Жанр: Драма
Госпожа Бовари
...мел права переступать порог святилища. Г-н Оме
относился к нему с таким благоговением, что даже сам подметал его. Словом,
если в аптеке, открытой для всех, он тешил свое тщеславие, то склад служил
ему убежищем, где он с сосредоточенностью эгоиста предавался своим любимым
занятиям. Вот почему легкомысленный поступок Жюстена он расценивал как
неслыханную дерзость. Он был краснее смородины и все кричал:
- Да, от склада! Ключ от кислот и едких щелочей! Схватил запасной таз!
Таз с крышкой! Теперь я, может быть, никогда больше им не воспользуюсь!
Наше искусство до того тонкое, что здесь имеет значение каждая мелочь!
Надо же, черт возьми, разбираться в таких вещах, нельзя для домашних, в
сущности, надобностей употреблять то, что предназначено для надобностей
фармацевтики! Это все равно что резать пулярку скальпелем, это все равно,
как если бы судья...
- Да успокойся! - говорила г-жа Оме.
Аталия тянула его за полы сюртука:
- Папа! Папа!
- А, черт! Оставьте вы меня, оставьте! - не унимался аптекарь. - Ты бы
лучше лавочником заделался, честное слово! Ну что ж, круши все подряд!
Ломай! Бей! Выпусти пиявок! Сожги алтею! Маринуй огурцы в склянках!
Разорви бинты!
- Вы меня... - начала было Эмма.
- Сейчас!.. Знаешь, чем ты рисковал?.. Ты ничего не заметил в левом
углу, на третьей полке? Говори, отвечай, изреки что-нибудь!
- Пне... не знаю, - пролепетал подросток.
- Ах, ты не знаешь! Ну, а я знаю! Ты видел банку синего стекла, залитую
желтым воском, банку с белым порошком, на которой я своей рукой написал:
"Опасно!"? Ты знаешь, что в ней? Мышьяк! А ты до него дотронулся! Ты взял
таз, который стоял рядом!
- Мышьяк? Рядом? - всплеснув руками, воскликнула г-жа Оме. - Да ты всех
нас мог отравить!
Тут все дети заревели в голос, как будто они уже почувствовали дикую
боль в животе.
- Или отравить больного! - продолжал аптекарь. - Ты что же, хотел,
чтобы я попал на скамью подсудимых? Чтобы меня повлекли на эшафот? Разве
тебе не известно, какую осторожность я соблюдаю в хранении товаров,
несмотря на свой колоссальный опыт? Мне становится страшно при одной мысли
о том, какая на мне лежит ответственность! Правительство нас преследует, а
действующее у нас нелепое законодательство висит у нас над головой, как
дамоклов меч!
Эмма уже не спрашивала, зачем ее звали, а фармацевт, задыхаясь от
волнения, все вопил:
- Вот как ты нам платишь за нашу доброту! Вот как ты благодаришь меня
за мою истинно отеческую заботу! Если б не я, где бы ты был? Что бы ты
собой представлял? Кто тебя кормит, воспитывает, одевает, кто делает все
для того, чтобы со временем ты мог занять почетное место в обществе? Но
для этого надо трудиться до кровавого пота, как говорят - не покладая рук.
Fabricando fit faber, age quod agis [трудом создается мастер, так делай,
что делаешь (лат.)].
От злости он перешел на латынь. Он бы заговорил и по-китайски и
по-гренландски, если б только знал эти языки. Он находился в таком
состоянии, когда душа бессознательно раскрывается до самого дна - так в
бурю океан взметает и прибрежные водоросли, и песок своих пучин.
- Я страшно жалею, что взял тебя на воспитание! - бушевал фармацевт. -
Вырос в грязи да в бедности - там бы и коптел! Из тебя только пастух и
выйдет. К наукам ты не способен! Ты этикетку-то путем не наклеишь! А
живешь у меня на всем готовеньком, как сыр в масле катаешься!
Наконец Эмма обратилась к г-же Оме:
- Вы меня звали...
- Ах, боже мой! - с печальным видом прервала ее добрая женщина. - Уж и
не знаю, как вам сказать... Такое несчастье!
Она не договорила. Аптекарь все еще метал громы и молнии:
- Вычисти! Вымой! Унеси! Да ну, скорей же!
С этими словами он так тряхнул Жюстена, что у того выпала из кармана
книжка.
Мальчик нагнулся. Фармацевт опередил его, поднял книгу и, взглянув,
выпучил глаза и разинул рот.
- _Супружеская... любовь_! - нарочито медленно произнес он. - Хорошо!
Очень хорошо! Прекрасно! И еще с картинками!.. Нет, это уж слишком!
Госпожа Оме подошла поближе.
- Не прикасайся!
Детям захотелось посмотреть картинки.
- Уйдите! - властно сказал отец.
И дети ушли.
Некоторое время фармацевт с раскрытой книжкой в руке, тяжело дыша, весь
налившись кровью, вращая глазами, шагал из угла в угол. Затем подошел
вплотную к своему ученику и скрестил руки:
- Значит, ты еще вдобавок испорчен, молокосос несчастный? Смотри, ты на
скользкой дорожке! А ты не подумал, что эта мерзкая книга может попасть в
руки моим детям, заронить в них искру порока, загрязнить чистую душу
Аталии, развратить Наполеона: ведь он уже не ребенок! Ты уверен, что они
ее не читали? Можешь ты мне поручиться...
- Послушайте, господин Оме, - взмолилась Эмма, - ведь вы хотели мне
что-то сказать...
- Совершенно верно, сударыня... Ваш свекор умер!
В самом деле, третьего дня старик Бовари, вставая из-за стола,
скоропостижно скончался от апоплексического удара. Переусердствовав в
своих заботах о впечатлительной натуре Эммы, Шарль поручил г-ну Оме как
можно осторожнее сообщить ей эту страшную весть.
Фармацевт заранее обдумал, округлил, отшлифовал, ритмизовал каждую
фразу, и у него получилось настоящее произведение искусства в смысле
бережности, деликатности, постепенности переходов, изящества оборотов
речи, но в последнюю минуту гнев разметал всю его риторику.
Подробности Эмму не интересовали, и она ушла, а фармацевт вновь
принялся обличать Жюстена; Однако он понемногу успокаивался и, обмахиваясь
феской, уже отеческим тоном читал нотацию:
- Я не говорю, что эта книга вредна во всех отношениях. Ее написал
врач. Его труд содержит ряд научных положений, и мужчине их не худо знать.
Я бы даже сказал, что мужчина должен их знать. Но всему свое время, всему
свое время! Станешь мужчиной, выработается у тебя темперамент - тогда
сделай одолжение!
Шарль поджидал Эмму. Как только она постучала в дверь, он, раскрыв
объятия, бросился к ней навстречу, со слезами в голосе проговорил:
- Ах, моя дорогая!..
И осторожно наклонился поцеловать ее. Но прикосновение его губ
напомнило ей поцелуи другого человека, и она, вздрогнув всем телом,
закрыла лицо рукой.
Все же она нашла в себе силы ответить:
- Да, я знаю... я знаю...
Шарль показал ей письмо от матери, в котором та без всяких сантиментов
извещала о случившемся. Она только жалела, что ее муж не причастился перед
смертью: он умер в Дудвиле, на улице, на пороге кофейной, после кутежа со
своими однокашниками - отставными офицерами.
Эмма отдала письмо Шарлю. За обедом она из приличия разыграла
отвращение к пище. Шарль стал уговаривать ее - тогда она уже без всякого
стеснения принялась за еду, а он с убитым видом, не шевелясь, сидел против
нее.
По временам он поднимал голову и смотрел на нее долгим и скорбным
взглядом.
- Хоть бы раз еще увидеть его! - со вздохом произнес Шарль.
Она молчала. Наконец, поняв, что надо же что-то сказать, спросила:
- Сколько лет было твоему отцу?
- Пятьдесят восемь!
- А!
На этом разговор кончился.
Через четверть часа Шарль проговорил:
- Бедная мама!.. Что-то с ней теперь будет!
Эмма пожала плечами.
Ее молчаливость Шарль объяснял тем, что ей очень тяжело; он был тронут
ее мнимым горем и, чтобы не бередить ей рану, делал над собой усилие и
тоже молчал. Наконец взял себя в руки и спросил:
- Тебе понравилось вчера?
- Да.
Когда убрали скатерть, ни Шарль, ни Эмма не встали из-за стола. Она
вглядывалась в мужа, и это однообразное зрелище изгоняло из ее сердца
последние остатки жалости к нему. Шарль казался ей невзрачным, слабым,
никчемным человеком, короче говоря - полнейшим ничтожеством. Куда от него
бежать? Как долго тянется вечер! Что-то сковывало все ее движения, точно
она приняла опиуму.
В передней раздался сухой стук костыля. Это Ипполит тащил барынины
вещи. Перед тем как сложить их на пол, он с величайшим трудом описал
четверть круга своей деревяшкой.
"А он уже забыл!" - глядя, как с рыжих косм несчастного калеки стекают
на лоб крупные капли пота, подумала про мужа Эмма.
Бовари рылся в кошельке, отыскивая мелочь. Он, видимо, не отдавал себе
отчета, сколь унизителен для него один вид этого человека, стоявшего
олицетворенным укором его непоправимой бездарности.
- Какой хорошенький букетик! - увидев на камине фиалки Леона, заметил
лекарь.
- Да, - равнодушно отозвалась Эмма. - Я сегодня купила его у... у
нищенки.
Шарль взял букет и стал осторожно нюхать фиалки, прикосновение к ним
освежало его покрасневшие от слез глаза. Эмма сейчас же выхватила у него
цветы и поставила в воду.
На другой день приехала г-жа Бовари-мать. Они с сыном долго плакали.
Эмма, сославшись на домашние дела, удалилась.
Еще через день пришлось заняться трауром. Обе женщины уселись с
рабочими шкатулками в беседке, над рекой.
Шарль думал об отце и сам удивлялся, что так горюет о нем: прежде ему
всегда казалось, что он не очень к нему привязан. Г-жа Бовари-мать думала
о своем муже. Теперь она охотно бы вернула даже самые мрачные дни своей
супружеской жизни. Бессознательное сожаление о том, к чему она давно
привыкла, скрашивало все. Иголка беспрестанно мелькала у нее в руке, а по
лицу старухи время от времени скатывались слезы и повисали на кончике
носа. Эмма думала о том, что только двое суток назад они с Леоном,
уединясь от всего света, полные любовью, не могли наглядеться друг на
друга. Она пыталась припомнить мельчайшие подробности минувшего дня. Но ей
мешало присутствие свекрови и мужа. Ей хотелось ничего не слышать, ничего
не видеть; она боялась нарушить цельность своего чувства, и тем не менее
вопреки ей самой чувство ее под напором внешних впечатлений постепенно
рассеивалось.
Эмма распарывала подкладку платья, и вокруг нее сыпались лоскутки.
Старуха, не поднимая головы, лязгала ножницами, а Шарль в веревочных
туфлях и старом коричневом сюртуке, который теперь заменял ему халат,
сидел, держа руки в карманах, и тоже не говорил ни слова. Берта, в белом
переднике, скребла лопаткой усыпанную песком дорожку.
Внезапно отворилась калитка, и вошел торговец тканями г-н Лере.
Он пришел предложить свои услуги "и связи с печальными
обстоятельствами". Эмма ответила, что она как будто ни в чем не нуждается.
Однако на купца это не произвело впечатления.
- Простите великодушно, - сказал он Шарлю, - но мне надо поговорить с
вами наедине. - И, понизив голос, добавил: - Относительно того дела...
Помните?
Шарль покраснел до ушей.
- Ах да!.. Верно, верно! - пробормотал он и с растерянным видом
обратился к жене: - А ты бы... ты бы не могла, дорогая?..
Эмма, видимо, поняла, о чем он ее просит. Она сейчас же встала, а Шарль
сказал матери:
- Это так, пустяки! Какая-нибудь житейская мелочь.
Опасаясь выговора, он решил скрыть от нее всю историю с векселем.
Как только Эмма оказалась с г-ном Лере вдвоем, тот без особых подходов
поздравил ее с получением наследства, а потом заговорил о вещах
посторонних: о фруктовых деревьях, об урожае, о своем здоровье, а здоровье
его было "так себе, ни шатко, ни валко". Да и с чего бы ему быть здоровым?
Хлопот у него всегда полон рот, и все-таки он, что бы о нем ни болтали
злые языки, еле сводит концы с концами.
Эмма не прерывала его. Она так соскучилась по людям за эти два дня!
- А вы уже совсем поправились? - продолжал Лере. - Что тогда ваш супруг
из-за вас пережил! Я своими глазами видел! Славный он человек! Хотя
неприятности у нас с ним были.
Эмма спросила, какие именно; надо заметить, что Шарль не сказал ей, как
он был удивлен, узнав про ее покупки.
- Да вы же знаете! - воскликнул Лере. - Все из-за вашего каприза, из-за
чемоданов.
Надвинув шляпу на глаза, заложив руки за спину, улыбаясь и посвистывая,
он нагло смотрел ей в лицо. Она ломала себе голову: неужели он что-то
подозревает?
- В конце концов мы с ним столковалась, - снова заговорил он. - Я и
сейчас пришел предложить ему полюбовную сделку.
Он имел в виду переписку векселя. А там - как господину Бовари будет
угодно. Ему самому не стоит беспокоиться, у него и так голова кругом идет.
- Всего лучше, если б он поручил это кому-нибудь другому - ну хоть вам,
например. Пусть он только напишет доверенность, а уж мы с вами сумеем
обделать делишки...
Эмма не понимала. Лере замолчал. Потом он заговорил о своей торговле и
вдруг заявил, что Эмма непременно должна что-нибудь у него взять. Он
пришлет ей двенадцать метров черного барежа на платье.
- То, что на вас, хорошо для дома. А вам нужно платье для визитов. Я
это понял с первого взгляда. Глаз у меня наметанный.
Материю он не прислал, а принес сам. Некоторое время спустя пришел еще
раз, чтобы получше отмерить. А потом стал заглядывать под разными
предлогами и каждый раз был обходителен, предупредителен, раболепствовал,
как сказал бы Оме, и не упускал случая шепнуть Эмме несколько слов насчет
доверенности. Про вексель он молчал. Эмма тоже о нем не вспоминала. Еще
когда она только начала выздоравливать, Шарль как-то ей на это намекнул,
но Эмму одолевали в ту пору мрачные думы, и намеки Шарля мгновенно
вылетели у нее из головы. Вообще она предпочитала пока не заводить
разговора о деньгах. Свекровь была этим удивлена и приписывала такую
перемену тем религиозным настроениям, которые появились у Эммы во время
болезни.
Но как только свекровь уехала, Эмма поразила Бовари своей
практичностью. Она предлагала ему то навести справки, то проверить
закладные, то прикинуть, что выгоднее: продать имение с публичного торга
или же не продавать, но взять на себя долги. Она кстати и некстати
употребляла специальные выражения, произносила громкие фразы о том, что в
денежных делах надо быть особенно аккуратным, что надо все предвидеть,
надо думать о будущем, находила все новые и новые трудности, связанные со
вступлением в права наследия, и в конце концов показала Шарлю образец
общей доверенности на "распоряжение и управление всеми делами,
производство займов: выдачу и передачу векселей, уплату любых сумм и
т.д.". Уроки г-на Лере пошли ей на пользу.
Шарль с наивным видом спросил, кто ей дал эту бумагу.
- Гильомен, - ответила Эмма и, глазом не моргнув, добавила: - Я ему не
доверяю. Вообще нотариусов не хвалят. Надо бы посоветоваться... Но мы
знакомы только... Нет, не с кем!
- Разве что с Леоном... - подумав, проговорил Шарль.
Можно было бы написать ему, да уж очень это сложно. Эмма сказала, что
она сама съездит в Руан. Шарль поблагодарил, но не согласился. Она стояла
на своем. После взаимных учтивостей Эмма сделала вид, что сердится не на
шутку.
- Оставь, пожалуйста, я все равно поеду! - заявила она.
- Какая ты милая! - сказал Шарль и поцеловал ее в лоб.
На другой же день Эмма, воспользовавшись услугами "Ласточки",
отправилась в Руан советоваться с Леоном. Пробыла она там три дня.
3
Это были наполненные, упоительные, чудные дни - настоящий медовый
месяц.
Эмма и Леон жили в гостинице "Булонь", на набережной: закрытые ставни,
запертые двери, цветы на полу, сироп со льдом по утрам...
Перед вечером они брали крытую лодку и уезжали обедать на остров.
То был час, когда в доках по корпусам судов стучали молотки
конопатчиков. Меж деревьев клубился дым от вара, а по воде плыли похожие
на листы флорентийской бронзы большие жирные пятна, неравномерно
колыхавшиеся в багряном свете заката.
Лодка двигалась вниз по течению, задевая верхом длинные наклонно
спускавшиеся канаты причаленных баркасов.
Городской шум, в котором можно было различить скрип телег, голоса,
тявканье собак на палубах, постепенно удалялся. Эмма развязывала ленты
шляпки, и вскоре лодка приставала к острову.
На дверях ресторанчика сохли рыбачьи сети, почерневшие от воды. Эмма и
Леон усаживались в одной из комнат нижнего этажа, заказывали жареную
корюшку, сливки, вишни. Потом валялись на траве, целовались под тополями.
Здесь они, кажется, могли бы жить вечно, как два Робинзона, - им было так
хорошо вдвоем, что они в целом мире не могли себе представить ничего
прекраснее этого островка. Не в первый раз видели они деревья, голубое
небо, траву, слышали, как плещут волны и как шелестит листьями ветер, но
прежде они ничего этого не замечали; до сих пор природа для них как бы не
существовала: вернее, они стали ценить ее красоту лишь после того, как
были утолены их желания.
С наступлением темноты они возвращались в город. Лодка долго плыла мимо
острова. Окутанные сумраком, они сидели в глубине и молчали. В железных
уключинах, усиливая ощущение тишины, мерно, будто ход метронома,
постукивали четырехугольные весла, а сзади под неподвижным рулем все время
журчала вода.
Как-то раз показалась луна. Эмма и Леон не преминули сказать несколько
подходящих к случаю фраз о том, какое это печальное и поэтичное светило.
Эмма даже запела:
Ты помнишь, плыли мы ночной порой...
Ее слабый, но приятный голос тонул в шуме волн. Переливы его, точно
бьющие крыльями птицы, пролетали мимо Леона, и ветер относил их вдаль.
Озаренная луной, светившей в раскрытое оконце, Эмма сидела напротив
Леона, прислонившись к перегородке. Черное платье, расходившееся книзу
веером, делало ее тоньше и выше. Голову она запрокинула, руки сложила,
глаза обратила к небу. Порою тень прибрежных ракит закрывала ее всю, а
затем, вновь облитая лунным светом, она, точно призрак, выступала из
мрака.
На дне лодки около Эммы Леон подобрал пунцовую шелковую ленту.
Лодочник долго рассматривал ее и наконец сказал:
- Я на днях катал целую компанию - наверно, кто-нибудь из них и
обронил. Такие все озорники подобрались - что господа, что дамы, приехали
с пирожными, с шампанским, с музыкой, и пошла потеха! Особенно один,
высокий, красивый, с усиками - такой шутник! Они все к нему: "Расскажи да
расскажи нам что-нибудь!.." Как же это они его называли?.. Не то Адольф,
не то Додольф...
Эмма вздрогнула.
- Ты не простудилась? - придвигаясь ближе, спросил Леон.
- Не беспокойся! Ночь прохладная, - наверно, от этого.
- И, по всему видать, женскому полу он спуску не дает, - должно быть,
полагая, что невежливо обрывать разговор, тихо добавил старый моряк.
Затем он поплевал себе на руки и опять налег на весла.
И все же настал час разлуки! Расставаться им было нелегко. Условились,
что Леон будет писать на имя тетушки Роле. Эмма дала ему совет
относительно двойных конвертов и обнаружила при этом такое знание дела,
что Леон не мог не подивиться ее хитроумию в сердечных делах.
- Так ты говоришь, там все в порядке? - поцеловав его в последний раз,
спросила она.
- Да, конечно!
"Что ей далась эта доверенность?" - немного погодя, шагая по улице
один, подумал Леон.
Скоро Леон стал подчеркивать перед товарищами свое превосходство; он
избегал теперь их общества и запустил дела.
Он ждал писем от Эммы, читал и перечитывал их. Писал ей. Воскрешал ее
образ всеми силами страсти и воспоминаний. Разлука не уменьшила жажды
видеть ее - напротив, только усилила, и вот однажды, в субботу утром, он
удрал из конторы.
Увидев с горы долину, колокольню и вертящийся на ней жестяной флажок
флюгера, он ощутил в себе то смешанное чувство удовлетворения, утоленного
честолюбия и эгоистического умиления, которое, вероятно, испытывает
миллионер, когда возвращается в родную деревню.
Он обошел ее дом. В кухне горел огонь. Он стал на часах: не мелькнет ли
за занавесками ее тень? Но тень так и не показалась.
Тетушка Лефрансуа при виде его начала ахать и охать, нашла, что он "еще
подрос и похудел"; Артемиза между тем нашла, что он "поздоровел и
загорел".
По старой памяти он пообедал в маленькой зале, но на этот раз один, без
податного инспектора: г-ну Бине "стало невмоготу" дожидаться "Ласточки", и
обедал он теперь на целый час раньше, то есть ровно в пять, и все же
постоянно ворчал, что "старая калоша запаздывает".
Наконец Леон набрался храбрости - он подошел к докторскому дому и
постучал в дверь. Г-жа Бовари сидела у себя в комнате и вышла только через
четверть часа. Г-н Бовари был, кажется, очень рад его видеть, но ни в тот
вечер, ни на другой день не отлучился из дому.
Леон увиделся с Эммой наедине лишь поздно вечером, в проулке за садом,
в том самом проулке, где она встречалась с другим! Они разговаривали под
грозой, при блеске молний, прикрываясь зонтом.
Расставаться им было нестерпимо больно.
- Лучше смерть! - ломая руки и горько плача, говорила Эмма. - Прощай!..
Прощай!.. Когда-то мы еще увидимся?..
Они разошлись было в разные стороны и снова бросились друг другу в
объятия. И тут она ему обещала придумать какой-нибудь способ, какой-нибудь
постоянный предлог встречаться без помех, по крайней мере раз в неделю.
Эмма не сомневалась в успехе. Да и вообще она бодро смотрела вперед. Скоро
у нее должны были появиться деньги.
Имея это в виду, она купила для своей комнаты две желтые занавески с
широкой каймой, - как уверял г-н Лере, "по баснословно дешевой цене". Она
мечтала о ковре - г-н Лере сказал, что это "совсем не так дорого", и с
присущей ему любезностью взялся раздобыть его. Теперь она уже никак не
могла обойтись без его услуг. Она посылала за ним по двадцать раз на день,
и он, ни слова не говоря, бросал ради нее все дела. Загадочно было еще
одно обстоятельство: тетушка Роле ежедневно завтракала у г-жи Бовари, а
иногда забегала к ней просто так.
В эту самую пору, то есть в начале зимы, Эмма начала увлекаться
музыкой.
Однажды вечером ее игру слушал Шарль; она четыре раза подряд начинала
одну и ту же вещь и всякий раз бросала в сердцах, а Шарль, не видя
разницы, кричал:
- Браво!.. Превосходно!.. Что ж ты? Играй, играй!
- Нет, я играю отвратительно! Пальцы совсем не слушаются.
На другой день он попросил ее "сыграть что-нибудь".
- Если тебе это доставляет удовольствие, то пожалуйста!
Шарль вынужден был признать, что она несколько отстала. Эмма сбивалась
в счете, фальшивила, потом вдруг прекратила игру.
- Нет, ничего не выходит! Мне бы надо брать уроки, да... - Эмма
закусила губу. - Двадцать франков в месяц - это дорого! - добавила она.
- Да, правда дороговато... - глупо ухмыляясь, проговорил Шарль. - А
все-таки, по-моему, можно найти и дешевле. Иные малоизвестные музыканты не
уступят знаменитостям.
- Попробуй найди, - отозвалась Эмма.
На другой день, придя домой, Шарль с хитрым видом посмотрел на нее и
наконец не выдержал.
- Экая же ты упрямая! - воскликнул он. - Сегодня я был в Барфешере. И
что ж ты думаешь? Госпожа Льежар мне сказала, что все три ее дочки - они
учатся в монастыре Милосердия - берут уроки музыки по пятьдесят су, да еще
у прекрасной учительницы!
Эмма только пожала плечами и больше уже не открывала инструмента.
Но, проходя мимо, она, если Бовари был тут, всякий раз вздыхала:
- Бедное мое фортепьяно!
При гостях Эмма непременно заводила разговор о том, что она вынуждена
была забросить музыку. Ей выражали сочувствие. Как обидно! А ведь у нее
такой талант! Заговаривали об этом с Бовари. Все его стыдили, особенно -
фармацевт:
- Это ваша ошибка! Врожденные способности надо развивать. А кроме того,
дорогой друг, примите во внимание, что если вы уговорите свою супругу
заниматься музыкой, то тем самым вы сэкономите на музыкальном образовании
вашей дочери! Я лично считаю, что матери должны сами обучать детей. Это
идея Руссо; она все еще кажется слишком смелой, но я уверен, что
когда-нибудь она восторжествует, как восторжествовало кормление
материнским молоком и оспопрививание.
После этого Шарль опять вернулся к вопросу о музыке. Эмма с горечью
заметила, что лучше всего продать инструмент, хотя расстаться с милым
фортепьяно, благодаря которому она столько раз тешила свое тщеславие, было
для нее равносильно медленному самоубийству, умерщвлению какой-то части ее
души.
- Ну так ты... время от времени бери уроки - это уж не бог весть как
разорительно, - сказал Шарль.
- Толк бывает от постоянных занятий, - возразила она.
Так в конце концов она добилась от мужа позволения раз в неделю ездить
в город на свиданье к любовнику. Уже через месяц ей говорили, что она
делает большие успехи.
Это бывало по четвергам. Она вставала и одевалась неслышно, боясь
разбудить Шарля, который мог выразить ей неудовольствие из-за того, что
она слишком рано начинает собираться. Затем ходила по комнате, смотрела в
окно на площадь. Бледный свет зари сквозил меж столбов, на которых
держался рыночный навес; над закрытыми ставнями аптеки едва-едва
проступали крупные буквы на вывеске.
Ровно в четверть восьмого Эмма шла к "Золотому льву", и Артемиза,
зевая, отворяла ей дверь. Ради барыни она разгребала в печке подернувшийся
пеплом жар. Потом г-жа Бовари оставалась на кухне одна. Время от времени
она выходила во двор. Ивер не спеша запрягал лошадей и одновременно
слушал, что говорит тетушка Лефрансуа, а та, высунув в окошко голову в
ночном чепце, давала кучеру всевозможные поручения и так подробно все
объясняла, что всякий другой запутался бы неминуемо. Стуча деревянными
подошвами, Эмма прохаживалась по мощеному двору.
Наконец Ивер, похлебав супу, накинув пыльник, закурив трубку и зажав в
руке кнут, с невозмутимым видом усаживался на
...Закладка в соц.сетях
