тона, даже
не запнувшись:
- Ты мне рот не затыкай! Позволить Эку Сноупсу, или Флему Сноупсу,
словом всей этой Уорнеровой шайке выволочь тебя из фургона и колотить чуть
не до смерти об мост, - это ты готов. А когда дошло до того, чтобы притянуть
их к ответу за нарушение твоих законных прав и наказать, тут тебя нет.
Потому что это, видите ли, не по-соседски. А валяться во время сева, в самую
страду, покуда мы вытаскивали занозы из твоей рожи, - это по-соседски?
Но шериф уже кричал:
- К порядку! К порядку! Не забывайте, что вы в суде!
И миссис Талл замолчала. Она села на скамью, тяжело дыша, уставившись
на судью, который продолжал, словно читал по бумаге:
- Оскорбление действием, нанесенное Вернону Таллу посредством одной
лошади, не имеющей клички и принадлежащей Экрему Сноупсу. Телесные
повреждения наличествуют, ответчик явился. Свидетели - миссис Талл с
дочерьми...
+ Эк Сноупс тоже все видел,- сказала миссис Талл, уже не так сердито. -
Он был там. Подоспел в самое время и все видел. Пусть только попробует
отпереться. Пусть только поглядит мне в глаза и посмеет сказать, что он...
+ Позвольте, мэм, - сказал судья. Он сказал это так спокойно, что
миссис Талл примолкла и стала вести себя сдержанно, почти как всякий
разумный и смирный человек. - Никто не оспаривает тот факт, что ваш муж
пострадал. И никто не оспаривает, что пострадал он из-за лошади. Закон
гласит, что если человек имеет скотину, которая, как ему известно,
представляет опасность для окружающих и если эта скотина ограждена и
отделена от общественного выпаса забором или загородкой, способной оградить
и отделить ее от упомянутого выпаса, то, если кто-либо войдет за этот забор
или загородку, независимо от того, известно ему или нет, что скотина, там
содержащаяся, представляет собой опасность, это действие является нарушением
права собственности, и владелец скотины не несет ответственности за
последствия. Но коль скоро скотина, представляющая для окружающих опасность,
более не ограждена означенным забором или загородкой, преднамеренно или
непреднамеренно, с ведома или без ведома владельца, то владелец несет
ответственность за последствия. Таков закон. Нам остается лишь установить,
во-первых, кому принадлежит лошадь, и во-вторых, представляет ли она
опасность для окружающих в соответствии с буквой упомянутого закона.
+ Ха! - сказала миссис Талл, точь-в-точь как Букрайт. - Опасность!
Спросите у Вернона Талла. Спросите у Генри Армстида, какие это были кроткие
овечки.
+ Позвольте, мэм, - сказал судья. Он посмотрел на Эка.- Выслушаем
ответчика. Отрицает ли он принадлежность лошади?
+ Чего? - сказал Эк.
+ Эта ваша лошадь чуть не убила мистера Талла?
- Да, - сказал Эк.- Моя. Сколько я должен зап...
- Ха! - снова сказала миссис Талл.- Еще бы он стал отрицать, когда там
их было, по крайней мере, человек сорок, таких же дураков, как и он, потому
что, будь они малость поумнее, и духу ихнего там не было бы. Но даже дурак
может подтвердить то, что видел и слышал, - так вот, по крайней мере, сорок
человек слышали, как этот техасский душегуб отдал лошадь Эку Сноупсу.
Заметьте, не продал, а отдал.
+ Что? - сказал судья.- Как так отдал?
+ А вот так, - сказал Эк.- Отдал, да и все тут. Мне жаль, что Талл ехал
через мост в это самое время. Сколько я должен...
+ Постойте,- сказал судья.- А вы ему что дали? Вексель? Что-нибудь
взамен?
- Нет,- сказал Эк.- Он просто указал на нее, когда она бегала в загоне,
и сказал, что она моя.
+ А дал он вам купчую, или дарственную, или какой-нибудь письменный
документ?
+ Да у него на это и времени-то не было, - сказал Эк. - А после того
как Лон Квик позабыл затворить ворота, всем было уж не до писанины, даже
ежели б это и пришло кому в голову.
-. Это еще к чему? - сказала миссис Талл. - Эк Сноупс сейчас только сам
признал, что это его лошадь. А ежели этого вам мало, так там у ворот целый
день торчало еще сорок бездельников, которые слышали, как этот антихрист,
который дуется в карты и жрет виски...
Но тут судья остановил ее, подняв руку в огромной, первозданно чистой
манжете. Он не смотрел на нее.
- Постойте, - сказал он. - А что же он тогда сделал? - спросил он Эка.
- Просто подвел к вам лошадь и передал веревку из рук в руки?
- Нет, - сказал Эк.- Ни он, ни кто другой не надевал на лошадей
веревку. Он просто указал на эту лошадь и сказал, что она моя, а потом
распродал остальных, сел в коляску, попрощался и уехал. А мы взяли по
веревке и пошли в загон, только Лон Квик позабыл затворить ворота. Мне очень
жаль, что из-за нее мулы Талла выволокли его из фургона. Сколько я ему
должен? - Но тут он замолчал, потому что судья уже на него не смотрел и, как
он понял через секунду, не слушал его. Вместо этого судья откинулся назад, в
первый раз за все время, уселся поудобнее на своем стуле, слегка наклонив
голову и держа руки со сплетенными пальцами на столе перед собой. С
полминуты все молча смотрели на него и только тогда поняли, что он молча и
пристально глядит на миссис Талл.
+ Так вот, миссис Талл, - сказал он.- Из собственных ваших показаний
явствует, что Эк никогда не был владельцем этой лошади.
+ Как? - переспросила миссис Талл совсем тихо. - Как вы сказали?
+ По закону никакая собственность не может быть подарена словесно. Акт
дарения должен быть закреплен документом, либо заверенным, либо подписанным
собственноручно, либо фактическим вводом во владение. В соответствии с
вашими показаниями и показаниями Эка Сноупса, он ничего не дал техасцу
взамен лошади, и согласно показаниям Сноупса, техасец не дал ему никакого
документа в подтверждение того, что лошадь принадлежит ему, а из его
показаний и из того, что мне самому стало известно за последние четыре
недели, явствует, что никто еще не поймал ни одну из лошадей и не накинул на
нее веревки. Итак, Эк не вступал во владение лошадью. Техасец мог бы с тем
же успехом подарить ту же самую лошадь еще десяти людям, стоявшим в тот день
у ворот, и ему даже незачем было бы извещать об этом Эка; а сам Эк мог бы
передать все свои права на нее мистеру Таллу прямо на мосту, где мистер Талл
лежал без сознания, ему довольно было бы просто подумать об этом, и права
мистера Талла были бы столь же законными, как и права самого Эка.
- Значит, я осталась на бобах, - сказала миссис Талл. Голос ее все еще
был тих и спокоен, и никто, кроме Талла, как видно, не понял, что слишком уж
он тих и спокоен. - Эта пятнистая бешеная сука распугала моих мулов,
изломала фургон; мой муж упал с козел, зашибся до бесчувствия и целую неделю
не мог работать, мы засеяли меньше половины земли, и вот теперь я осталась
на бобах.
+ Постойте, - сказал судья.- Закон...
+ Закон! - сказала миссис Талл. Она вдруг встала - приземистая,
широкая, крепкая женщина, широко расставив толстые, как тумбы, ноги.
- Не надо, мамочка... - сказал Талл.
- Да, мэм, - сказал судья. - Возмещение ваших убытков предусмотрено
законом. Закон гласит, что, когда иск об убытках вчиняется владельцу
животного, которое нанесло убытки или ущерб, а владелец не может или не
хочет нести ответственность, пострадавшая сторона получает в виде возмещения
само животное. А поскольку Эк Сноупс никогда не владел этой лошадью и, как
вы сами слышали, при разборе предыдущего дела не подтвердилось, что Флем
Сноупс так или иначе причастен к продаже табуна, лошадь эта по-прежнему
принадлежит техасцу. Или, вернее, принадлежала. Потому что теперь лошадь,
которая испугала ваших мулов и была причиной падения вашего мужа с фургона,
принадлежит вам и мистеру Таллу.
- Мамочка, постой! - сказал Талл. Он вскочил с места.
Однако миссис Талл все еще была спокойна, только вся напряглась и
мрачно сопела, пока Талл не заговорил. Но тут она повернулась к нему и даже
не взвизгнула, а завопила что было мочи; шериф уже стучал по столу своей
отполированной от долгого употребления ореховой тростью и кричал: "К
порядку! К порядку!" - а чистенький старичок откинулся на стуле, словно
хотел уклониться от удара, и, дрожа мелкой старческой дрожью, смотрел на нее
удивленно, не веря своим глазам.
+ Лошадь! - голосила миссис Талл.- Да мы видели ее пять секунд, она
налетела прямо на наш фургон, перелезла через нас, а потом поминай как
звали. Удрала бог весть куда, и слава тебе господи! И мулы тоже удрали, и от
фургона остались одни щепки, а ты валялся на мосту, и вся рожа у тебя была в
занозах и в кровище, мы уж думали, тебе не встать. А теперь он отдает нам
лошадь! Нет, ты мне рот не затыкай! Иди, дурак, полюбуйся на свой фургон,
поищи, где ты там сидел и правил парой молодых мулов, намотав вожжи на руку!
Идите все, полюбуйтесь на этот фургон!
+ Нет, я больше не могу! - крикнул судья.- Не могу! Разбирательство
окончено! Слышите, окончено.
А потом был еще один процесс. Он начался в следующий понедельник, и
почти те же самые лица можно было ув
...Закладка в соц.сетях
