Жанр: Драма
В августовских лесах
...нил и пригласил.
- Дорогая Клавдия Федоровна, - с досадой в голосе и раздражением говорил
Кудеяров. - Женюсь-то все-таки я! Список-то гостей надо было согласовать со мной. Не
хотели мы приглашать никаких гостей. Все это не так получается, как я думал...
- Это уж, прости, моя вина: я попросила Александра позвонить и даже предложила
Зиновию Владимировичу быть твоим посаженым отцом. Он согласился. У тебя родителей
нет, и он все-таки твой начальник, отец-командир. С ним надо считаться.
- Очень строгий начальник, - робко заметила Галина, видевшая этого страшноватого,
некрасивого офицера на собрании, когда он приезжал к ним делить помещичью землю и
очень сердито говорил о пане Гурском.
- Я сейчас в отпуске и сам собой командую! - горячился Кудеяров.
- Какой герой, а? - пробасил вошедший вместе с Шариповым майор Рубцов.
Вид у майора был действительно грозный. Плотный, тучный, на коротких ногах, он,
казалось, сразу же занял собой много места в комнате. Его большой, длинный,
оседланный роговыми очками нос занимал почти половину узкого лица. Под кончиком
носа торчали ровно подстриженные седоватые усики. Из толстогубого рта раздавался
громкий и редкий по густоте бас:
- Герой, герой! Прямо Хаз-Булат! Коней взнуздал, в отпуск собрался скакать. А ведь не
представляет соколик, что ему враз можно крылышки подрезать. Кто его в отпуск-то
направляет? Я или он сам себе хозяин? Забыл, соколик, что я могу присесть за этот стол,
написать две фразы: "Отпуск отложить. Лейтенанта Кудеярова вернуть к исполнению
служебных обязанностей".
- Вы, Зиновий Владимирович, никогда этого не сделаете! - вступилась Клавдия
Федоровна.
- Если этого потребуют интересы Красной Армии, я это непременно сделаю! И притом я
должен руководствоваться принципиальными соображениями. Кроме всего прочего, я
приглашен в посаженые отцы, а он что говорит? Что я от этого Хаз-Булата слышу?
- Извините, товарищ майор, я просто... немножко погорячился. Извините. Очень буду
рад, если вы согласитесь быть посаженым отцом, - багровея, заговорил Кудеяров,
которого все время толкала в бок Клавдия Федоровна.
- Вижу, как ты рад, вижу, - ворчал Зиновий Владимирович. - Ты бы хоть, сокол, для
приличия орлицу-то свою показал да представил, - продолжал майор, искоса
посматривая на невесту.
Кудеяров взял смущенную Галину за руку и подвел к Рубцову.
- Не знал я, дочка, что ты такая, - проговорил Рубцов, пожимая оторопевшей Галине
руку. - За храбрость хвалю, одобряю, ну, остальное потом скажу, потом...
И больше, пока не сели за стол, Зиновий Владимирович не сказал молодым ни слова.
Разговаривая с Шариповым, он был рассеян и задумчив. Только один раз пристально
посмотрел на Галину. Клавдия Федоровна принесла свои туфли и платье учительницы
Шуры, за которым пришлось ехать на машине майора Рубцова в бывшую усадьбу
помещика Гурского. Все это она уговорила девушку надеть. Длинное белое платье так шло
к смуглому лицу Галины и так разительно изменило ее внешность, что вошедший Иван
Магницкий сразу и не узнал девушку.
- А вас там ищут, - запинаясь, проговорил Магницкий, совсем не ожидавший встретить
здесь Галину. - Вас Ганна кличет, а вы тут... Извините, товарищ политрук, у меня до вас
дело.
Увидев Магницкого, Галина вздрогнула и невольно прижалась к спинке дивана. Ей
почудилось, что вот сейчас откроется дверь и с криком ворвется мать. За ней появится
отец, сурово на нее посмотрит и потребует, чтобы она шла сейчас же домой. При этой
мысли даже и майор показался ей не таким уж грозным и строгим. Галина растерянно
оглянулась. Костя ушел умываться. Ушел и политрук Шарипов вместе с Иваном
Магницким. В комнате остался только майор. Посапывая своим большущим носом, он
курил толстую папиросу, потом начал расспрашивать, что она умеет делать и чем думает
заняться, когда выйдет замуж. Галина немного успокоилась. Краснея и смущаясь, она
рассказала майору, что умеет и жать, и косить, и разводить цветы, и хорошо знает, как
надо стряпать из картошки белорусские лапуны. От ее ответов майор, как показалось
Галине, подобрел.
Вернулся Шарипов, и гости по приглашению Клавдии Федоровны уселись за стол.
Как ни старалась хозяйка развеселить и оживить это маленькое скромное застолье, но это
ей не удавалось.
Шарипов сидел как на иголках, то и дело посматривая на часы. Он с нетерпением ожидал
сообщений от Усова. Майор Рубцов, выпив две рюмки настойки, закусывал,
сосредоточенно о чем-то думая, и, изредка поворачивая голову, украдкой рассматривал
розовую от смущения невесту.
Костя с душевным огорчением думал, что, не будь здесь его угрюмого начальника, все бы
было хорошо и только он, майор Рубцов, своим мрачным видом и ледяной
неприступностью заморозил всю компанию. Рубцов, по мнению Кости, молчал и
пыжился, как сибирский медведь. Недаром и родился-то он где-то в глухой уссурийской
тайге.
Все шло совсем не так, как предполагала добрая и гостеприимная хозяйка, тяготившаяся
этой неловкостью больше всех.
В открытые окна уже вползали сумерки, и в комнате установилась скучная, давившая
гостей тишина. Только было слышно, как тяжело дышал грузный Рубцов. Со двора
доносились крики и веселый смех играющих детей. Скоро должен был уйти политрук
Шарипов. Подходило время отдачи боевого приказа на охрану государственных границ.
Наступал ласковый, прохладный осенний вечер. От прикосновения легкого ветерка с чуть
слышным звоном падали с деревьев сухие листья.
- Ну-ка, хозяюшка, налей-ка еще по одной, по последней, - неожиданно для всех
попросил Зиновий Владимирович и, взяв рюмку, поднялся. - Разрешите мне все-таки
воспользоваться правом посаженого отца и от чистого сердца поздравить молодых...
Решение их, я вижу, серьезно, но только, как и всякие молодые, неопытные люди, они не
продумали своих поступков до конца...
Рубцов замолчал и тяжело передохнул, словно на его плечах был непомерный груз;
тяжелым взглядом своих маленьких серых глаз он обвел гостей.
- По выражению ваших лиц и снисходительным улыбкам я вижу и чувствую, что вы
сейчас думаете: Рубцов, мол, пожилой и странный человек, не понимает молодости и
говорит не то, что обычно говорят в таких случаях. Скука и грусть, присутствующие на
этой в действительности невеселой свадьбе, как вы все полагаете, исходят из моего
поведения... Я молчал потому, что не хотел говорить пустых, ничего не стоящих слов.
Разве не грустно и не печально, что за этим столом нет родителей невесты? Грустно, а
нам, советским людям, еще и дико. Грустно, и это не спрячешь ни за какими красивыми
словами. Почему так невесело, почему так тяжело нам всем? Да потому, что совершено
зло! Совершено преступление! Не делайте ужасных лиц! Не думайте, что я буду обвинять
этих молодых людей, нет! Они поступили по влечению своих молодых, горячих сердец!
Тем, что они любят друг друга и будут жить дружно - а я в этом не сомневаюсь, - они
исправят зло, совершенное старшими. А над этими старшими сотнями лет совершали
преступление другие. Это иезуиты, мракобесы из ватиканских мрачных трущоб, фашисты.
Но придет время, и родители этой девушки все поймут и осудят сами себя. И время это не
далеко, оно скоро придет... Но и наши молодые ничего не продумали, ничего не взвесили!
Вот они сегодня уезжают. Все это отлично. Завтра будут в городе. Где они остановятся? В
гостинице или у товарища? Башмаки на деревянной подошве нужно сменить на
приличные туфли. Надо купить новое платье, и не одно. Потом Кудеяров хочет повезти
Галину в Москву, затем на курорт. Он хочет, чтобы человек, которого он любит,
почувствовал себя счастливым. Я приветствую это желание и в свою очередь хочу помочь
им. Вот возьмите этот ключик. - С этими словами Зиновий Владимирович вытащил из
кармана ключи и положил на стол. - Мне с супругой гродненская трехкомнатная
квартира пока не нужна. Живите и будьте счастливы, там все есть, все приготовлено... А
вот и еще один ключ - это от моей машины, она у меня собственная. Садитесь - и в
добрый путь. Вот такой мой отцовский завет!
Густой голос Зиновия Владимировича разогнал, уничтожил тягостное настроение. В
комнате стало как-то светлей, уютней. Оживились и повеселели лица гостей. У Галины
часто затрепетали темные ресницы, и она, сжимая под столом руку Кости, с радостным
чувством поглядывала на этого удивительного пожилого офицера.
Костя смущенно и неловко налил полный стакан вина и поставил перед майором, но,
поймав его укоризненный взгляд, окончательно смутился и покраснел. "Что же я, дурень,
делаю? Надо ведь, наверное, благодарить. Хоть бы Клавдия Федоровна что-нибудь
подсказала".
Зиновий Владимирович взял стакан и выпил его до дна.
Клавдия Федоровна со следами слез на щеках встала и решительными шагами обошла
вокруг стола. Подойдя к Рубцову, она белой, полной рукой обняла его за шею.
- Хоть и не любит наш Зиновий Владимирович целоваться, а я его все-таки поцелую.
С этими словами она трижды поцеловала сконфузившегося майора в щеки.
- Браво! - хлопая в ладоши, крикнул Шарипов. - Браво!
- Кто это сказал, что я не люблю целоваться? - оправдывался Зиновий
Владимирович. - Это я на людях только стесняюсь, - закончил под общий хохот
Рубцов.
Спустя два часа молодых усадили в машину и отправили в город.
Глава одиннадцатая
Кавалерийский наряд пограничников во главе с лейтенантом Усовым рысью проследовал
вдоль канала и втянулся в лес.
Встретив на развилке дорог патруль, Усов приказал всадникам спешиться и укрыть
лошадей под деревьями.
Советские радисты запеленговали работу неизвестного радиопередатчика, действующего
в разных лесных квадратах. Было видно, что нарушители кочуют с места на место и
передают шифрованные передачи. Несколько часов назад войска оперативной группы
совместно с пограничниками зонального отряда заняли все выходы из леса и начали
осуществлять его методическую проческу. Для того чтобы обнаружить радиоточку,
пришлось прочесать лесной массив в тридцать - сорок километров.
Начальнику заставы лейтенанту Усову было приказано выставить на своем участке
конные и пешие патрули, контролировать дорогу на Вильнюс и лесосплавный канал. Это
старое сооружение было построено белорусскими и польскими крестьянами. Канал брал
свое начало от пограничного озера Шлямы, окруженного девственными лесами, и тянулся
на многие десятки километров по Западной Белоруссии к Неману.
Сукальский хорошо знал эту местность. Еще будучи уланским офицером, он не раз
приезжал в имение пана Гурского и распил здесь на пикниках и охоте не одну бутылку
французского вина. Блестящий мундир офицера он сменил на монашескую сутану, но и ее
давно уже променял на черный костюм находящегося на службе у Ватикана разведчика,
которого христолюбивые хозяева заставляли творить самые грязные дела. Пользуясь
фальшивыми документами пастыря Львовской метрополии, Сукальский приехал в
Западную Белоруссию для "ревизии деятельности католических церквей". На самом же
деле он распространял брошюру Слипого "Главные правила современного
душепастырства" и другую нелегальную литературу среди отсталого крестьянства и
реакционно настроенного кулачества. Одновременно, выполняя задание иностранной
разведки, он собирал информацию о строительстве пограничных укреплений и
настроениях белорусского и польского населения. По прибытии на место Сукальский
связался с местными националистическими элементами фашистской ориентации.
После визита к Юзефу Михальскому, боясь провала, Сукальский взял надежных людей и
перебазировался в лес.
Чувствуя, что на одном месте оставаться нельзя, Сукальский, сняв радиостанцию,
двинулся по направлению к литовской границе с намерением получить помощь у
известных ему людей. Однако вскоре он понял, что находится в ловушке. Волчий
инстинкт этого матерого диверсанта подсказал ему, что он попал в железное кольцо,
которое с каждым часом сжималось все плотней и плотней.
Сукальский повернул в другую сторону и стал пробираться в глубь леса. Его
сопровождали сыновья Юзефа Михальского - Юрко и Владислав.
Пройдя метров пятьсот, Владислав обогнал Юрко, тащившего за спиной портативный
радиопередатчик, приблизился к Сукальскому и тронул его за плечо:
- Если вы хотите, пан Сукальский, идти на Вильнюс, то дорога на Вильнюс не здесь, -
тихо сказал Владислав.
- Я это знаю, - мрачно ответил Сукальский и, зверовато оглядываясь по сторонам,
спросил: - Неужели в лесу нет такого места, где было бы можно надежно укрыться и
дождаться темноты?
- Места такие есть, - сказал Владислав. - Это, пожалуй, и есть самое дикое место. Но
у пограничников собаки.
Он еще не подозревал, что лес почти окружен. Понимал безвыходность положения только
Сукальский, о чем сразу же сообщил и Владиславу. Тот удивленно заморгал глазами и
стал нетерпеливо перекладывать пустую корзинку с руки на руку.
- Тогда нам надо уходить, пан Сукальский, - в смятении проговорил Владислав.
- А если тебя по дороге схватят? - в упор спросил Сукальский. Он знал, что удерживать
Владислава нет никакого смысла: парень будет только помехой.
- Я скажу, что ходил в лес за грибами... что вообще у меня сегодня расстроены нервы! Я
поссорился со своей невестой и решил пойти в лес успокоиться...
- Но если советские чекисты не поверят тебе и упрячут туда?.. - Сукальский сложил два
пальца крестом, изображая тюремную решетку.
- Надо иметь доказательства, а их нет. Я все-таки советский служащий, лесотехник, на
хорошем счету... Но если нас всех захватят вместе и вот с этой штукой... - Владислав
показал пальцем на радиопередатчик.
Сукальский исподлобья посмотрел на подходившего Юрко и нахмурился. Владислав,
пожалуй, прав. Радиоустановку надо немедленно спрятать. Подозвав Юрко, он приказал
отнести аппарат подальше в кусты и зарыть под корневищем.
- Да вы не беспокойтесь, пан Сукальский! - сказал Юрко.
Юрко был совсем еще юноша со светлыми, кудрявыми, как у барашка, волосами, с
полными, порозовевшими от быстрой ходьбы щеками; у него были печальные голубые
глаза.
- Здесь нас никто не найдет...
- Мы всегда находимся в опасности, - мрачно ответил Сукальский.
Он подошел к Владиславу, рывком схватил его за руку и отвел к толстой, шатром
раскинувшейся ели. Прижавшись спиной к стволу, лихорадочно спросил:
- Ты хорошо знаешь этот лес?
- О-о! Отлично, пан Сукальский, - понимая его волнение, ответил Владислав.
- Как можно отсюда выбраться? Неужели нет никакого скрытого выхода?
- Попробуйте через канал, - после некоторого раздумья заговорил Владислав. -
Неприятно, конечно, но другого выхода нет. Придется ползти по канаве, по которой
осушают болото, тут совсем недалеко. Когда спуститесь в воду, поплывете у самой стены
и почти все время под водой. Юрко вас проведет до канала, а потом проберется домой...
- Хорошо, - коротко проговорил Сукальский и, выхватив из чехла острый короткий
нож, стал торопливо делать на древесной коре отметку. Ему надо было запомнить это
место. Здесь, в лесу, он спрятал важные документы. Пришлось заучивать их наизусть.
Покончив с отметкой, он повернулся и сунул нож в маленький, висевший на поясе
кожаный чехол.
- Разрешите пожелать вам успеха, пан Сукальский. Мне надо торопиться. Когда будете
плыть, обвяжите голову травой или ветками. Так раньше контрабандисты делали.
- Меня этому учить не надо... - Сукальский усмехнулся и протянул Владиславу сухую
жилистую руку. Тот крепко пожал ее и быстро скрылся в густом орешнике.
Через несколько часов он был задержан пограничниками с полной корзинкой грибов и
отведен в комендатуру.
Высокий сгорбленный Сукальский остался стоять на месте. Ухватившись за ветви ели
руками, наклонив голову, он поджидал Юрко и напряженно думал. Все, что посоветовал
ему Владислав, было малоутешительным. Как загнанный зверь, он чувствовал, что
окружен со всех сторон солдатами, и понимал, что вырваться из этого кольца будет
трудно. В памяти всплыли все ранее применяемые им в таких случаях уловки, но сейчас
ничего подходящего не находилось.
Далеко за деревьями звонко и призывно заржал конь.
Сукальский вздрогнул. Ему показалось, что в лесных шорохах, в шелесте листьев
скрывается шепот приближающихся пограничников и даже слышны их осторожные шаги.
Вот сейчас зашевелятся, раздвинутся кусты и раздастся грозный окрик: "Стой! Руки
вверх!"
Шаги действительно приближались. За кустом черемухи мелькнула фигура Юрко.
Сукальский оторвал руку от сучка, за который держался.
Робкий и смущенный вид Юрко, измятый коричневый костюм, круглые бараньи глаза
вызывали у Сукальского глухое озлобление. Больше всего Сукальского раздражала и
озлобляла безответная покорность этого красивого юноши. Стоило пообещать ему, что он
скоро будет носить мундир уланского офицера, командовать кавалерийским взводом,
драться за новую Польшу, и он, бросив учиться, слепо пошел за паном Сукальским,
беспрекословно выполняя все его поручения. А теперь, думал Сукальский, если этот
мальчишка попадется в руки пограничников, он так же откровенно и просто выдаст его.
- Все в порядке. Бегите к каналу, - прошептал Юрко. - Торопитесь, прошу вас. А мне
надо домой.
Сукальский не ответил, продолжая украдкой хмуро коситься на Юрко. Больше всего ему
сейчас неприятна была тонкая, белая, едва покрытая загаром шея юноши, с помятым,
нечистым воротничком. У Сукальского бурно заколотилось сердце. От сильного
напряжения становилось трудно дышать. Выбрав глазами место, он ударил Юрко ниже
мочки уха в шею и, чтобы не забрызгаться кровью, отскочил в сторону.
Когда замерла на лице юноши последняя судорога, Сукальский поднял труп с земли,
прислонил его к дереву, сунул в вялые пальцы нож и, согнувшись, побежал в кусты.
Спустя несколько часов пограничники нашли мертвого Юрко. Дальше розыскная собака
привела пограничников к берегу Августовского канала и там потеряла след. Под
корневищем сваленного дерева была найдена рация германского происхождения.
По глубокой водосточной канаве, заросшей мелким густым кустарником, Сукальский
осторожно прополз к каналу. Свой след он посыпал специальным порошком.
Сначала он плыл под водой, иногда высовывая обмотанную камышом голову, жадно
глотал воздух, снова плыл вниз по течению дальше от границы, с намерением миновать
посты, а там пробраться в Литовский лес. Потом он остановился и, сидя в воде, спрятался
под нависшую над берегом корягу. Он слышал, как по противоположному берегу прошел
пограничный патруль. Дрожа от холода и страха, сидел не шелохнувшись. К ночи он так
закоченел, что его тело начало сводить судорогой. Но переходить в незнакомом месте
границу он не решился и поплыл в обратном направлении. Единственным спасением
было выползти на берег и идти в Гусарское, чтобы укрыться в доме Михальского. Другого
выхода не было. Он вылез на берег, спотыкаясь и падая в темноте, в полном безразличии
ко всему окружающему, пошел через поле в село и с трудом добрался до сада Михальских.
Услышав сердитый лай собаки, Юзеф вышел в сад и столкнулся с едва живым,
промокшим, облепленным илом и водорослями Сукальским.
- Что случилось? - шепотом спросил Михальский. - А где сыновья?
- Дайте мне вина и спрячьте... Умоляю вас, - еле выговорил Сукальский. - Ваши
сыновья спасли мне жизнь, о-о! Да сохранит их господь бог!
Юзеф Михальский принес сухую одежду. Сукальский переоделся. После этого
Михальский отвел его в костел, а под утро они уже были у литовской границы. Старый
волк Юзеф знал тайные тропы. Через несколько дней он вернулся и был арестован.
Владислав, которого за недостатком улик вскоре выпустили, стал писать высшим властям
жалобы, всячески стремясь выгородить отца и запутать следствие.
Вечером Усов вызвал старшего наряда Сороку в канцелярию штаба и приказал:
- Доложите подробно, как несли службу на посту номер шесть.
- Да я уже, товарищ лейтенант, докладывал товарищу политруку, - ничего не
подозревая, бодро ответил Сорока.
- Доложите еще раз начальнику заставы. Расскажите все от начала до конца, как
заступили и как сменились.
- Да по-обыкновенному, товарищ лейтенант! Пришли, заняли пост, залегли... с
Юдичевым. Трохи полежали в одном месте, потом пошли в другое, там посидели...
- Посидели, полежали трохи, - багровея, проговорил Усов. - Какую боевую задачу
имеет пост?
- Смотреть за каналом и за ближайшими дорогами. - Повернув недовольное лицо в
сторону, Сорока добавил: - Да какая там боевая, товарищ начальник, в тылу... Кроме, як
бабы сельские полощут белье да голяшками сверкают с утра до ночи, там и смотреть не на
что. Ну, ночью туда-сюда, а днем сидеть тошно.
- Так ты, наверное, не службу нес, а смотрел, как бабы юбки моют?
- Конечно, смотрел, - ухмыляясь, ответил Сорока. - Глаза ж у меня подходящие, ну и
смотрел...
- Не годятся твои глаза, чтобы нести пограничную службу. Сегодня посылаю рапорт и
отчисляю тебя в другой род войск!
- За что, товарищ лейтенант? - Сорока часто заморгал, предчувствуя, какой позор
обрушится ему на голову, когда он изменит адрес и пошлет письмо невесте Варваре,
бригадиру одного кубанского колхоза, молодой, разотчаянной девушке. Сорока гордился
своей службой на границе, рассказывал о подвигах пограничников, сочиняя и выдумывая
их по всякому поводу. На заставе это был самый первый балагур, сказочник и фантазер.
Недавно он послал своей невесте фотографию. В парадной форме он выглядел таким
молодцом, что привел, как писала Варя, в восхищение всю бригаду. И вот теперь
начальник заставы прямо заявил, что отчислит его в другую часть. Что же с ним будет,
как станет смотреть он в глаза товарищам, а главное - Варваре?
- За что, товарищ лейтенант? Ну, ежели эти самые бабы полоскают, то даю вам честное
комсомольское, что и очей своих больше не подниму...
- Плохие твои очи, товарищ Сорока. Они сегодня диверсанта проглядели, нарушителя,
такого врага, что...
- Этого не может быть, товарищ лейтенант! - словно подстегнутый, вытягиваясь в
струнку, проговорил Сорока, ошеломленный сообщением Усова.
- Прозевали! Да, да, прозевали, просмотрели! Забыли устав. Забыли, что на границе нет
второстепенных и главных участков, а есть служба, дисциплина и точное выполнение
приказаний. Вам молодой пограничник Юдичев говорил, что это тоже важный пост, а вы
убеждали его в обратном, чего вы, как старший наряда, не имели права делать! Вы, вы его
должны воспитывать и дисциплинировать, а получается наоборот. Под носом у вас плыл
нарушитель, а вы где были? Ходили с места на место и на деревьях воробьев считали!
- Больше этого никогда не будет, товарищ начальник заставы. Я согласен перенести,
перетерпеть любое наказание, только никуда не отправляйте меня!
- Поздно! Сдайте оружие. Получите пилотку и приготовьтесь к отъезду, - твердо
заключил Усов.
Вернувшись из канцелярии, Сорока долго ходил по казарме из угла в угол, вздыхал,
мучился. Несколько раз открывал сундучок, перебирал знакомые вещи. Попадавшиеся в
руки письма бригадирши Варвары обжигали ему руки, он запихивал их на самое дно и с
треском захлопывал крышку. На Юдичева смотреть не мог, отводил глаза в сторону. Тот
тоже молчал. Оба чувствовали, что надо поговорить, но не знали, с чего начать.
- Меня, слышь, Юдичев, отправляют...
- Куда отправляют?
- Учиться... на курсы, - сам не зная почему, брякнул Сорока.
- На какие такие курсы? - удивленно и недоверчиво спросил Юдичев. - Я бы тебя к
чертовой бабушке послал, а не на курсы. Проморгали на посту. Ты все...
"второстепенный"... "в тылу"... Эх!
- Сам понимаю, что проморгал. Вот за это меня и отправляют в другую часть, - хмуро и
подавленно признался Сорока, чувствуя, что у него начинает першить в горле.
- В другую часть? - спросил Юдичев. - Значит, совсем с нашей заставы? А меня как
же? Ведь вместе были на посту.
Юдичеву неловко было перед товарищем: себя он тоже считал виновным, да и наказание
казалось очень тяжелым. Уехать из части, с которой сжился, не легко.
- Ну что ж, что вместе были. Я старший наряда, значит, за все ответственный. А тебе
что? Ты молодой боец. Вызвал тебя начальник, пропесочил - и концы в воду. А мне,
брат, выдирай на голове чуприну. Что я домой напишу? Переведен в другую часть? А за
что, дорогой товарищ Сорока, вы удостоились такой чести? И как еще там примут
голубчика? Ну, скажут, куда нам такого спихнуть? Валяй каждый день на кухне барабулю
чисть, бачки выскребай, в казарме пол натирай... Таковский! Да разве, скажут, можно ему,
разгильдяю, после этого какой-нибудь пост доверить? И не посмотрят, что у Сороки два
поощрения было. Возьмут да еще и в газете какой-нибудь пропечатают. Сраму для меня
будет на всю страну. В колхоз и глаз не кажи. Там у нас такие девчата, засмеют и до дыр
пальцами затыкают. Хана мне, Юдичев! Варвара на такого и глядеть не захочет. Если бы,
начальник заставы, товарищ Усов, вы знали, что со мной зробили. Э-эх!
Сорока сел на койку и опустил голову. Однако он глубоко ошибался, думая, что начальник
заставы не знал о его положении. О переписке с бригадиршей знала вся застава. Не раз
Сорока в приливе нежных чувств читал вслух письма и показывал фотокарточки. Усов
вполне сознательно объявил ему свое решение, заранее зная, какое оно будет иметь
воздействие. Весть о том, что Сороку отсылают с заставы, быстро разлетелась по всей
казарме.
- Ты к политруку сходи, - посоветовал повар Чубаров.
- А зачем ему ходить к политруку? - вмешался Бражников.
На заставу Бражников прибыл недавно из госпиталя и имел медаль "За отвагу",
полученную в боях за Халхин-Гол. Несмотря на короткий срок пребывания на заставе, он
был назначен командиром отделения и всей своей степенностью бывалого сибиряка,
разумностью суждений и строгой дисциплинированностью быстро завоевал всеобщее
уважение.
- К политруку ходить нечего и не положено это по уставу. Раз начальник заставы принял
решение, значит, он нашел нужным его принять. Товарищ Сорока комсомолец, так мы
обсудим его поступок на комсомольском собрании и тоже примем решение. Пригласим
начальника заставы, и он нам как член партии выскажет свои соображения и объяснит,
почему решил так, а нам всем полезно будет послушать и каждому подумать, как лучше
нести службу.
Слова Бражникова произвели на Со
...Закладка в соц.сетях
