Жанр: Драма
Гойя, или Тяжкий путь познания
... тусклая действительность расцвечивалась яркими
красками, когда Гойя давал ему заглянуть в мир, открытый глазу и сердцу
художника.
В последующие дни Гойя писал своего друга. Блаженные дни! Забавно и
радостно было видеть, как возникает на полотне Мартин, такой, как он есть,
умный, представительный, милый, добросердечный, немножко обыватель. Над
могучим носом и мясистыми щеками рассудительно, со спокойной веселостью
глядели лукавые глаза.
- Так вот какой я, - сказал Мартин и прищелкнул языком.
Франсиско не знал, что лучше - самый процесс работы или долгие
перерывы, во время которых он болтал со своим другом. Тогда он охотно
отсылал Агустина под тем или другим предлогом и тут-то давал себе волю.
Всплывали старые воспоминания, без разбору, все вперемешку: девушки, дни
нужды, стычки с полицией, полное приключений бегство от инквизиции,
беспутные вызовы, опасные драки, поножовщина, раздоры с семьей Байеу. С
наивным самохвальством сравнивал он свою нужду в молодости и теперешнее
благосостояние. Теперь у него прекрасный дом в Мадриде, дорогая
обстановка, предметы искусства, ливрейные слуги, к нему приходят знатные
друзья - и он даже не всегда их пускает; у него великолепный выезд,
золоченая берлина в английском стиле - в Мадриде таких всего три. Да, эта
карета, эта _карроса_ была гордостью Гойи; содержание выезда, особенно
лошадей, в Мадриде обходилось дорого, но Гойя не останавливался перед
тратами, дело стоило того. И хотя во время траура это и не подобало, он
все же повез друга прокатиться на Прадо.
Иногда Франсиско и Мартин пели и музицировали, разыгрывали сегидильи,
тираны, болеро - оба страстно любили народную музыку. Правда, они часто
спорили о достоинствах отдельных музыкальных произведений, обычно
Франсиско удавалось переубедить Мартина, и тогда он издевался над его
отсталыми вкусами. Подтрунивал он и над приверженностью Мартина к
тореадору Костильяресу: сам Гойя бредил Рамиро. Он насыпал песок на стол и
рисовал обоих тореадоров; маленького крепыша Рамиро он награждал
собственной львиной головой, а высокого дородного Костильяреса - огромным
носом, и оба громко хохотали.
Но Франсиско вдруг замолкал, лицо его мрачнело.
- Вот я смеюсь, - говорил он, - и хвастаюсь, что пошел в гору. Да как
еще пошел! Я pintor de camara и скоро буду президентом Академии; у меня
самый лучший в Испании глаз, самая искусная рука, все мне завидуют, а
тебе, Мартин, я скажу: все это фасад, а за ним - дерьмо.
Мартину были знакомы внезапные перемены в настроении друга и
неожиданные вспышки.
- Франчо, Франчо, - пытался он его успокоить, - не греши, брось эти
глупые речи!
Франсиско быстро взглядывал на пресвятую деву Аточскую, крестился, но
затем продолжал:
- Да ведь это же правда, chico [малыш (исп.)], у каждой моей случайной
удачи есть оборотная сторона, за каждой стоят злые силы и корчат мне рожи.
Вот сейчас мне повезло - мой шурин, этот кисляй и педант, наконец убрался
на тот свет, но Хосефа ходит как привидение, убивается и днем и ночью. Мне
повезло - дон Мануэль подарил меня своей дружбой, могущественнее его нет
никого в Испании, и сам он замечательный молодой человек, но в то же время
он негодяй, и довольно опасный. А кроме того, у меня на душе кошки
скребут, когда вспомню, почему он со мной подружился. Вот не могу я
позабыть, чего от меня потребовали ради дона Гаспара, а ведь я эту ходячую
добродетель не перевариваю. И никто мне за это спасибо не сказал. Пепа
только насмешливо смотрит своими зелеными глазами и задирает нос, словно
сама, без посторонней помощи, так высоко взлетела. Всем что-то от меня
нужно, а меня никто не хочет понять.
И он в резких словах обрушился на бесцеремонность, с которой Мигель и
Агустин наседают на него, чтоб он вмешался в дела короля и государства. Он
придворный живописец, он принадлежит ко двору, и это хорошо; он сам так
хочет, гордится этим. Своей живописью он оказывает стране больше услуг,
чем все эти крикуны и политические реформаторы.
- Живописец должен писать, - сказал он сердито и решительно. Его
мясистое лицо было мрачно. - Живописец должен писать - и кончено, баста! И
о денежных моих делах мне тоже надо потолковать с кем-нибудь понимающим, -
продолжал он.
Это был внезапный и тем более приятный поворот, хотя Мартин и ждал, что
Франсиско захочет с ним посоветоваться. У него в Сарагосе был банк, и
Франсиско считал его человеком деловым.
- Буду рад дать тебе добрый совет, - сказал он от всей души и прибавил
в раздумье: - Насколько я понимаю, твои финансовые дела ни в коей мере не
внушают опасений.
Но Гойя никак не хотел с этим согласиться.
- Я не ипохондрик, - возразил он, - и не люблю ныть. Цены деньгам я не
знаю, просто они мне нужны. Здесь, в Мадриде, действительно выходит по
пословице: "Бедняку только три пути не заказаны: в тюрьму, в больницу да
на погост". Мне черт знает каких денег стоят платье и жулики слуги.
Положение обязывает. А то мои гранды тут же прижмут меня с гонораром.
Кроме того, я работаю, как мул, ну так должен же я что-нибудь от этого
иметь. А здесь, на земле, за всякое удовольствие приходится платить. Не
то, чтобы женщины с меня деньги тянули, но у меня бывают романы со
знатными дамами, а они претендуют, чтоб их любовник ни в чем не уступал
знатным господам.
Дону Мартину было известно, что Франсиско любит роскошь и легко швыряет
деньгами, но что порой на него нападают угрызения совести и приступы
мужицкой скупости. Его другу Франсиско нужно было, чтобы кто-нибудь его
успокоил, ну, так он, Мартин, успокоит его. Придворный живописец Франсиско
Гойя зарабатывает в один час столько, сколько арагонский овчар
зарабатывает в год. Ведь он получает за портрет, который может состряпать
в два дня, четыре тысячи реалов. Такому денежному мешку нечего бояться за
будущее.
- Твоя мастерская, - уверял он Гойю, - куда лучшее обеспечение, чем мой
сарагосский банк.
Гойе хотелось слышать побольше таких утешительных слов.
- Все это прекрасно, милый мой носач, - сказал он, - но не забывай,
какие огромные требования предъявляют ко мне сарагосские родственники, ты
же сам знаешь! Прежде всего мой брат. "До жирного сыру всякий червь
падок", - с горечью процитировал он старую поговорку. - Мать, конечно, не
должна ни в чем терпеть недостатка: во-первых, я ее люблю, а во-вторых,
матери придворного живописца полагается жить в довольстве. Но мой брат
Томас нахален, как крыса. Ведь я же дал ему на обзаведение позолотной
мастерской на калье де Морериа. Не раз доставал ему заказы. Подарил тысячу
реалов на свадьбу и каждый раз как родится ребенок даю по триста. А Камило
вовсе мне на шею сел. Я скорее язык проглочу, а не стану для себя
что-нибудь выпрашивать, а ради него я унижался и выклянчивал ему место
священника в Чинчоне. Но ему все мало. Сегодня ему понадобится что-нибудь
для церкви, завтра - для дома священника. А пойдешь с ним на охоту, так
заяц дороже лошади станет.
Все это Мартин слышал уже много раз.
- Что зря болтать, Франчо, - добродушно сказал он. - Ведь у тебя доходы
не хуже архиепископских. Давай-ка проверим твой текущий счет, - предложил
он.
- Вот увидишь, - предрекал Гойя, - у меня и тридцати тысяч реалов не
наберется.
Мартин ухмыльнулся. Для его друга было обычно, смотря по настроению, то
раздувать цифры, то приуменьшать их.
Выяснилось, что у Гойи, не считая дома и всего прочего, было около
восьмидесяти тысяч реалов.
- Все равно, жалкие крохи, - заметил он.
- Что там ни говори, а не так уж это плохо, - утешал его Мартин.
Минутку он раздумывал. - Может быть, испанский банк уступит тебе несколько
привилегированных акций. Хорошо бы граф Кабаррус снова стал во главе
банка, а это может устроить только сеньор Ховельянос, к возвращению
которого ты в известной мере причастен, - прибавил он улыбаясь. Гойя
замахал руками... - Не беспокойся, положись на меня, Франчо, я сделаю это
тактично и деликатно, - закончил Сапатер.
На душе у Франсиско стало легче. Мартин умел внимательно слушать и
давать разумные советы. Гойе хотелось поведать другу свое самое заветное,
самое сокровенное - мечты о Каэтане. Но он не мог, не находил нужных слов.
Так же точно, как он не знал, что такое краски, пока не нашел свой серый
тон, не знал он и что такое страсть, пока не увидал герцогиню Альба тогда,
на возвышении. Страсть - глупое слово, оно совсем не выражает того, чем он
полон. В том-то и дело, что этого не скажешь словами, и нет такого
человека, кто бы понял его несвязный лепет, даже милый Мартин не поймет.
К удовольствию Гойи, еще до отъезда Мартина-из Мадрида он был назначен
президентом Академии. К нему на дом явился придворный живописец дон Педро
Маэлья с двумя другими членами Академии и вручил ему грамоту. Как часто
эти люди мерили его презрительным взглядом, потому что для них он писал
недостаточно классично, не соблюдал всех правил, а теперь они стояли тут,
у него, и громко читали по пергаментному свитку с торжественными печатями
высокопарные фразы, говорящие об уважении и славе. Он слушал их и
радовался.
Однако когда депутация удалилась, Франсиско не выказал своих чувств ни
жене Хосефе, ни друзьям - Агустину и Мартину, а только небрежно заметил:
- Эта самая штука дает двадцать пять дублонов в год. Мне столько за
одну-единственную картину платят. И за эти деньги я должен теперь, по
крайней мере, раз в неделю облачаться в придворное платье, несколько часов
подряд скучать, заседая с бездарными пошляками, слушать торжественный
вздор и сам говорить такой же торжественный вздор. "Чтишь ты меня, чтишь,
да прибыли с этого шиш", - вспомнилась ему старая поговорка.
Потом он остался один с Мартином.
- Желаю счастья и удачи, - сердечно поздравил его Мартин, - желаю
счастья и удачи, сеньор дон Франсиско Гойя-и-Лусиентес, королевский
живописец и президент Академии Сан-Фернандо. Да сохранит тебя владычица
наша пресвятая дева дель Пилар!
- И владычица наша пресвятая дева Аточская, - поспешил прибавить Гойя;
он поглядел на свою пресвятую деву и перекрестился.
Но затем они оба рассмеялись, несколько раз хлопнули друг друга по
спине и подняли веселую и шумную возню. А затем запели сегидилью про
крестьянина, получившего нежданное наследство, сегидилью с припевом:
А теперь давай станцуем,
Да, станцуем мы фанданго.
Если деньги есть в кармане,
Так давай танцуй фанданго,
Хоть умеешь ты, хоть нет!
И они принялись отплясывать фанданго.
Когда, утомленные пляской, они, наконец, сели, Гойя обратился к другу с
просьбой. У него, сказал он, много недоброжелателей, аббатов и всяких
острословов, которые, присутствуя при утреннем туалете знатных дам,
прохаживаются насчет его происхождения. Недавно еще его собственный лакеи,
наглец Андрее, с язвительным видом, словно без всякой задней мысли,
предъявил ему свои бумаги в доказательство того, что он, Андрее, идальго,
"hijo de algo - сын кого-то", дворянин. А Мартин ведь знает, что чистота
крови и древнехристианское происхождение рода Гойя не подлежат никакому
сомнению и что мать Франсиско, донья Инграсиа де Лусиентес, происходит из
семьи, родословную которой можно проследить до седой старины, до времен
господства готов. Все же неплохо было бы, если бы у него на руках были
бумаги, подтверждающие чистоту его происхождения. Вот если бы Мартин
похлопотал и уговорил фрай Херонимо, чтоб тот на основании фуэндетодосских
и сарагосских церковных записей изготовил родословное древо его матери,
тогда бы он, Гойя, мог всякому, кто усомнится в его происхождении, ткнуть
в нос это древо.
В следующие дни было много поздравителей.
В их числе пришли вместе с аббатом доном Дьего и обе дамы: Лусия
Бермудес и Пепа Тудо. Для Гойи это было неожиданностью. Он чувствовал себя
очень неловко, говорил, против своего обыкновения, мало. Сапатер держался
почтительно, но болтал в свое удовольствие. Агустин, разрываемый
противоположными чувствами, мрачно смотрел на прекрасных дам. Пепа нашла
случай поговорить с Франсиско наедине. Не спеша, с легкой насмешкой в
голосе рассказала, что живет теперь в небольшом особняке на калье де
Анторча - Факельной улице; дон Мануэль приобрел его для Пепы у наследников
покойной графини Бондад Реаль. Дон Мануэль несколько раз приезжал из
Эскуриала в Мадрид, навещал ее; приглашал он ее и к себе на виллу, в
манеж, чтоб она полюбовалась, какой он искусный наездник. Гойя уже слышал
о головокружительной карьере сеньоры Тудо, но сознательно пропускал такие
разговоры мимо ушей, а тут ему волей-неволей пришлось узнать все, что
произошло за это время.
Кроме того, сообщила ему Пепа, по словам дона Мануэля, Гойю скоро
пригласят в Эскуриал.
- Я очень за тебя просила, - прибавила она между прочим и с радостью
отметила, какого труда стоило Гойе не ударить ее.
"Я сама, - она сказала
Дружески небрежным тоном, -
Побывала в Эскурьяле".
И когда взъяренный, бледный.
На нее взглянул он, Пепа
Продолжала: "Мы ведь оба
Ныне делаем карьеру,
Дон Франсиско Гойя!"
"Hombre!" -
Гаркнул дон Мартин, едва лишь
Дамы удалились. "Hombre!" -
Щелкнув языком, вскричал он.
А назавтра красноногий
Прибыл из Эскуриала
Посланный гонец, вручивший
Президенту дон Франсиско
Приглашение явиться
Во дворец...
14
В тридцати милях к северо-западу от Мадрида поднимается далеко видный
на темном фоне Сьерра-Гвадаррамы замок Эль Эскуриал. Огромной,
внушительной каменной глыбой стоит он там в холодном великолепии, мрачный,
неприветливый.
Наряду с Ватиканом и Версальским дворцом Эскуриал принадлежал к
величайшим творениям европейского зодчества; испанцы считали его восьмым
чудом света.
Построил дворец в последней половине шестнадцатого столетия Филипп II -
мрачный властелин, меценат, фанатик, бюрократ, сластолюбец. Он преследовал
тройную цель. Когда его солдаты разбили при Сен-Кентене французскую армию,
они невзначай разрушили монастырь святого Лаврентия, а Лаврентий был по
рождению испанец. Испанцы особенно чтили его за самую жестокость его
мученической кончины - он был зажарен живьем. Король Филипп во искупление
вины решил построить в честь святого храм, подобного которому еще не
видывал свет. Кроме того, он решил выполнить волю отца, короля Карла,
завещавшего воздвигнуть достойную усыпальницу ему и королеве, его супруге.
Наконец, Филипп решил провести последние годы наедине с самим собой и
богом, среди монахов и молитв.
Он не пожалел ничего, чтобы сделать это уединение достойным себя,
владыки мира. Со всех Вест-Индских островов он выписал самые ценные сорта
дерева, из своих лесных угодий в Куэнке - лучший строевой лес. Мрамор -
коричневый, зеленый, с красными прожилками - добывался для него в
Гранадских и Арасенских горах, белый - в горах Филабресских, в
каменоломнях Бурго де Осма - яшма. На него работали лучшие художники и
ваятели не только Испании, но и Фландрии, Флоренции, Милана. По далеким
дорогам, по семи морям шли караваны для его дворца. Король сам во все
входил, все осматривал и ощупывал; когда он бывал в походах, ему ежедневно
доставлялись подробные отчеты. Он истратил на постройку дворца доходы со
многих своих заморских провинций.
Эскуриал был задуман так, чтобы замок в целом олицетворял орудие,
избранное господом богом для мученичества святого Лаврентия, - решетку, на
которой тот был зажарен. Массивное четырехугольное здание должно было
изображать перевернутую решетку, четыре угловые башни - четыре ее ножки,
выступающий вперед Дворец инфантов - ручку.
И теперь тут высилось в суровом, благочестивом великолепии гордое
здание, задуманное и заложенное, подобно пирамидам, в расчете на
отдаленнейшие века, но из более прочного материала - из беловато-серого
пералехосского гранита. 16 внутренних дворов было в Эскуриале, 2673 окна,
1940 дверей, 1860 покоев, 86 лестниц, 89 фонтанов, 51 колокол.
В Эскуриале была прекрасная библиотека - 130000 томов и свыше 4000
рукописей; среди них особо ценные арабские рукописи, найденные на
захваченных кораблях, на которых отправляли за море сокровища Сидиана,
султана Марокко. Мавританский властелин предлагал за них выкуп в два
миллиона реалов, но испанцы требовали сверх того освобождения всех
пленников-христиан. Султан не согласился, и рукописи хранились теперь в
Эскуриале.
204 статуи было в замке и 1563 картины, среди них шедевры Леонардо,
Веронезе и Рафаэля, Рубенса и Ван-Дейка, Эль Греко и Веласкеса.
Но больше чем этими произведениями искусства гордились испанцы
сокровищами, собранными в "Реликарио" Эскуриала, - реликвиями. 1515 рак и
ковчегов стояло там - золотых, серебряных, позолоченных, бронзовых, из
ценного дерева, многие были богато украшены самоцветными каменьями. В них
хранились 10 целых скелетов, принадлежавших святым и мученикам, 144
черепа, 366 берцовых и лучевых костей, 1427 отдельных пальцев. Была там
рука святого Антония, нога святой Терезы, скелетик одного из убитых Иродом
младенцев. Был там и обрывок веревки, которой связали Иисуса Христа, и два
шипа-из его тернового венца, и частица напоенной уксусом губки, которую
подал ему воин, и частица деревянного креста, на котором он был распят. И
еще был там тот глиняный сосуд, воду в котором Иисус претворил в вино, да
еще чернильница блаженного Августина, и в довершение всего - камень из
мочевого пузыря святого папы Пия V. Злые языки утверждали, будто черт
попутал некого монаха, и тот вытащил содержимое из великолепных ковчегов и
свалил все в одну нечестивую кучу, так что теперь никто уже не мог
разобраться, какая рука принадлежала Исидору, а какая - Веронике.
В особой капелле хранилась самая ценная реликвия Эскуриала - santa
forma - гостия, облатка, божественность которой проявилась с
поразительной, возвышающей душу силой. Эту гостию захватили еретики,
цвинглиане - они бросили ее на пол и топтали ногами. Но гостия начала
кровоточить: совершенно явственно проступили на ней кровоподтеки,
свидетельствующие, что в облатке пребывает бог. Случилось это в Голландии;
из тамошнего монастыря ее перевезли в Вену, затем - в Прагу, к императору
Рудольфу II. От него она перешла к владыке мира Филиппу; он заплатил за
нее дорогую цену - три города в испанских Нидерландах и значительные
торговые привилегии. Итак, santa forma покоилась в Эскуриале, скрытая от
глаз еретиков.
Придворный устав, столь же строгий и торжественный, как и сам Эскуриал,
требовал, чтобы владыки Испании проводили в каждом из своих замков точно
установленное время. В Эскуриале королю и его двору предписывалось
пребывать в течение шестидесяти трех дней; сроки были точно установлены.
Карлос III, отец ныне царствующего короля, скончался из-за этого строгого
устава: не вняв предостережениям-врачей, он, несмотря на начинавшееся
воспаление легких, переехал в Эскуриал в предписанное церемониалом время.
Добродушного Карлоса IV угнетало мрачное величие Эскуриала, и для
девятинедельного пребывания там он обставил по собственному вкусу свои
личные апартаменты; внизу покои, где провел последние десять лет жизни
Филипп II, стояли пустые и строгие, как в монастыре; наверху же Карлос IV
жил в уютных комнатах, стены которых были увешаны коврами и картинами с
изображением играющих детей, кокетливых пастушек, пухленьких, занятых
болтовней прачек.
Но и этот государь раз в неделю, как того требовал обычай, отправлялся
в церковь Эскуриала навестить усопших предков. Он следовал через Двор
царей, где стояли гранитные цари Иудеи: Давид с арфой и мечом, Соломон с
книгами, Езекия с тараном, Манасия с отвесом, Иосафат с топором - с теми
инструментами, при помощи которых эти цари построили Иерусалимский храм.
Теперь носителем традиции был Эскуриал, ставший для христианского мира тем
же, чем-для людей Ветхого завета был храм Соломона.
Мимо этих царей следовал Карлос IV. Перед ним распахивались главные
двери церкви, открывавшиеся только для лиц королевского звания, живых и
мертвых. Чувствуя себя неуютно, с мрачным достоинством шествовал дальше
дородный король среди величественной гармонии гордых и смелых линий и,
несмотря на свой рост, казался карликом в огромном храме под гигантским
куполом.
По лестнице, стены и арки которой были облицованы самым лучшим
мрамором, спускался он вниз, в Пантеон инфантов - усыпальницу принцев,
принцесс и тех королевских супруг, чьи дети не взошли на престол. Затем
спускался еще ниже, все так же по гранитным ступеням, в Пантеон королей -
в восьмиугольный покой, самый величественный, самый роскошный мавзолей
Европы, стены которого были облицованы яшмой и черным мрамором.
Усыпальница была построена под алтарем главной капеллы, так что священник,
поднимавший гостию, стоял как раз над усопшими королями, и они, таким
образом, тоже становились причастны благодати.
Итак, здесь, среди бронзовых гробов, где покоились останки его предков,
стоял четвертый по счету Карлос.
Он смотрел не без испуги
На гробницы. В строгом стиле
Литеры обозначали
Имена усопших предков.
Тут же рядом дожидались
Коронованных владельцев
Два еще свободных гроба.
На одном из них стояла
Надпись: "Дон Карлос Четвертый",
На другом: "Мари-Луиза".
Пять минут стоял он в склепе,
Подчиняясь этикету,
С жаром до трехсот считая.
А затем что было духу
Прочь бежал из Пантеона
По ступенькам; через церковь,
Через двор бежал он, мимо
Иудейских властелинов.
Наконец он добирался
До веселых, светлых комнат,
Где висели гобелены
И приятные картинки.
Сбросив черные одежды,
Тотчас переодевался
Для охоты...
Гойе отвели помещение не в самом Эскуриале, а в гостинице Сан-Лоренсо.
Он и не мог рассчитывать на другое. В Эскуриале, несмотря на его размеры,
нельзя было разместить всех приглашенных. Но Гойя был недоволен.
Дон Мигель навестил его, Гойя спросил о донье Лусии, Да, она тоже здесь
и чувствует себя хорошо; Мигель был несколько сдержан. Оживился он, только
когда разговор перешел на политику. Переговоры о мире, которые ведутся с
французами в Базеле, сказал он, что-то не очень подвигаются. Франция
отказывается выдать малолетнего сына и дочь покойного короля Людовика XVI.
Испания же считает для себя делом чести освободить царственных детей, и
дон Мануэль не идет на уступки в этом пункте.
Позднее Гойя встретил аббата дона Дьего и донью Лусию. Аббат рассказал
подробнее о создавшихся политических затруднениях. С военной точки зрения,
кампания проиграна. Но лишь одна королева благоразумна, она согласна ради
скорейшего заключения мира отказаться от детей Франции. Карлос колеблется,
подстрекаемый доном Мануэлем. А тот носится с мыслью жениться на
французской принцессе и таким образом получить титул владетельного князя.
- И Пепа поддерживает дона Мануэля в его намерениях, - сказала Лусия.
Ее далеко расставленные глаза с поволокой казались Гойе насмешливее и
лукавее, чем обычно.
- Пепа все еще здесь? - спросил он, неприятно пораженный.
- С отставкой адмирала Масарредо у сеньоры Тудо начались затруднения с
пенсией, - пояснил аббат. - Она ходатайствует здесь перед королем.
- Королева удивлена, что сеньора Тудо не дожидается решения в Мадриде.
Но вы знаете нашу Пепу. Она приехала сюда и не хочет уезжать. Вбила себе в
голову, что ее Мануэль должен жениться на дочери французского короля. И
через день поет ему балладу о юном герое Рамиро, похитившем инфанту, -
заключила Лусия.
- Ясно одно, - заметил аббат, - пребывание сеньоры Тудо в Эскуриале не
облегчает задачу нашей делегации, ведущей переговоры о мире.
Гойе не понравилось, что его бывшая подруга вмешивается в дела
государей. Это не подобает, это противно установленному богом порядку.
- Вы бы ее навестили, дон Франсиско, - заметила донья Лусия с ласковой,
но коварной улыбкой. - Она живет в нижней гостинице.
Франсиско решил избегать Пепы.
На следующее утро он отправился в Эскуриал, чтобы, как требовал этикет,
присутствовать при утреннем туалете королевы. Он не знал, будет ли донья
Каэтана дежурной статс-дамой и хочет ли он ее видеть или боится этой
встречи.
Аванзала была полна нарядных кавалеров и дам. Тут был аббат, был посол
королевской Франции мосье де Авре, был также - настроение Франсиско сразу
испортилось - Карнисеро, его собрат по ремеслу, бездарный маляр,
выезжавший на эффектах и раздутых гонорарах.
Обе створки двери, ведущей в спальню, распахнулись. Королева Испании
сидела за туалетным столом. Церемонно прислуживали ей дамы из высшей
знати; движения их были строго определены этикетом: юбку ей подавала
такая-то герцогиня, кофту - такая-то графиня, подвязки - такая-то маркиза.
Жесты их были округлы, лица-маски нарумянены и набелены; с застывшей
улыбкой меланхолично двигались они по комнате, словно разряженные заводные
куклы, а Гойя смотрел и не мог понять: смешон или величественен этот
устоявшийся веками красочно торжественный ритуал.
Он увидел герцогиню Альба, и сердце его забилось сильнее. Как и у
остальных, движения ее были размерены, сама она - наряжена и нарумянена,
как кукла. Но тогда как остальные, возрождая здесь, в Эскуриале, над
склепом усопших властителей, устаревшие обычаи, играли ко
...Закладка в соц.сетях
